Хрустальный шлем Протея. гл. 8

8. Протей


Итак, Конфеткин спустился с зиккурата на землю.

Перед ним расстилалась пустынная местность, и он побрёл прочь от жилища демонов сам не ведая куда.

Впереди не было никаких признаков человеческого жилья – лишь голая равнина да невысокие холмики на горизонте. И по этой унылой местности брела, словно осенняя муха по желтому листку бумаги, фигура одинокого странника – куда? Зачем? 

Мир уныния, тоски и одиночества… мир вероломства и лжи… а сердцу так хотелось хотя бы маленького лучика любви… Но не было в этом мире ни дружбы, ни свободы, ни правды, ни верности, ни красоты – одним словом, не было ничего из того, что вбирает себя это священное слово: «ЛЮБОВЬ».

И вот Конфеткин взошёл, наконец, на один из холмов, и его взору открылась невероятная картина, от которой дрогнуло и застонало его бедное сердце.

Он увидел перед собой ров, очень глубокий и широкий ров, через который было невозможно перейти, и за этим рвом лежал другой мир – его мир, тот светлый и радостный мир, в котором он некогда жил и любил. 

И он увидел себя за этим рвом тринадцатилетним подростком, гоняющим кожаный мяч со своими сверстниками на футбольной площадке, и свое раскрасневшееся от бега лицо, и свой стремительный проход по правому флангу, и хлесткий удар по воротам… 

А вот он уже сидит с удочкой в руке на берегу тихой реки, и над горизонтом всплывает огромное пламенное солнце, и он слышит щебетание птиц, и всё вокруг дышит таким спокойствием и такой божественной красотой…

А тут он – семнадцатилетний подросток. И он идёт по вечернему городу в темно-синих брюках клеш и в белой рубахе с закатанными рукавами на мускулистых руках со своими закадычными друзьями, и навстречу им живописным потоком плывут парни и девушки, и над ними цветут каштаны, и в его груди бурлят такие звонкие силы молодости, и весь мир кажется таким прекрасным, юным и чистым…

Кто-то потерся об его ногу.

Конфеткин опустил взгляд и увидел Багиру. Он склонился над кошкой и ласково потеребил её за ухом, но той, очевидно, не слишком-то понравилось такое фривольное обращение, и она с чрезвычайно важным и независимым видом отошла в сторонку. 

Когда он снова поднял голову, рва перед ним уже не было, и тот мир, в котором он некогда жил, исчез.

И снова перед ним расстилалась унылая равнина, и Багира, описав вокруг него нечто вроде петли Мебиуса, боднула его головой в ногу и направилась куда-то, очевидно, призывая его следовать за собой.

И он двинулся за Багирой.

Кошка обернулась, сверкнула на него желто-зелёными очами – наверное, проверяя, идёт ли он за ней – и дальше шла уже не оглядываясь.

Внезапно, словно они перешагнули через какую-то невидимую черту, пейзаж изменился, и они очутились в лесу, и вокруг них стояли вековые сосны с нежными золотистыми стволами и с роскошными бледно-зелеными кронами, и сквозь них пробивался солнечный свет, а на ветвях щебетали птахи, и воздух был так чист и свеж, что у него закружилась голова.

Багира вела его куда-то по едва приметной тропинке, и вскоре они вышли на лужайку.

И тут из леса на полянку выскочило фантастическое существо – женщина-кентавр, известное из древнегреческой мифологии как кентаврида. Тело у кентавриды было лошадиное, а торс женский, едва прикрытый коротким бордовым топиком. Огненно-медные волосы красиво обрамляли её надменное белокожее лицо с холодными пронзительными очами, а изо лба выходило два толстых витых рога.

– А! Вы только поглядите-ка на них! – звенящим от негодования голосом воскликнула кентаврида. – Явились! А ну-ка, убирайтесь вон из моего леса!

Багира пугливо попятилась к ноге Конфеткина, как бы ища у него защиты. В чертах тонкого, довольно красивого лица этого дивного существа комиссар заметил сходство со Стеллой – и, причем, такое разительное, как если бы они были близкими родственниками.

Так вот, Конфеткин стоял перед кентавридой как бы в некотором остолбенении с открытым ртом и с изумленно округлёнными глазами, и тут произошла невероятная метаморфоза. Женщина-кентавр вдруг стала осыпаться на мелкие фрагменты, одновременно преображаясь в сурового старца с белой окладистой бородой и с длинными русыми волосами, перевязанными на лбу алой лентой. В правой руке старец держал трезубец.

– Ну что, здо;рово я напужал вас, а? – с добродушным видом спросил он. 

Багира устремилась к старцу, тот отбросил трезубец, подхватил её на руки и начал нежно покачивать у своей широкой груди, точно малого ребёнка.

– А-а-а… а-а-а… – напевал он.

Кошка зарылась носом ему под локоть и стала сладко мурлыкать. Лицо старца расплылось в нежной улыбке, его взгляд потеплел. Он взглянул на Конфеткина:

– Ну что, мил человек, – проговорил он насмешливым тоном. – Поведай-ко мне, зачем ты пожаловал в наши края?

– А-а… что это было? – спросил Конфеткин с недоуменным видом. – И кто вы?

– Что было? Ха-ха. Да так, ничего. Маленький фокус-покус…

Старец посмотрел на Конфеткина с лукавым прищуром, и вдруг до комиссара дошло.   

– Так вы, наверное, этот… как его… Протей?

– Точно. А как ты догадался?

– Ну, во-первых, вы умеете принимать разные обличья …

– А во-вторых?

– А, во-вторых, уж больно похожа была та кентаврида, в образе которой вы явились перед нами, на вашу младшую дочь Стеллу.

– Гляди-ко, какой догадливый, – усмехнулся Протей. – Так зачем же ты явился сюда, а, Шерлок Холмс? Небось, хочешь похитить у меня хрустальным шлем? 

– Нет.

– А зачем же тогда?

– Не знаю. Меня привела сюда Багира.

– Ладненько… – произнёс Протей каким-то покладисто-ироничным тоном. – Идём-ко в мои хоромы, мил человек, посидим рядком, покалякаем ладком за жисть нашу грешную да непутёвую...

За время этого диалога он так и не выпустил кошку из рук. 

Легким, словно у юноши, движением руки Протей подхватил трезубец с земли и повел Конфеткина вглубь леса.

Через некоторое время они пришли к некой пещере в скалистой горе и вошли в неё.

– А тут моё логово, – пояснил Протей, безмятежно усаживаясь на обломок скалы, укрытый шкурой тигра, и радушным жестом хозяина протянул ладонь к другому камню. – Присаживайся, мил человек.

Трезубец он положил рядом с собой. Конфеткин осмотрелся.

Пещера – такая, что в ней, пожалуй, могло бы уместиться и сорок разбойников из арабских сказок тысячи и одной ночи – была освещена нежным золотистым сиянием от неведомого источника света, и из земли, подобно неким таинственным статуям, выходили причудливо застывшие в веках сталагмиты. Сундуков с сокровищами, впрочем, он не приметил.

– Так вы тут живете? – спросил Конфеткин.

– Нет, – сказал Протей, держа Багиру на коленях и нежно поглаживая его.

– А где?

– На кудыкиной горе. Тебе это, паря, знать вовсе не обязательно. Да ты присаживайся, не торчи, как столб.   

Конфеткин уселся на обломок скалы.

– Тут я, видишь ли, укрываюсь от посторонних глаз, – пояснил Протей, – а проживаю в другой местности со своей дражайшей супругой Кларидой, так сказать, вдали от шума городского.

– А ваша жена, она что, Кентаврида?

– Боже упаси! Но норов у неё, замечу тебе, паря, как у кобылицы – горячий, строптивый и очень даже каверзный. Так что лучше нам покалякать о делах наших бренных тут, без неё.

– И о чём же мы станем калякать? – подыграл ему Конфеткин, стараясь настроиться на ту же волну, что и Протей.      

– Ну, прежде всего надобно объяснить тебе, мил человек, из-за чего вся эта карусель закрутилась, а уж потом кумекать, как танцевать дальше. Так вот, жил я да поживал со своей дражайшей супругой Кларидой уже не одну сотню лет, а деток-то нам Бог всё никак не давал. И что мы только не делали, к каким средствам не прибегали – а ничего у нас не выходило. И вот однажды Кларида мне и говорит: стыдно мне, мол, перед людьми, уж сколько лет проживаем в законном браке, а детей у нас нет. Уже, дескать, все тычут в меня пальцами – пятно, мол, на мне какое-то родовое лежит, видать, проклята я за свои грехи, потому и бесплодная. И сколько же мне ещё терпеть эти поношения от людей? Уже вся горю от стыда, на глаза никому показаться не смею. И потому, говорит, взойди-ка ты, мол, на ложе к нашей служанке Аише, и пусть она родит нам ребёнка. Ну, я-то, для вида, конешно, поломался маленько как сдобный пряник, а потом – раз уж жена велит, то куды ж деваться? – взошёл я на ложе к Аише и, как сказано в писаниях, познал её. И родилась у неё от меня дочь Багира – такая же чернобровая красавица, как и её мать. А как только она родилась – и нате вам, здрасьте с кисточкой! – и Кларида зачала! Вот ведь какой карамболь удивительный вышел. И родилась у Клариды дочь Стелла – ну, просто вылитая мать.  Такая же красивая, да своенравная и самолюбивая, как и её родительница. А жена-то моя, Кларида, души в ней не чает, холит её да пестует и всем своим колдовским штучкам-дрючкам обучает. Багиру же невзлюбила с пелёнок. Однако же и Багира вся в мать свою, в Аишу, пошла, такая же кроткая да покладистая, и все выверты Клариды терпит и ни в чём ей не перечит. В общем, росли мои дочери, росли-подрастали, да и превратились в девиц на выданье. А женихов-то в наших краях – раз, два и обчёлся, да и то всё шелупонь голимая. И вот стал свататься к моей старшей дочери, Багире, Лама из Блэкфилдовской башни. Женишок, прямо скажем, так себе, не Аполлон прекрасный, но ведь лучших-то и не найти. К тому же и сродственником он нам каким-то приходится – хоть и седьмая вода на киселе, а всё ж родня, как в песенке поётся... А Кларида-то как увидела, что Лама к Багире клинья подбивает, так вся и взбеленилась. Она его, вишь, уже для Стеллы приготовила – а тут Багира ей дорогу переходит. И как я не втолковывал ей, что, мол, негоже младшую дочь раньше старшей замуж выдавать – уперлась рогами своими безмозглыми, и ничего слышать не хочет. И вот, накануне свадьбы уже, взяла, да и, в порыве ярости безумной, дочь мою любимую, Багирушку, в кошку превратила! А заместо Багиры, Стеллу Ламе отдала.      

– Так, так… – с задумчивым видом проронил Конфеткин. – А я вот совсем другую историю слышал… 

– И какую же?

– Ну, что де, мол, Лама женился на Багире, но та внезапно скончалась от какой-то неведомой болезни и прямо из гроба, на глазах у всего народа, вознеслась в небеса, а потом сошла с небес на землю в образе чёрной кошки, и с тех пор народ почитает её как Багиру Небесную. Вы же, в качестве приданного за Багирой, пообещали Ламе хрустальный шлем отдать, но он, якобы, был до того расстроен смертью своей жены, что и думать о нём забыл. Но потом, когда, по его выражению, «пыль улеглась» и он женился вторично – уже на вашей дочери Стелле, вдруг спохватился и пожелал забрать хрустальный шлем, имея на то все законные основания, но вы этот шлем зажилили.   

– И кто же наплёл тебе такую дичь?

– Да сам же Лама и наплёл.

– И предложил тебе похитить у меня хрустальный шлем? 

– Да.

– А взамен пообещал вернуть тебя в твой мир?

– Да.

– А Стелла тебя тоже, поди, обхаживала?

– Обхаживала.

– Что ж, ловко придумано… ловко… но – не оригинально. Впрочем, это наверняка Стелла всю эту нелепицу Ламе в уши надула, она у меня вообще большая фантазерка. Сам бы он своим убогим умишком вовек бы до этого не додумался.   

– А из-за чего вообще весь этот сыр-бор с хрустальным шлемом разгорелся, я что-то никак не догоню? – поинтересовался Конфеткин. – В чём тут фишка? Этот шлем – он что, действительно такой драгоценный и дает власть над всеми мирами?

– Ну… в определённом смысле – да... дает…

– Не понял. Поясните. 

– Ну, видишь ли, паря, шлем этот действительно непрост, но к нему ещё и голову на плечах иметь надобно, а не кочан капусты, – пояснил Лама. – Смекаешь?

– Нет. Не смекаю. 

– Информация, – произнёс Протей, приподнимая палец. – Всё дело в информации. Кто владеет информацией – тот владеет и миром.

– И как же это работает? 

– Ну, вот взять тебя, к примеру. Что бы ты хотел узнать?

– Что бы я хотел узнать? – Конфеткин задумчиво потеребил средним пальцем нижнюю губу. –  Ну, к примеру, как в этих мирах колесики крутятся. Вот взять хотя б такой вопрос: откуда в Блэкфилде развелось столько сумасшедших и всяческих лжецов. И отчего в нём повсюду такие мраки и такая ужасная вонь. Да и много б ещё чего…   

– Лады, – сказал Протей. – Сейчас организуем. Ты посиди тут маленько, я скоро...

Он бережно снял Багиру со своих колен и посадил её рядом с собой на тигровую шкуру, после чего поднялся с камня и ушёл куда-то вглубь пещеры.

Отсутствовал он, действительно, не долго и вскоре вернулся со шлемом в руках. Шлем этот имел форму человеческого черепа, сделанного их горного хрусталя, так что справедливее было бы называть его хрустальным черепом, а не хрустальным шлемом. Создан он был, несомненно, великим мастером, ибо с необычайным искусством повторял все очертания человеческой головы, переливаясь нежнейшими оттенками сине-зеленого цвета.

– Сиди и смотри, – провозгласил Протей, водружая хрустальный шлем на голову Конфеткина.

По шлему заструились тонкие молнии золотистых лучиков, и комиссар узрел…

Он узрел Виктора Гюго и Жоржа Сименона – вернее, людей, присвоивших себе их имена – которые стояли возле уличного фонаря и переругивались между собой с искаженными от злобы лицами, и перед его очами возникли их чёрные сердца, наполненные ядом. И из этих сердец поднимались, подобные разбухшим змеям, клубы какой-то тягучей тошнотворной субстанции. И Конфеткин вдохнул полной грудью вонь этой субстанции, и с отвращением прижал ладонь к верхней части груди, ибо его едва не стошнило. И он широко открытыми очами наблюдал за тем, как эта тёмная вонючая субстанция поднимается в сизые облака, в которых висят рогатые монстры и с наслаждением впитывают в себя смрад человеческих сердец. И он повел очами в сторону, и увидел под угрюмым небом Блэкфилда множество угрюмым личностей с замшелыми сердцами, и каждый из них был связан со своим особым демонов своими страстями – а многие даже и не с одним. И он напряг зрение, и его очам открылось нечто потаённое: от каждого монстра, скрытого от людских глаз клубами тёмных туч, тянулась чёрная мохнатая нить к темени того, или иного мертвеца и поднебесные бесы ловко управляли людьми посредством этих нитей точно также, как кукольник управляет своими марионетками в вертепе. А потом он увидел некое ужасное рогатое существо с козлиной бородой и злобными красными глазами, восседающее на троне, и над ним висел в небесах самый крупный и самый ужасный демон из всех, виденных Конфеткиным доселе. И демон этот был связан с козлобородым чудищем тяжелой чёрной цепью.

Конфеткин стянул хрустальный шлем с головы и оторопело посмотрел на Протея.

– Ну что, паря? – с улыбкой мудрого учителя вымолвил Протей. – Снял розовые очки? Увидел наш мир без прикрас в его истинном свете?

– А кто это был? – ошарашенно спросил Конфеткин.

– Кто?

– Ну, тот козёл на троне?

– А-а… Это Белиал. Он заправляет всеми делами в Блэкфилде из своей башни под прикрытием Вельзевула.

– И зачем он был показан мне?

– Чтоб ты узрел своего врага. Ведь это он – главный режиссёр всей этой постановы. Это он выманил тебя из твоего мира в царство мертвецов и направил к тебе Леньку велосипедиста, желая прощупать тебя на предмет хищения хрустального шлема, а потом подставил тебя Ламе и Стелле, дабы они твоими руками загребли ему жар из огня, а когда из этой затеи у него ничего не выгорело, он дал тебе возможность смыться.   

– Зачем?

– Чтобы ты умыкнул у меня хрустальный шлем уже по своей собственной инициативе.

– И какой же ему в этом резон?

–  Самый прямой. Смотри: ты крадешь хрустальный шлем у меня, а он – у тебя. Смекаешь?

– Нет. К чему такая сложная комбинация? Не проще ли ему провернуть это дельце самому? Ведь за ним стоят все демоны мира… 

– В Блэкфилде – да. Но не тут. Тут, видишь ли, – не его парафия. Тут небо чистое, неоскверненное ещё до такой степени, как у них, и таким нелюдям, как он, сюда попасть не так-то легко.

– А его марионеткам?   

– Ну, марионетки могут просочиться, конечно. Но ненадолго, не та тут для них атмосфера. Они у Белиала вроде как американских рейдеров – пришли, нагадили, где сколько смогли, хапнули чужое добро – и сразу обратно. 

– Всё равно не понимаю. С какой это стати Белиал решил, что я стану красть у вас ваш хрустальный шлем?

– Ну, у него свои резоны. Белиал полагает, что любой человек слаб, и при определённых обстоятельствах способен пойти на любую подлость. Надо только суметь сыграть на его страстях. А уж он-то в этом деле мастак!

– Да откуда вам всё это известно?

– Ну, как же! – Протей, как показалось Конфеткину, даже слегка обиделся. – Ведь я же, как никак, а Протей, сын Посейдона! И, в некотором роде, я обладаю даром пророчества. И, к тому же, – он хитро прищурил око, – в моем распоряжении имеется хрустальный шлем… Жаль, что придётся с ним расставаться.   

– А с чего бы это вам с ним расставаться?

Протей вздохнул и произнёс:

– А с того, паря, что я намерен отдать его тебе.

– Мне? – удивлению комиссара не было предела. – А с какой это стати?

Сын Посейдона посмотрел на своего гостя долгим испытующим взглядом.

– Послушай, Витя… – наконец произнёс он. – У меня есть к тебе одна просьба… Одна очень большая и очень важная для меня просьба…

Он снова выдержал паузу, не спуская с Конфеткина испытующих глаз. Конфеткин молчал. Протей взял кошку на руки и ласково погладил её по голове.

– Я хочу, – наконец с расстановкой произнёс он, – чтобы ты вернул моей дочери Багире её человеческий облик.

– Я? – Конфеткина округлил глаза.

– Да, ты.

– Но как же я сделаю это? Ведь это же вы у нас тут волшебник, а не я! Вам, как говорится, и карты в руки.

– Увы, мне это не под силу!

– А кому под силу? Пусть тогда Ваша жена, Кларида, её расколдует. Ведь это же она превратила её в кошку – вот пусть теперь и сдаст назад. 

– Э-хе-хе-хе! Да кабы всё это было так просто... но… увы, Витя! Увы! Её заклятье не имеет обратной силы, – Протей таинственно понизил голос и зачем-то оглянулся по сторонам. – Но есть одна женщина, Афродита Амурская, и она, если только удастся её уломать, сможет нам в этом деле помочь.

– И каким образом?   

Протей поманил к себе Конфеткина пальцем и снова настороженно стрельнул глазами по углам.

– А вот каким… – сын Посейдона перешёл почти что на шёпот. – У Афродиты Амурской имеется волшебный камень. Смекаешь? 

– Нет, – тоже почему-то полушепотом ответил ему Конфеткин.

– Если ты сумеешь выпросить у неё волшебный камень, – при этих словах Протей приподнял указательный палец, – то с его помощью сможешь исполнить любое желание – стоит тебе только потереть его пальцами и произнести: «Афродита Амурская, сделай то-то и то-то». И она сделает, будь спок. И, таким-то вот образом, ты и вернешь Багире её человеческий облик. Но без хрустального шлема тебе к ней дорогу не сыскать. Вот потому-то я и отдаю его тебе. Но только будь начеку, паря, будь начеку – эта банда Белиала наверняка захочет его у тебя отнять.

– Постойте, постойте! – Конфеткин вскочил с камня и нервно заходил по пещере. – Я что-то никак не врублюсь. Если всё обстоит так, как вы тут мне рассказываете, – так отчего бы вам самому не пойти к этой самой Афродите Амурской и не попросить у неё волшебный камень? Я-то вам зачем?

– Сядь, Витя. Сядь. Не мельтеши.

Конфеткин уселся на камень. Протей нахмурил брови. Они помолчали немного.

– Ну, видишь ли, Витёк, это долго объяснять… – наконец вымолвил Протей, – тут, понимаешь ли, дела семейные… – он развел руками. – И вообще, всё это очень сложно и запутанно… уж даже и не знаю, сумеешь ли ты меня понять…   

Конфеткин не ответил. Пауза затягивалась.

– Эхе-хе-хе!  – наконец вздохнул Протей. – Эхе-хе-хе-хе! Тут дело такое, Витёк… понимаешь… когда-то я был женат на Афродите Амурской… Дела, как говорится, давно минувших дней, преданья старины глубокой…

Он снова взял сценическую паузу, очевидно, воскрешая в своей памяти дела давно минувших дней, преданья старины глубокой... Конфеткин не препятствовал ему в этом.

Сын Посейдона исторг из своей груди ещё один безрадостный вздох:

– Э-хе-хе-хе! В те времена я был ещё слишком юн, наивен и чист… а Афродита Амурская – это же было само совершенство, ни с чем не сравнимое божество. Стройна, мила, женственна, без малейшего изъяна… Да и то сказать, дочь самого Амура, бога любви! И втюрился я в неё, Витёк, по самые уши, как последний мальчишка! Да что там размазывать кашу по тарелке, ты же сам прошёл через все эти любовные перипетии со своей Машей и прекрасно знаешь, как оно бывает. В общем, жили мы с Афродитой душа в душу, намиловаться друг на друга не могли, и я был на седьмом небе от счастья. Но потом, видишь ли, на орбите появилась Кларида…   

Голова Протея поникла, как лютик, и он горестно умолк.

– И? – подтолкнул его Конфеткин.

Сын Посейдона вздохнул:

– И я ушёл от Афродиты Амурской к Клариде Кентерберийской, оставив своей бывшей супруге четырех дочерей – прекраснейших амурских наяд… 

Похоже, все они тут уже запутались в своих семейных делах, подумалось Конфеткину. Санта-Барбара какая-то, не иначе…

– Так что с Афродитой Амурской я все горшки побил, паря, и теперь к ней сунуться не смею – уж дюже она обозлена на меня с той поры. Ты же – совсем другое дело. Ты – человек незапятнанный, человек новый, со стороны. И уж ты-то, как я полагаю, сумеешь подобрать к ней ключик… 

– А если нет?

– Сумеешь, – уверенным тоном прорёк Протей. – Он приложил руку к груди, сурово сдвинул брови: – Есть такое слово Витя: надо! Понимаешь? Надо! И если не ты – то, кто?

Конфеткин промолчал.

– И надо же было так вляпаться, а? – постукивая себя костяшками пальцев по лбу, стал сокрушаться сын Посейдона. – И надо же было быть таким ослом?

После небольшой паузы, наполненной глубокими внутренними переживаниями, он с горечью произнёс:

– Ты знаешь, Витя, чего мне всегда не хватало?

– Нет, – сказал Конфеткин.

– Постоянства. Мне всегда не хватало постоянства, Витя. Не то, чтобы я был такой уж ветренный парень, но меня всегда тянуло что-то изменять, преобразовывать, понимаешь? Менять облики, обстановку…  ну, и женщин, понятно… А мужчине нужно постоянство, парень. Постоянство – это прежде всего! Если только у тебя не будет постоянства в отношениях с женским полом – считай, что ты пропал. Так что, если тебе придет в голову поменять свою Машу на другую бабу – остановись! – Протей поднял ладонь. – Остановись, Витя! Остановись! Не делай этого! Ведь бабы – они же все одинаковы. В определённом смысле, понятно. Идеальных женщин не существует под этим небосводом вообще. Как, впрочем, и мужчин тоже. Вот взять хотя бы и мой случай с Афродитой Амурской. Ведь это же – такая красавица, такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Умная, нежная, сексапильная – так чего же тебе ещё, дурья ты башка не хватало? Живи и радуйся. Так нет же, нет, клюнул на эту фифу. И что получил взамен? Кукиш с маслом получил я взамен, Витя, и больше ничего. Поначалу она, брат ты мой, так и порхала вокруг меня, так и вытанцовывала на задних лапках, а потом-то, как узел-то на моей шее затянулся, и выпустила свои коготки… А и не рыпнешься ведь никуда, потому как знаешь: следующая баба ещё хуже будет. Это уж как пить дать. Это, Витёк, – всемирный закон! Все они, пока заарканить тебя норовят, бывают такие милые да расчудесные. А уж как захомутают – то всё, держись, пиши пропало! Так что, Витёк, мой тебе совет – совет умудренного опытом мужчины: на ком женился – с той и живи. Ты меня понял? Не делай всех этих глупостей. Не меняй шило на мыло.      

– Хорошо, – с мягкой полуулыбкой заверил Протея Конфеткин. – Вы меня убедили. Не буду. 

Вдруг Сын Посейдона приподнял палец, насторожился.

– В чём дело? – спросил у него комиссар.

– Тсс… – Протей поднес палец к губам. 

Он прикрыл глаза и какое-то время сидел неподвижно. Потом открыл веки и тихо произнёс:

– Быстро же они, однако, притопали.

– Кто они?

– Плохие парни, – сказал Протей. – Нам надо сматываться, Витя.


Продолжение гл. 9  Плохие парни  http://proza.ru/2026/05/04/705