Часть II. Виталий. Глава 11. Предательство

Глава 11.  Предательство
 
Свадьбу Виталия и Варвары играли в ноябре 1955 года, когда земля уже схватывалась первым жёстким инеем, а небо висело низко и серо. Играли на всю деревню — с тремя гармошками, с брагой, которую ставили в три чана, с пирогами, которых пекли целую неделю. Гости гудели, плясали, кричали «Горько!», и казалось, радость была всеобщей и настоящей.
 
Только жених и невеста стояли в её эпицентре, как два чёрных, немых столба. Виталий в новом, неловко сидящем костюме был бледен, губы его были плотно сжаты. Он механически выполнял ритуалы, а в голове гудело одно: «Тоня. Тоня. Тоня». Он думал о её строгих глазах, о том, что она сейчас делает. Ненавидел себя.

Сначала он ещё пытался спорить — голос у него срывался, глаза горели. Но отцовское молчаливое разочарование («Ты что, мужик или нет? Слово дал!») и материнские тихие слёзы («Витька, ты нас в гроб вгонишь…») сделали своё. Он привык подчиняться их воле. Это было проще, чем бороться. Это было… привычно.
 
Варвара в белом платье казалась куклой — красивой, с правильными чертами лица, но пустой внутри. Её мысли были далеко — в городе, где учился и остался Семён, парень из соседнего села. Он писал: «Жди, устроюсь — перевезу». А родители, Фёдор Андреевич и Анна Кузьминична, твердили: «Какой город? Беспутная жизнь! Ты здесь, в своём доме, нужна. Удаловы — люди крепкие, надёжные. Не позорь нас». И Варя, послушная дочь, согласилась. Как соглашались её бабки и прабабки.

«Может, и правда, получится? — думала она, глядя на мрачного Виталия. — Привыкнем. Раньше же так жили». И плакала в голосину, которую все приняли за должную девичью жалость.
 
Ночью молодых «положили» в горнице дома Удаловых, завесив окно плотным платком. Павел с Натальей ушли к соседям, оставив их одних в тяжёлой, неловкой тишине.
 
Они сидели на краю широкой кровати, одетые, не глядя друг на друга.

— Я устала, — первая прошептала Варвара.
— Я тоже, — хрипло отозвался Виталий.

Он взял одеяло и подушку, лёг на пол у печки. Она, не раздеваясь, залезла под одеяло и отвернулась к стене. Близости не случилось. Ни он, ни она не хотели. Предать свою потерянную любовь было легче, чем предать самих себя вот так, наспех, по приказу.
 
Так начались их полгода. Они жили как соседи в коммунальной квартире, где всё общее и всё — чужое. Тихо. Практически не разговаривая. «Подвинь соль». «Дрова кончаются». Выполняли всю необходимую работу: он — в колхозе и на подхвате у отца, она — у печи и в огороде у свекрови. Дом стал тихим, чистым и мёртвым.
 
А когда потеплело и спать на полу стало жарко, Виталий просто перестал заходить в горницу. Он устроил себе постель в сенях, на старом матрасе, набитом соломой. Каждую ночь он лежал и смотрел в чёрный потолок, слушая, как где-то далеко кричат козодои.

«Я слабак. Трус. И она… она правильно сделала, что уехала. Я бы её только в грязь втоптал».
 
Он стал задерживаться у друзей. Сначала — просто посидеть, послушать байки. Потом — «ну, по одной». Потом — приходил либо выпивши, либо пьяный. Его молчание теперь пахло перегаром и отчаянием. Наталья и Павел видели это. Их торжество оборачивалось прахом.
 
Однажды вечером, когда Виталий снова не пришёл к ужину, они сидели за столом, и тишина между ними была громче любых слов.
— Не пара они, — тихо сказала наконец Наталья, глядя на свои сплетённые пальцы. — Совсем не пара.

Павел молча кивнул, раскуривая цигарку.

— Вот ты за меня боролся, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Камнем в окно кидал, сватовство срывал… не побоялся. А она? Взяла — и уехала. Не стала бороться.

Павел тяжело вздохнул, выпуская дым.

— Я-то мужик был. А она — баба. Что ей, окна бить? Её дело — ждать да терпеть. Видно, не очень-то и хотела, коли так легко отпустила.
 
Он говорил одно, а в глазах у него читалось другое — понимание. Он-то знал, каково это — когда любовь уходит, не попрощавшись. Он сам когда-то чуть не потерял свою Наташу из-за гордости и страха.

— А Витя… — Павел покачал седой головой. — Витя не боролся, как я. Оказался… слабее. А теперь горе в бутылке заливает. Не мужика поступок. Без воли.
 
Они замолчали. Вопрос «что делать?» висел в воздухе, густой и неразрешимый. Ни ответа, ни прощения друг другу они не находили.
 
Это слышал Виталий. Он как раз вернулся, шатаясь, и остановился в сенях, прислонившись к косяку. Слова отца, как острые щепки, вонзились в пьяное, но чуткое сознание. «Не боролся, как я. Оказался слабее. Не мужика поступок».
 
Трезвея на глазах от боли, он прокрался в свои сени, рухнул на матрас. И в темноте, под аккомпанемент собственного тяжёлого дыхания, ему всё стало ясно. Отец прав. Он — слабый. Он не боролся. Он предал и Тоню, и себя. И Варя — такая же. Слабая. Предала своего городского. Два предателя в одной избе. Две поломанные жизни, сложенные вместе, как кривые брёвна, — дом не построишь.
 
Нет. Так не может продолжаться. Мысль была туманной, но твёрдой. Нужно что-то менять. Ломать. Хоть что-то сделать по-своему, хоть раз в жизни.
 
На следующий день он проснулся с ясной, холодной головой и таким же холодным решением в груди. Он пришёл в горницу, где Варвара мыла пол. Она взглянула на него испуганно — он был трезв и страшен в своей решимости.

— Собирай вещи, — сказал он, не здороваясь. Голос был чужим, ровным.
— Что? — она замерла с тряпкой в руке.
— Вещи свои. Мы оба заслуживаем счастья, Варя. Какого бы то ни было. Здесь его нет. Упакуйся.
 
Он не стал ничего объяснять. Просто стоял и ждал, пока она, плача от непонятного облегчения и страха, сложит в узелок свои скромные пожитки. Потом взял этот узел, взял её за локоть и повёл через всю деревню, не скрываясь, к дому Груздевых.
 
На пороге стоял Фёдор Андреевич, увидев дочь со свёртком и зятя с каменным лицом.
— Что такое? — буркнул он.
— Вот ваша Варя, — чётко, громко, так, чтобы слышали соседи, сказал Виталий. — Возвращаю. Нетронутой. Подаю на развод. Живите.
 
Он разжал пальцы, выпуская локоть Варвары, повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь на её всхлипывания и нарастающий гул позади. Он шёл домой, и в груди у него было пусто и… светло. Впервые за полгода. Он сделал шаг. Для людей неправильный, скандальный, но свой.
 
Дома его ждала Наталья. Она всё видела из окна. Видела, как он вёл Варюю, как шёл обратно — не сгорбленный, а с выпрямленной спиной. И в её сердце, обросшем годами контроля и страха, дрогнуло что-то. Это её вина. Это она, желая «как лучше», сломала сыну жизнь. Это она, как когда-то её отец, возвела стену из предрассудков.
 
Виталий прошёл мимо, не глядя. Он сел на лавку в сенях, опустил голову на руки. Первый шаг сделан. Теперь второй. Самый страшный. Поехать в Самарганово. Стать перед той, кого предал, на колени. И попросить прощения. А вдруг она плюнет? Вдруг скажет: «Поздно»? Страх сжимал горло, парализуя. Он боялся её отказа больше, чем гнева всей деревни.
 
Наталья вышла в сени. Она постояла, глядя на его согнутую спину — такую знакомую, такую беспомощную и такую вдруг сильную в своём отчаянном поступке.

— Витька, — тихо позвала она.

Он не ответил.

— Я… я поеду, — выдохнула она, и слова дались ей нелегко. — Я сама. В Самарганово. К этой… к Тоне. Поговорю.
 
Он поднял на неё глаза. В них была не благодарность, а изумление и та же боль.

— Зачем? — прохрипел он.
— Потому что… потому что это я всё испортила, — сказала Наталья, и голос её впервые за много лет звучал не как у хозяйки и коменданта, а как у уставшей, сбившейся с пути женщины. — И мне… мне её исправлять.
 
Она повернулась и пошла в дом, чтобы собраться. Чтобы сделать то, что должна была сделать много лет назад для себя и для Павла, но так и не сделала — попросить прощения и попытаться вернуть украденное счастье. Даже если шансов почти нет.