77-80 Москвее некуда. Позитивные НЕ

           МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

Да, по-настоящему умных людей не так уж и много.  Мысль прозрачная.
Не это меня заставило насторожиться.  А вот что!
Среди ответивших «правильно», среди заметивших подвох  за всё время наблюдения не нашлось ни одного (0) представителя мужского пола.  Только девочки.
Мужики, я уже давно призадумался, советую и вам.
А утверждается, что мошенники чаще обманывают женщин.
Я посмеиваюсь и зачитываю сейчас последний абзац вслух.
И вот сиюминутный комментарий моей жены Марины
(она, в своё время, попала в те два-три (2-3) десятка (10)):
- «Женщины не сдерживаются, рассказывают, признаются, жалуются, предупреждают. А мужчины, ну никак не хотят выглядеть лохами и болванами.
Гордыня не позволяет. Предпочитают помалкивать».   

                77-80 Москвее некуда. Позитивные НЕ.


                77 Москвее некуда. Не судите строго.

Вот уже несколько месяцев,  заканчивая очередной сеанс материализации воспоминаний,  я откладываю свой потрёпанный синий блокнот в сторону.
Его место, слева от клавиатуры занимают то другие тетради, то деловые бумаги,
то какие-то бытовые квитанции.  Я ведь занимаюсь отнюдь не только нашим с вами текстом.  Но каждый  раз (1), вновь открывая свой бесконечно  (;) длящийся файл,
я снова достаю «кораблик» из секретера.  И каждый раз, прежде чем посмотреть «страничку для сегодня», я вижу белый авантитул  с весьма корявым рисунком.
Если  с пристрастием рассматривать всевозможные мои  учебные табели и справки об успеваемости,  коих у меня,  не знаю уж к счастью, или несчастью, существенно больше нормы, то многие оценки вызывают недоумение.
Иногда они, учитывая моё отношение к предмету, кажутся незаслуженно завышенными, иногда, наоборот, плохо вериться в то, что по определённым дисциплинам  мне могли  поставить «четыре» (4)  или, даже, «три» (3)
в четверти (1/4),  в году или на экзамене.   
Все мы знаем, что оценки, почти в ста процентах (100%) случаев определяются
не только уровнем подготовки.   Они, скорее, отражают общие обстоятельства.
Они целиком и полностью зависят от ситуации.
Я уже рассказывал вам о некоторых моих экзаменах, и, поверьте,
что у меня в запаснике ещё немалое количество соответствующих анекдотов.
Я ведь не пишу здесь сценарий для СТЭМ (студенческого театра эстрадных миниатюр).  Самое смешное и достойное, конечно, всё равно расскажу, не сдержусь.
Но в соответствующие моменты.  И уж я-то, конечно, помню и понимаю, почему
в тех или иных графах у меня тот или иной балл.   
И только одна (1) единственная (1) моя оценка вызывает у меня неподдельное изумление.  Моя «пятёрка» (5) по рисованию в школьном аттестате. 
(На всякий случай - сейчас данный предмет называется шире - «ИЗО».)
Дело в том, что я никогда в жизни не умел рисовать.
Конечно, в раннем детстве я увлекался танками и кораблями и
пытался их изображать.  Но уже в «начальной» (помните, как я в  самом начале повествования называл свои школы; впрочем, и в государственных реестрах,
те мои четыре (4) класс официально назывались «начальными»), глядя на рисунки своего одноклассника и близкого друга Вовки Орлова, отчётливо понял, что изобразительное искусство «не моё».   У Вовы папа был художником и дверь-в-дверь
с их комнатами на первом (1) низеньком этаже пожилого дома  находилась его мастерская.  Выстроено – создано, определённо, специально для него, помещение было весьма простым, но, одновременно, оригинальным способом.
Для этого каменщики  заложили с двух (2) сторон большую арку, когда-то служившую въездом во внутренний двор.  Позже моё окрепшее логическое мышление подсказало, что Орлов – старший, был, по всей видимости,
художником известным. А тогда я просто иногда попадал в умно перестроенные   
ворота и мне там нравилось. Кажется, Володя тоже стал хорошим художником.
Оценка моя по рисованию, впрочем, перекочевала в аттестат из результатов
за восьмой (8) класс, то есть уже из школы, которую я называю «любимой»
(что, конечно, не отражено в государственных  формулировках). 
И от этого моя «ИЗОгадка» только усложняется.
Во-первых (1), рисовал и чертил в то время и дальше я всё реже и реже.
Во-вторых (2), способствующие высокому баллу отношения с соответствующим преподавателем или преподавателями (даже этого я не помню) никак не могли сложиться. Вот только один (1) эпизод из моего тогдашнего поведения, и он именно
с урока по рисованию.  Уже сорвав урок, мы продолжали активно развлекаться.
Я вместе с друзьями соорудил у дверей  башню из нескольких табуреток и стульев, отошёл в противоположный конец класс и швырнул в неё свободным предметом мебели.  Обрушение произошло как раз (1) в тот момент, когда в аудиторию вернулась учительница вместе с призванной на помощь директриссой.
Возможно, моей заступницей была наша классная руководительница, Виола Ивановна.  Мало кого из преподавателей даже в своей любимой школе я помню
по именам. И её имя сохранилось, скорее по негативным причинам.
Все три (3) года, проведённые мною в её классе прошли в обстановке непрерывного активного конфликта с ней.  Конечно, и моего личного (я был злостным нарушителем дисциплины), но скорее общего. Класс не принимал её и был практически неуправляем.  А она не могла проявить нужную твёрдость, часто срывалась на истерики, чем только усугубляла ситуацию.
Мы же, негодяи, чувствуя её слабость, просто третировали её.
И я был среди лидеров.
Она же, выгоняя меня чуть ли не каждый раз (1) из класса, тем не менее   
на всех собраниях неизменно повторяла:
-«Мальчик любит учиться».
И ставила мне «отлично» (5) по своим географии и астрономии.
Мы ведь не были полными идиотами, что-то видели, понимали, но…
Ограничусь лишь одной (1) историей.  Я часто рассказываю её, 
ещё чаще вспоминаю.  Так часто, что мне кажется, что я уже не раз (0)
записывал, и даже публиковал её. 
Будем считать, что это существенно задержавшиеся извинения.
Уже студентом и большим «крутышкой» я как-то попал на вечер выпускников.
(На подобных мероприятиях я бывал только три (3), нет, четыре (4) раза (1),
и всегда только в этой, любимой школе.)
В столовой, чудесным образом превратившейся на один (1) вечер в кафе
с весьма богатым ассортиментом, сразу был усажен за стол самых,
что ни на есть, засветившихся рож разных выпусков.
Пошли мемуары.  О первых (1) любовях. Об известных девчонках
диаметрально противоположной категории.  О прогулах. О драках.    
О невероятном голе моего друга Володи Агеева (читайте мой рассказ
«Удар скорпиона»).  О первых гитарных и творческих опытах.
Круг всё множился. То мы по очереди пели, то хором смеялись.
Но слышно было и ещё один (1) стол. Там собрались большая компания
дам бальзаковского возраста. Они тоже веселились от души.
Кое-что долетало и до нас.   Их выпуск праздновал юбилей.
Четверть века. (1/4;100).  Заглавной темой  была их необыкновенная,
замечательная, добрая и мудрая классная руководительница.
Они сокрушались, что она заболела и не смогла присутствовать, клялись, что назавтра всем скопом отправятся к ней домой, и с восторгом вспоминали походы, волейбольные матчи, откровенные разговоры и всё, всё, всё.
Создавалось впечатление, что эта фея была свидетельницей на всех их свадьбах
и крестной матерью всех их детей.
Мы переглядывались недоумевая. Что же это за ангел  во плоти из нашей школы.
Наконец, я не выдержал и подошёл  к их сдвинутым столам с поздравлениями
и прямым вопросом.  Девочки  (помните, когда-то школа была чисто женской)
оказались первым (1)  выпуском Виолы Ивановны.   
Впрочем, я ведь о рисовании.
Поэтому.

         РИСУНКИ НА ОКНАХ. 
    (Начало января 74.)  Песня.
Окна автобусов, окна трамваев,               
Тёплая летопись зим холодных.               
Строчки, рисунки просятся сами             
Остановиться на белых полотнах.            
Маленький мальчик рисует лошадку,      
Вот он расплакался – вышел верблюд.    
Кто-то кому-то признался украдкой,          
Тёплыми пальцами вывел: «Люблю».    

Просто печатаем обе ладони. –
Здравствуйте люди. Какие новости?
Всё-таки отыскался подонок
И приписал неприличное слово.
Кто-то приклеил счастливый билетик.
Делится, добрый,  со всеми удачей.
Кто-то вдруг вспомнил, взгрустнул о лете,
Солнце рисует, как счастья печать.

Всё принимающими томами
Книга для всех катит по линии.
Люди, пишите на окнах трамваев.
Только хорошее дарите инею.
Будет любим тот, кто внял моей просьбе.
Счастлив тот будет, чей радостный след.
Славен тот будет, кто пальцы морозя,
Пишет стихи для людей на стекле.

Помню, я пел её тогда, уже для всей, объединившейся столовой.
И в предпоследней строчке самодовольно, как я это делал почти всегда,
вместо  «славен» спел «Славой».   
Но замена одного (1) слога, да ещё самим автором, вполне допустима.
А по большому счёту, я не допускаю нескромности.
В песне, несмотря на название, я нигде не рисую, только пишу стихи.
И, конечно, когда я, с позволения сказать, рисовал свою карикатуру
на самом первом (1)  чистом месте в своей тетрадке, то вовсе не рассчитывал 
на какие-то похвалы. Более того, я даже не собирался её широко показывать.
Несмотря на всю изначальную респектабельность и импозантность, блокнот –
всего лишь рабочий черновик.  Я вообще не очень аккуратно обращался с ним.
Как-то он развалился, и я наспех  приклеил обложку скотчем.
А сейчас, спустя годы, вдруг обнаружил, что присобачена она неправильно.
По невнимательности я  обложку перевернул.  Пусть так и остаётся.
Но я уже давно мучаю  и вас, и себя этим дурацким изображением.
Пора уже  обнародовать его.  Я его уже сфотографировал, но пока  описание.
Стилизованное изображение Москвы: овал окружной с подписью МКАД,
с книжкой – зданием  бывшего СЭВа (совета экономической взаимопомощи),
неясно какой  башней московского Кремля и высоткой на Отшельнической, расположенных, естественно, не точно, сжимает в своих объятиях  полностью заграбаставший  город огромный спрут – семиног (7).    
И подпись.  «Моя записная книжка». 
Метафора очевидна. Да и метафора ли?
У моего блокнотика, уже уходящего  за кулисы текста образовалось
(по названию конторы «Судоимпорт») ещё одно (1) сокращённое имя.
Я вставляю его в названия сопровождающих работу файлов.
СУДИМ.  Улавливаете - не судите меня.   
Никак не предполагал, что моя «калямаляка», приведёт к таким обширным,
разноплановым, а главное, продуктивным объяснениям и оправданиям.
Воистину, нет худа без добра.

                78 Москвее некуда. Нет, не вспомнил.

А тогда, страниц так сто сорок (140) назад всего-то и хотелось сказать,
что я имею моральное и информационное  право изобразить нечто подобное
и на карте США.  Но, конечно, не буду, учитывая современную общеполитическую обстановку.  Поймут ведь неверно. 
Штаты (так сложилось) почти не уступают Москве по количеству учётных записей.
Но мне-то хотелось зацепиться за некоего исключительно  яркого «возвращенца». 
Ретранслировать вам, по-доброму отредактировав, зачастую, нецензурный негатив,  пухлый сборник его анекдотов – былей.
И уж точно не могу отказать себе в удовольствии повторить за ним его
не гладкий и гадкий слоган.
- «Тогда самое дерьмо из нас уехало, а теперь самое дерьмо из тех возвращается».
Здесь, десятки раз (10;n) уже столкнувшись с патологической обидчивостью обозначенной категории людей, вынужден напомнить: то, что мне понравилась   
формулировка, не значит, что я согласен с сутью.
Я имел полное право зацепиться. Ведь он прицепился ко мне тогда в парке культуры как… да не существует такого цепкого репея!
Но с того времени (я имею в виду внутреннее время текста), вы в курсе, много чего произошло. И как-то сама собой то и дело всплывала эмигрантская тема. 
Ну чем не самоорганизация текста.
Сплошная синергетика.  Кстати, конспект книжки  Хакена с тем же названием впервые (1) появляется  у меня именно в «судиме», ну куда от него денешься.
Книжечки (все его) так себе. Профанатор.  (Профессор - фанат!?).    
Тем, кто заинтересуется вероятной разумностью хаоса, рекомендую Пригожина.
Принял я решение – ничего нарочно про эмиграцию не вставлять.
Она и сама проникнет – влезет.
Своё возьмёт. То есть, в данном случае, даст.
А ведь я тогда его  не вспомнил.  И всё, что якобы знаю о нём, на самом деле знаю только с его слов.  Он умный, он подозревал.  Поэтому, в доказательство,  сразу напомнил мне один исключительный случай.
Наверное,  осень шестьдесят восьмого (68).   В большом фойе между комитетом комсомола и наглухо закрытым актовым залом праздничные танцы.
Играют ребята из архитектурного с каким-то политически грамотным названием, возможно, псевдонимом на один концерт. Играют неплохо и неплохое,
но я-то уже что-то делаю сам, и теперь мне не хватает западных клише.   
И вдруг Руслан (вот кого внешне представляю отчётливо, но имя… известный дефект моей памяти: с большим трудом ставить рядом фамилии и портреты) втаскивает меня через сцену в тот самый запертый главный зал института.
На сцене и рядом в сумме (греческая сигма)  вряд ли больше десяти (10) человек,
от силы дюжина (12).   Здесь одна (1) из первых (1) «спевок» «Скоморохов».
И как раз (1) я знаю, что точно не первая (1).  То ли утром, то ли накануне
они уже встречались в зале редакции «Известий».
Известно мне об этом совершенно случайно.   Там работает мама моего
дворового друга, к тому же ещё недавно поступившего в наш ВУЗ.
Тогда я и не подозревал о том, что сейчас считается непреложным фактом
в моём, довольно широком окружении. 
Судьба назначала меня «сопричастным» гораздо чаще  принятой для обычного человека нормы.  Неплохо выразился, характеризуя данный феномен,
некий мой знакомый Дима Т.  (Кстати, не очень-то умный, и не очень-то приятель.)
- «Слав, от твоих рассказов фигеешь два (2) раза. Сначала, когда их слушаешь,
а потом, когда убеждаешься, что всё это правда».
Честно говоря, я и сам частенько фигею.
Так вот, мой юбилейный, парковый, заграничный, встреченный, узнавший
и приставший, оказывается и впустил ребят в зал (у него были ключи),
более того, он  был ответственным за проведения вечера от комитета комсомола.
Несомненно, он присутствовал в нашей десятке (10) – дюжине (12),
но я только сделал вид, что помню.      
А вы обращали внимание, что активные комсомольцы отъезжали даже чаще рядовых.  Вот и жена моего главного там друга была комсоргом.
И если бы года за три (3), даже за два (2) до отъезда, кто-нибудь решился заговорить с ней на подобные темы, то, определённо, не обошлось бы без скандала.
Мой старинный новый знакомый  был прирождённым активистом.
Как выяснилось, он, несмотря на совсем недавнее возвращение к родным пенатам,  был и одним (1)  из организаторов празднования.   Вроде бы даже частично  спонсировал мероприятие.  Поэтому он очень уверенно тащил меня в сторону Зелёного театра.  Он много раз слышал песенку в неофициальной обстановке,
и теперь твёрдо вознамерился оформить спустя долгие годы официально легитимность гимна (текст смотрите выше).   
Грехи мои давно забыты, убеждал он.
А заслуги будут высоко оценены.
Что ж, мне и самому тогда ещё хотелось зафиксироваться.
Может быть, даже, и нос кому-нибудь утереть. (Несколько сотен (100) носов.)
И всё-таки «тащился» я неохотно, с трудом. 
Вдруг (присутствовавшие  помнят) в театре вырубился свет, а спустя буквально десять (10) минут налетела  мощная гроза.
А стоит ли удивляться грозе двадцать восьмого июня (28.6.), да и с электропитанием сложности могли возникнуть  из-за повышенной  влажности.
Но я уже начал задумываться о деятельности моего строгого ангела – хранителя.
С тех пор (и с тех, и с других, и  со сравнительно недавних – со всех тех пор)
многое изменилось.  Был и ещё серьёзно организованный юбилей.
И уже не нашлось людей, предупредивших и пригласивших меня.
Впрочем, думаю, это я не нашёлся. Как раз тогда мы только что сменили адрес.
Но могли же проявить некоторое упорство…
На самом деле, справедливо – я ведь тоже не вспомнил вовремя.
Зато потом, месяца через два (2)  произошло вроде бы простенькое, но странное      
по сути событие.  К  годовщине была издана весьма красивая книжка со стандартным  набором глав. История Факультеты. Кафедры. Значимые люди.
Все выпускники с красным дипломом.  И т.д. и т.п.
Тираж, тысяча (1000) экземпляров невероятно мал даже для нашего крохотного института. Предназначалась она для раздачи, как раз (1) тем самым vip – персонам, из чьих имён в основном и состоит текст книги.
Могу вас уверить, что тех,  кто достоин такого подарка много больше тысячи (1000).
По крайней мере, на порядок (;10). 
Мне пришлось потом столкнуться с обиженными, что их обошли.
Были и пытавшиеся как-нибудь раздобыть книгу, но она не продавалась 
ни  в магазинах,  ни в принципе. 
Я, абсолютно резонно, в ней не упомянут.  В изданиях такого рода не предусмотрены соответствующие рубрики.  Но именно мне-то её как раз (1) и вручили. Прислали по почте. Нашлась возможность.
Я вовсе не собираюсь петь себе дифирамбы, и, признаюсь, расцениваю подобное вручение, как приз за достижения со знаком минус ( - ).
И, всё-таки, следует отметить, что если это было коллегиальным решением,
то такая комиссия, несомненно, обладала всеобъемлющей информацией и высочайшей компетенцией.
Если же это частная инициатива, то такому человеку нельзя отказать в порядочности и проницательном уме.
Наконец, если просто случилась ошибка, то ошибка, определённо, знаковая.
А вот до пятидесятилетия (50) наш институтик совсем чуть-чуть не дожил.
Поглощён, проглочен с потрохами огромным молодым и прожорливым хищником.
Гимн наш, да нет, тот мой текст, морально устарел.
У меня сразу автоматически стали появляться строчки реквиема.
Но нахальный внутренний голос упорно требовал переключить тумблер акцентов.
И последующие события подтвердили: к месту, скорее частушки или куплеты.
Такие строчки тоже выскочили.  А музыка оказалось на редкость адаптивной.
Не знаю уж, как это оценивать. Но талант-то Костин несомненен.
Ладно, что-нибудь обязательно напишется. Тогда и выставлю на ваш суд.            

Помните, недавно я немного пофилософствовал о сути времени.
Упоминались и «стрела», и «внутренний параметр», и «полный объём»,
и «эффект присутствия».  Необъятная тема.  Великолепная побудительная
причина для красивых и вовсе не пустых слов и мыслей.
Повод для захватывающих обобщений и фантазий.
Но мне  гораздо нужнее и важнее здесь простое, приземлённое, знакомое  всем.
Прошлое никогда не отпускает.   
Оно всегда находит способы…  Подсылает свих гонцов и шпионов.

В темноте юбилейная тусовка загрустила и потекла ручейками  в сторону
главного «входа – выхода», теряя  у каждого  ярко освещённого прилавка
мощь и единство коллектива.  Моё направление противоположное.
Но неожиданный мой сегодняшний компаньон и собутыльник, похоже,
и не собирался заканчивать общение. 
Пристал как банный лист.
Он как раз (1) рассказывал о нашем совместном посещении Кадашевских бань, несколько пугая меня своей осведомлённостью. 
Нет, он не был со мной в этих самых банях в один (1) из сентябрьских вторников тысяча девятьсот шестьдесят девятого (1969) года, когда я узнал, что смерть поселилась у меня на спине.  Тогда мы с Гошкой оказались там первыми (1) посетителями почти случайно. Именно Гоша наотрез отказался парить меня,
и, чтобы я не отвертелся, сам позвонил моей маме.
Уже  через несколько дней меня начали облучать, а вскоре, по принятому у них графику положили на операционный стол.
Ну, скажите на милость, как здесь обойдёшься без ремарок и вставок.
Первое (1): в дальнейшем я только нарушал и нарушаю врачебные графики, каждый день увеличивая «срок дожития» (если этот термин здесь применим)
с таким диагнозом.
Второе (2): Гоша тоже сейчас за границей, но недавно, думаю, не навсегда,
и  не в одном (1) из облюбованных «русскими» мест.  И не в США.  И не в Канаде.
Но, чёрт возьми, он ведь, действительно, русский.
И, тысяча чертей, так близко от дёргающих со всех сторон и всех времён меня адресов.
Мой спутник даёт мне шанс. Кадаши не были моей дежурной парной.
Я бывал там всего несколько раз (n) – неужели не идентифицирую. 
Но тут он сбивает меня с мысли, и озадачивает новым неожиданным набором.
Его, как будто совершенно не расстроил «конец света» и тот факт, что ему не удалось стать моим концертным директором.
Совсем иное, и многое, интересует его гораздо больше.
Он привёз мне  разноцветный букет сообщений из Сан-Диего.      
Хочу предупредить, что сейчас намечается очередной заезд на территорию
«кино для взрослых».  Но что же делать – без таких экскурсов не будет полноты.
Я уже признавался, что порой мне  затруднительно общение  даже
с симпатизирующими,  вполне безопасными и по-своему любящими меня
людьми из прошлой жизни. 
В Сан-Диего он слышал один (1) весьма зажигающий рассказ обо мне.
И у него есть общий вопрос: по-прежнему ли я также раскованно  и рискованно
веду себя с противоположным полом.  Он протягивает мне письмо, извиняется,
что не сдержался и прочёл его.  Как это мне всё сходило с рук.

                79 Москвее некуда. Не проходите мимо.

- «Не всё».  Коротко напоминаю я.
Нет, он и не думает меня как-то порицать.
Просто за рубежом такое не позволительно даже с проститутками.   
К тому же он всегда был против оплаты подобных услуг.
Я настораживаюсь. Что он может знать о моих жизненных обстоятельствах.
Да, похождения мои частенько становились достоянием гласности.
Но жизнь моя состояла отнюдь не только из похождений.
Было и иное, и мне бы не хотелось некоторые вещи обсуждать.    
Наконец,  он конкретизирует (мы на подходе к Андреевскому мосту).
Его интересует, хожу ли я  купаться ночами.
Под фонарём я читаю милое письмо, и облегчённо  выдыхаю.   
Вполне, кстати, безобидный случай.
Появляется возможность выполнить одно из обещаний читателям.
Там, наверху у меня:  «посещения парка и Нескучного сада, как правило, имели разнообразные и весьма увлекательные продолжения. И тут я  теряюсь при подборе музыкальной иллюстрации к тексту. О соответствующей песенке (или песенках) будет объявлено несколько позже. Обязательно объявлено и обязательно вставлено». 
Объявляю и вставляю.
 
     НЕ ПРОХОДИТЕ МИМО.
             (4.8.84) Песня.
                1.
Итак, начнем, сначала будет проза.    
Противно говорить об этом в рифму.    
С вечерней смены, возвращаясь поздно, 
Я повстречал на набережной нимфу.      
Итак, она купалась нагишом            
И я, конечно, мимо не прошел.         
Недаром это слово "голышом"
Рифмуется со словом "хорошо".
                2.
Одна из куколок, достойных приза.
Нет восемнадцати, но, право слово,
Такая, что любая экспертиза
Признает ее зрелой и готовой.
Но, в общем, эти строки не сюда,
Здесь будет все, не будет здесь суда.
Итак, она купалась нагишом
И я, конечно, мимо не прошел.
                3.
Есть у меня один смешной приятель,
Меня он кличет старым крокодилом.
Я в жизни кличек не привык бояться,
И эту принимал с улыбкой милой.
Он прав, как настоящий крокодил
Я очень точно снизу к ней подплыл.
Она купалась, пробуждая пыл
И я, конечно, мимо не проплыл.
                4.
Потом, конечно, мы меняли позы.
Дуэтом мы сыграли, как по нотам.
Вставало солнце, было уже поздно
Звонить домой, ссылаясь на работу.
Теперь скажу без тени хвастовства:
Я шесть часов ее не одевал.
Она купалась, я ее купал.
Я рад, что эту ночь я не проспал.
                5.
Признаюсь, что в разнообразной жизни
Бывал измучен я, бывал в запое.
Случалось, среди жизненных коллизий
Я не всегда партнерши был достоин.
Но в случаях таких, ах, если б мог,
Поставил бы я личное клеймо.
Она купалась - рядом бойкий мост,
Но только я спустился, я всерьез.
                6.
Я гарантирую и качество, и школу!
Кто ляжет с ней, тот мне обязан ставить!
Я подарил ей ощущенье пола.
На это все еще способен Слава.
Я выбрал тело среди прочих тел.
Не промахнулся я, не пролетел.
Итак, она купалась нагишом
И я, конечно, мимо не прошел.

Она там. Была замужем, но сейчас работает секретаршей  у заинтересованного
в ней босса, и полностью счастлива.
Он здесь, выполнил приятное поручение и проставляется, так как полностью согласен с песенкой.
Мы проходим с ним до обрывчика череды бетонных плит.
Песок уже давно превратился в грязь.
Да и в такую воду я не полезу.
Здесь. Мы смеёмся.
Моя подмоченная репутация немного подсушена. 
На каждом углу работают ночные поилки. Такого в Америке тоже нет.
Я знаю о нём, кажется, всё. Одно (1) время он даже учился в группе с моим ближайшим до сих пор другом. Но так и не вижу его в старой Москве. 
Меня, правда, не очень-то и волнует данный факт. Ведь его отъезд пришёлся на начало семидесятых (70), когда Леонид Ильич разрешил-таки воссоединяться.
А я давно уже решил не мучить свою память детализацией  именно этого периода.
Хотя как раз (1) некоторые исчезновения людей из моей жизни (особенно эмиграция
Лёшки Босого, так он сам себя сейчас называет, запомните это имя) запечатлелись.
Вторая (2) гроза гонится за первой (1). Мы залетаем в дружеский павильончик.
Хозяева здесь армяне и всё здесь напоминает  так полюбившиеся мне кафе – шантаны Еревана.  Ребята скучают вдвоём (2) под навесом.  Один (1) наш, местный,  второй (2) их – так положено, так по понятиям. 
Но и тот, и другой мои добрые приятели.
Армянин, выпускник университета, математик, не скрывает, что в Москве транзитом. Его направление – США, Калифорния.
Я его любимый посетитель.  Из всех, с кем он общался в нашем центральном, престижном, образованном районе, я единственный, кто знает, что такое «свёртка»
и «клика».  А тут ещё и рассказчик из такого зовущего Сан-Диего.
Тут появляется письмо номер два (№2).  Он определённо всё распланировал заранее.    
Он ни о чём не хотел говорить днём при ребятах (господи, они же с его потока), которые назначали мне встречу в «Кирпичах» (знаменитая пивная) и усадили нас рядышком.
Я читаю и вспоминаю.   
С автором письма я знаком только заочно. Мы даже ни разу (0) не разговаривали по телефону. Но, в нашем случае, это не играет ни какой роли.   
Пенка  рос совершенно обычным московским мальчишкой.  Добрый, весёлый.
В меру драк. В меру троек (3).    Выделялся, пожалуй, лишь умением рисовать.
Причём, не просто рисовать.  Уже в младших классах он считался мастером смешных  карикатур и  комиксов, порой длиною в целую тетрадь.
Десятилетка (10) пролетела почти незаметно.   Он то делал уроки, то рисовал стенную газету, то катался на лыжах со старшим братом.
Легко поступил в архитектурный, и всё уже катилось к небольшой, но крепкой карьере, как и принято было  испокон веков в их семье.
Но случилось иначе.  В тысяча девятьсот семьдесят четвёртом (1974), совсем мальчишкой, перед самым дипломом, ему пришлось уехать из страны.
Тут впору поговорить о его семье и фамилии.
Фамилия его была совсем не русская, но и не одна (1) из ожидаемых сейчас вами.   
Финская она была.  Петербуржская семья поданных Российской империи  потомственных железнодорожников  уже было начала необратимо ассимилироваться, пошли смешанные браки. Но рождались только сыновья
и фамилия не исчезала.  Отец Пенки познакомился со своей будущей женой
в самом конце  войны  и, пожалуй, был готов сменить фамилию на её – русскую.
Дело  в том, что несмотря на то, что и он и дед Пенки  были офицерами наших железнодорожных войск, фамилия всё-таки чуть-чуть мешала.
Тут произошло одно (1) из весьма понятных чудес. Жена сообщила ему, что её распространённая русская фамилия ничего не значит.
На самом деле, она почти чистокровная финка. И в соответствующих органах, конечно, известно об этом.  Что делать, в конце концов, он и не метил высоко.
Таким образом, Пенка и его старший брат были по крови финнами с финской фамилией. Но вот им-то как раз (1) это никогда не мешало.
И воссоединяться им в Финляндии было абсолютно не с кем.   
Ищите, как говорится, в другом месте.
В МАРХИ (Государственной академии) во все времена  высоко ценилось
творческое начало.   Быстро были замечены и Пенкины таланты.
Собственно, он их и не скрывал.  Постоянно участвовал в самых разнообразных мероприятиях.  И угораздило его однажды выставить среди других  своих разножанровых работ некую инсталляцию. (Выставил инсталляцию – тавтология какая-то  получается, хорошо хоть «выставка» не втёрлась.)    
Можно даже сказать, что он и автором этой работы не был.
Да, и работать совсем не пришлось.
Просто, оформляя выделенный ему угол, он вдруг отчётливо увидел, где она должна висеть.  Называлась инсталляция «Шинель деда».
И представляла собой  крепенькую ещё, сшитую из дорогого офицерского сукна шинель деда, полковника в отставке, фронтовика, о чём и свидетельствовали орденские планки.  Пенка  элементарно перевесил её с квартирной вешалки
на специально вбитый в стену импровизированной галереи гвоздь.
Он очень любил деда и гордился его военным прошлым.   
Никто как-то и не зацепился, по началу,  за «скандальную» деталь.
Из кармана геройской шинели торчала уполовиненная (1/2) бутылка водки.
Правда жизни.  Зрители понимающе кивали.
И вдруг, кажется, на третий (3) день, громыхнуло. Да как!
Не ранним уже вечером, когда сыновья бегали по освещённой лыжне
в Сокольниках (вот что в них было особенно финским), в дверь позвонили.
Вежливые ребята поставили перед мамой два (2) довольно объёмистых ящика
и почти без объяснений удалились.  Они не грубили, ничего не забрали.
Напротив, вернули в дом имущество.
Но маме, почему-то сразу вспомнился когда-то, в сталинские времена, 
проходивший у них обыск.
В ящиках находилась не только аккуратно сложенная  пресловутая шинель,
но и вся Пенкина часть (вплоть до бутылки и гвоздя) экспозиции.
На утро, правда, выяснилось, что студенческая выставка ликвидирована целиком.      
Но ему от этого не стало легче. Пенка был назначен главным виновным,
днями исключён из комсомола, института и выслан из страны.
Как говорили –  одним (1) самолётом с Солженицыным.
(До сих пор не знаю, было ли так на самом деле, или это точная метафора.)
Причина жёсткой реакции была озвучена – та самая водка из «Шинели деда».
И никакие объяснения, оправдания, извинения приняты не были.   
Неосторожно инсталлировав на видном месте старое, потёртое военное пальто, Пенка потревожил прямо-таки инфернальные сферы.
И пусть всем нам известно, где находилась центральная администрация данного отдельно взятого Ада, от этого она не становилась менее опасной. 
И пусть он просто попал «под раздачу», стал жертвой некоего истерического
(не путать с «историческим») решения, но жизненная программа парня была изменена раз (1) и навсегда.  Могущественные силы  указали ему на место
вне нашего социалистического пространства.

                80 Москвее некуда. Не отменишь!

И надо же, как всё совпадает -  «installation» в переводе с английского и «размещение»,  и, даже,  «процесс установки программного обеспечения на компьютер». Как точен и, одновременно (1), мистичен, бывает язык.   
Именно в таком сжатом репортажном стиле я услышал эту историю в июле,
или в августе тысяча девятьсот семьдесят пятого (1975).   
Пятого мая (5.5.), сразу после Пасхи (так решил, подписывая моё заявление, решающий начальник; я уже отмечал, что частенько коммунистическое начальство ориентировалось и ориентировало по православному календарю) я вышел на работу в московском метро. И сразу познакомился с Пенкой – старшим (назову так).
Теи самым старшим братом – лыжником.  На лыжах он катался (бегал), действительно, очень хорошо, но, поверьте, много чего ещё было замечательного
в этом парне.  Мы быстро подружились,  но не сразу он посвятил меня в свои неприятности.  Я даже успел наслушаться  заранее сплетен.  Они оказались абсолютно тупыми. Ни одна (1) буква, ни одна (1) интонация  из них не проникли
и не проникнут сюда впредь.
Нет, его никак не третировали, не ущемляли, не предлагали официально заклеймить брата, но…
Пенка – старший был  умным, честным, правоверным коммунистом.
Я скажу вам: расхожие анекдоты о несовместимости этих трёх (3) качеств не верны.
Ведь, чтобы доказать теорему, надо показать её правоту во всех случаях,
а чтобы опровергнуть достаточно единственного (1) отрицательного (-) примера. 
Анекдоты, естественно, не рождаются на пустом месте, не появляются по прихоти
какого-то ехидного ума. Сам видел, понимал, да не мог так доходчиво сформулировать  - от того и  смеёшься.
Конечно, как правило…
Но, пусть не часто, да встречались мне радующие исключения.
Не всё сразу увиделось, тем более, что и обитали мы не в «метрополии»
(здании центральной электроподстанции, там, кстати, трагикомическая история
с одной (1) из грандиозных фигур, украшающих фасад, найдёте – посмеётесь),
а на далёком островке, над дверями южного вестибюля  станции метро «Спортивная», с видом на стадион (там после меня поселился музей метро).
И, тем не менее, я заметил, что начальство и актив (если вы понимаете, о чём я)
как бы игнорирует Пенку – старшего. 
Наблюдался некий бойкот.  Странная какая-то (внимание, сейчас будет простое,
но удивительное наблюдение) «итальянская забастовка» наоборот, когда   
не подчинённые нарочито делают «всё по правилам», а именно  вышестоящие 
общаются с сотрудником (все с одним(1)) строго «по инструкциям».
Видимо и потому, что на мне тоже «было пятно», которое предстояло смыть добросовестным трудом, мы и подружились.
(А что?! Удалось! До сих пор храню корочку: «Ударник коммунистического труда».)
Именно  это его и обижало. Ещё вчера он «всегда и везде», а сегодня не зовут даже
на лыжные соревнования. Приедет сам, запишут, разрешат стартовать, и опять молчок.  Смотрю  на газетную фотографию из статьи  «С огоньком, присущим молодым». Я слева. Тут и подпись с шестью (6) фамилиями.  Моя первая (1).
Мы, молодёжь, помогали тогда, летом семьдесят седьмого (77) строить депо в Выхино.  «Наилучших показателей за этот период добились комсомольцы строительного отряда службы ЭПС (мы, то есть). Ребята трудились по-ударному… была отмечена благодарностью руководства стройки» - сообщает газета. 
И здесь его нет, не взяли.  Нет, не справедливо.
Вот и младший уехал обиженный на несправедливость, «униженный и оскорблённый».  Числился, вроде бы в особой, привилегированной 
категории, но уже в Вене оказался в общей куче (не ругайте, ни куча,
ни яркие индивидуальности, я без издёвки).
А дальше Сан-Диего, место теперь уже традиционное. 
Добрый и отходчивый по натуре, он не озлобился и недолго таил обиду,
но почти сразу решил, что жизнь началась заново, что он теперь житель совсем другой страны, и вообще другой человек. 
С русскоязычными сразу решил не общаться. Работал таксистом, благо водить
его начали учить лет с семи (7), и совершенствовал язык.
В сводное время, которого почти совсем не было, что-то рисовал, чертил.
Он был, по сути, совсем один (1), и от этого, ему, как ни странно, было легче.   
Года через два с половиной (2,5) сели к нему в машину два (2) солидных мужика.
Он до сих пор не знает, почему они были без машины.
Разговор шёл о строительстве дома в «русском стиле».
Ясно было, что в архитектуре разбираются, но несли всякую чушь.
И тут он не сдержался.  Ляпнул им несколько профессиональных фраз.
Уровень английского уже позволял грамотно изъясняться.
А они, действительно были из архитектурной конторы, сразу поняли, что перед ними ценный кадр.  Известно же, что в США туго с архитекторами.
Они предложили ему работу и он из Сан-Диего уехал.
Ещё два с половиной года (2,5) он  успешно занимался частными домами.
Причём, понятно, строил не только «русские избушки».
Начал очень прилично зарабатывать, да ещё и женился на американке очень удачно. Купили дом, детей русскому языку он твёрдо решил не учить. 
Правда, пока была только одна (1) дочь.  Жизнь состоялась.
Помните, он генетически не особенно честолюбив.
Но, оказывается,  судьба приготовила для него ещё один (1) фокус.
Не пугайтесь,  это ведь счастливая история весьма успешного человека.
Но только вот, его решающий поворот, выезд на главную дорогу начинается
с печального эпизода.  В автокатастрофе разбился самый ценный архитектор фирмы.  Он был настоящей знаменитостью, и его даже нельзя было назвать сотрудником фирмы.  Скорее он сотрудничал с ней.
Так или иначе,  завис, оказался под угрозой чрезвычайно ответственный и прибыльный проект.  Старший босс собрал общее собрание. 
Речь шла о каких-то грандиозных промышленных интерьерах
(вот, оказывается, что у них самое важное и выгодное).
Заказ терять очень не хотелось, и босс предложил заняться доработкой.   
Откликнулись почти все, но именно Пенкина презентация через неделю была признана лучшей.   В общем, парень получил карьеру по таланту. 
И теперь он много чего уже настроил и даже какие-то  крупные государственные должности занимал.  Не знаю уж, как это сочетается.
Все уже забыли, что он из России, а сам он напоминать об этом не любит.
У него один из домов аж в Голливуде.   

И детей, четверых (4) учить русскому не стал.
Но одно (1) дело декларировать, и совсем другое выполнить.
Сначала он очень долго не приезжал, почти тридцать (30) лет,
но потом приехал отца хоронить, потом маму, и теперь стал приезжать, и с семьёй.
Можно не говорить дома ни одного слова по-русски, тем более что не с кем,   
но нельзя не слушать русских песен. (Так он сам сказал.)
И, как когда-то «финское»,  у них сейчас восстанавливается «русское».
Старшая дочь вышла замуж  за русского – программиста из  Силиконовой долины.
Мальчика вывезли шестилетним (6), и их семья всегда была двуязычной. (2).
Помните Леру, оператора ЭВМ с северо-востока США, ту, что сразу опознала русских в моих друзьях – путешественниках, так это его мама.
Далеко парень от родителей уехал, прямо по диагонали. 
С другой стороны, где ж ему ещё работать, генетическому программисту. 
Песни – это то позитивное, что Пенка вывез из России.
Всё о нём я, конечно, знаю только по рассказам старшего брата.
А в письме только лаконичное объяснение, откуда он знает «посыльного»,
как выяснил, что тот обязательно отыщет меня в Москве  и совсем уж простая просьба «не забывать его брата, ведь он остался совсем один (1), а переезжать отказывается».   Мне немного стыдно. Мы, действительно, давно не созванивались.
В последний сеанс общения с семьёй было всё в порядке.
Я выполнил поручение,  буквально, на следующий день.
Выяснилось,  что сын отправился к дяде, а с женой всего лишь долгожданный развод. Ещё через несколько дней, в ближайшую субботу, мы встретились,
и очень сдержанно попили пивка.  Он ведь теперь и летом катается в Сокольниках.
У него лыжероллеры собственной, продвинутой конструкции.
Ах, да я же вам не рассказывал, увлечённый творческо – политической эмиграционной темой, что на нашем  островке – лаборатории обитали сплошь изобретатели – рационализаторы. Причём их креатив распространялся далеко
за пределы нашей узкой специализацией по отлову блуждающих токов.
Петро, например, мастерил  электропечи для приготовления шашлыка.
Снаружи они выглядели самым разнообразным образом. От «ретро» до «техно».
Мне лично нравилась, на мой взгляд, самая эргономичная конструкция.
Вся, без пятнышка, серебристая, она напоминала трансформатор размером
со средний телевизор.  Спросом пользовались, похожие на стиральную или посудомоечную машину, а также замаскированные соответствующими декоративными дверцами под имеющуюся уже у клиента кухонную мебель.   
Внутри же находилась одна (1) и та же гениальная машина.
Вокруг мощнейшей лампы накаливания (которых, кстати, было до черта в нашей собственной подсобке)  вращался барабан с шампурами, которые, в свою очередь тоже вращались.  Всё это сильно напоминало модель солнечной системы.   
Только сразу было ясно, что и звезда, и планеты не наши. Иной мир.
И он, определённо, организован разумнее и красивее нашего.
Но дело, даже, не в красоте.
Я едал разные шашлыки, порой от больших, известных мастеров своего дела.
Кроме того, я свято верю, что настоящий повар, как и любой творец, добавляет
в блюдо специи своей души.
Но должен признать, что «мясо из машины» не уступало ни какому другому.
А, зачастую, было даже лучше.
И всего-то надо было неукоснительно следовать инструкции, которую Петро никогда не забывал приложить к изделию.   
Это была настоящая фирма. С ударением на последний слог. 
В комплекте с моим любимым «трансформатором» был весьма оригинальный саквояж.  Он предназначался для удобной транспортировки аппарата.
Они,  как нельзя кстати, подходили друг другу.
Создавалось впечатление, что так они  и приехали вместе с завода – изготовителя лет тринадцать (13) – тридцать семь (37) назад.
Но я уверен, что Петро, обнаружив где-то в куче  старого инженерного хлама, который, как известно, не выбрасывается никогда  ни в одной уважающей себя лаборатории,  кожух от неидентифицируемого уже электрического прибора
из славного прошлого Московского Метрополитена имени  Ленина
(а, может,  тогда ещё и Кагановича),  почистил, отреставрировал его,
а затем «встроил» в него свою замечательную конструкцию. 
Эта модель не продавалась. Видимо, дорога была по-особенному творцу.
Но я четыре (4) или пять (5) раз (1) брал её на бесплатный прокат, и непременно уговорил бы Петю сделать для меня такую же или очень похожую.
Уверен, что, несмотря на некоторую специфику характера, Петро бы не взял с меня ничего больше, чем цена комплектующих и материалов.
Но случился мой развод,  который, как я уже многократно сообщал, всё изменил,
и практически разбил мою жизнь на две (2) трудно сочетающиеся.
По сути, и текст-то мой является попыткой собрать всё воедино. (1).
Восстановить цельность. 
Вторая (2) жизнь  с лихвой компенсировала… восстановила справедливость…
открыла неведомое…   Можно длить и длить позитивные сентенции,
и все окажутся к месту.  Она сама и я в ней совершенно самодостаточны. 
Амнезия, выключение  прошлого в полном объёме до мая тысяча девятьсот семьдесят седьмого (1977) ничего бы не изменила в настоящем.    
Но ведь та, первая (1) тоже была.
И я просто не имею права…   

Продолжение следует.  81МН… 
Страниц 12.  Строк 697.