Черёмуха на ветру

              Баба Поля умерла в майский полдень, когда по селу разливался  запах черёмухи. Влажный, густой, он затекал в открытые окна, смешивался с ладаном и отчего-то начинал горчить. Зина сидела у  кровати, держала ещё тёплую, сплошь в синих венах, её  руку и смотрела в окно.
              На другой стороне улицы, у колодца, маячила фигура деда Василия. Он снял пиджак, прижимая его к груди, смотрел на дом бабы Поли. Стоял долго, потом крякнул, набрал воды и побрёл к себе, тяжело переставляя ноги в кирзовых сапогах.
              Баба Поля и дед Василий сорок лет жили через дорогу, но ни разу за эти годы не перемолвились и словом. Всё село знало их историю, но никто об этом вслух не говорил, только бабы, вздыхая, качали головами: «Господь наказал». А может, это они сами себя наказали, когда не смогли простить друг другу  одну короткую военную осень.
              Зина часто просила бабушку рассказать, а та отмахивалась: «Молода ещё, меня судить».
Но перед самой смертью, в ночь, когда черёмуха только начала распускаться, она рассказала.
— В сорок третьем мы с Васей женихались, — говорила она, глядя в потолок сухими, выцветшими глазами. —  До войны-то дружили, а как он с фронта пришёл на побывку, так и сладили. Любила я его, до одури. Он тогда так  шинелью прокуренной вонял, а мне казалось — это самый сладкий дух на свете.  Соседки смеялись: «Полька, ты как угорелая!» А я ничего, кроме его глаз и не видела. Свадьбу отложили до его возвращения. Он уехал снова на фронт, а я осталась ждать.
Ждала, писала письма, а он молчал. Я думала, что его уже убили. А он, оказывается, в госпитале лежал, а потом вернулся. Только вернулся не ко мне.
— К Алевтине? — тихо спросила Зина.
Баба Поля закрыла глаза. Пальцы её заскребли по краю одеяла.
— Алевтина — сестра моя младшая. Хилая была, болезненная. Я её выхаживала, как свою дочь, мамка-то наша померла в голод. А Вася вернулся без ноги, на костылях, злой, как сто чертей. И нашёл утешение в её жалости. Приползла она к нему, змея подколодная.
              Она замолчала, и в тишине стало слышно, как за окном шуршит по стеклу тяжёлая черёмуховая кисть.
— Он женился на ней. Я ему тогда в спину крикнула: «Подавишься ты своим счастьем!» И жизнь  моя кончилась  в тот момент. Не война меня убила, не работа в колхозе, а  его предательство.
Ну, а я сразу выскочила за первого встречного, кто посватался — за деда твоего Петра. Добрый был, тихий. Не любила я его, но уважала. А Ваську… Ваську я прокляла.
— Баб, зачем?
— Зачем? А за тем, что жив остался.  За то, что не дал мне жизни. За то, что каждое утро, выходя на крыльцо, я видела его хату и знала, он с ней. Знаешь, а ведь я своим проклятьем и его жизнь переломила. У них дети не жили. Рождались и умирали. Алевтина в сорок восьмом в родах умерла. Остался он один в той хате. И я одна. И через дорогу — два одиночества, которые стену между собой из гордыни выстроили.
              Баба Поля повернулась к Зине, и в её глазах, всегда суровых, вдруг блеснула слеза.
— Похорони меня, внученька, так, чтобы ноги мои к его дому не были обращены. Не хочу на него смотреть и после смерти.

              Дед Василий пришёл на похороны. Зина не стала запрещать. Он стоял в углу, опираясь на палку, и смотрел на лицо бабы Поли. Когда гроб выносили, он вдруг шагнул вперёд и тронул Зину за плечо.
— Дай, — сказал хрипло. — Дай я ей простыню поправлю.
Зина хотела оттолкнуть его, но не смогла. Он поправил край простыни, а потом долго гладил её ледяную ладонь.
На кладбище Зина увидела, как он сидел на травянистом бугре, не дойдя до могилы, и смотрел на холмик свежей земли. Рядом с ним лежал на земле венок. Не тот с лентами, а простой, из веток черёмухи, выломанных у его же калитки.

              Зина подошла к нему на следующий день после похорон. Он сидел на завалинке своей хаты, чистил картошку. Морщинистые руки его дрожали.
— Дедушка Вася, — сказала Зина. — Зачем вы так? Она же вас ждала.
Он долго молчал, глядя на черёмуху. Она в этом году цветёт особенно густо, гнёт ветки к земле.
— Ой, девонька, что могу сказать, если, правда, у каждого своя? Поля думала, я от жалости к Алевтине ушёл. А я от жалости к себе ушёл. Боялся, что она красивая да гордая, будет на меня, безногого, всю жизнь смотреть с сожалением.  Вот я и выбрал злость. Злость легче, чем стыд.
              Он вздохнул тяжело, по-стариковски.
— Я сегодня ночью окно открыл. А на улице черёмухой так и несло. Не выдержал, пошел к ней. Стоял и думал, если бы она сейчас вышла, сказала бы слово — я бы на колени встал. Перед всем светом. И попросил бы прощение. А она молчала. Сорок лет молчала.
              Он вдруг усмехнулся, и слёзы побежали по щекам, падая в таз с очищенной картошкой.
— Эх, Поля, Поля…  носили любовь, как коромысло с полными вёдрами. Тяжело. Спину ломило. А расплескать побоялись. Вот и донесли до могилы, ни глотка не отпив.

              А через неделю и дед Вася ушёл вслед  за бабой Полей. Врачи сказали — сердце.

              В доме у бабушки Поли Зина нашла шкатулку. На дне лежала старая, пожелтевшая фотография: молодой парень без ноги, опирающийся на костыль, и две девушки по бокам. Одна тоненькая, испуганная — Алевтина, другая статная, с высокой грудью и тяжёлой косой — Полина. Парень смотрел в объектив невесело, а  плечо его  касалось плеча Поли.
Зина перевернула снимок. Бабушкиным корявым почерком было выведено «Вася, я и совесть моя. 1945».

              Зина вышла на крыльцо. Белые лепестки черёмухи кружились в воздухе, падали на дорогу, смешиваясь с пылью, и казалось, что через дорогу, от одного давно остывшего крыльца к другому, протянулся белый, невесомый мост.