Яколёвна, Яколёвнушка

      
      Деревня Верхоиковская возвышалась «на угоре» — это на северном, архангельском говоре значит «на холме», — у слияния двух небольших лесных речек. Состояла деревня из четырех домов. В конце пятидесятых годов двадцатого века в ней проживали три старушки с внучатами дошкольного возраста. Деревня, окруженная лесами, а зимой еще и заметенная снегами по самые крыши, имела одну грунтовую дорогу, по которой из центральной усадьбы очень редко ходил или гужевой, или автомобильный транспорт, да и то проездом. На севере России зачастую пятнадцать—двадцать километров между деревнями и за расстояние никто не считает, а считают эти деревеньки соседними. Центральная усадьба находилась от Верхоиковской в трех верстах. Но кто те версты мерил? Старики, коих я застал живыми, говорили, что еще в конце девятнадцатого века деревенская дорога именовалась Питерским трактом и вдоль нее стояли крашенные известкой и смолой полосатые верстовые столбы. Но когда их в последний раз ставили или меняли, никто уже не помнил. А шутка «семь верст до небес, да все лесом» жива в северных деревнях до сих пор.
    
     Итак, в деревеньке из четырех домов в шестидесятом году жили три старушки и два внука. Крайний справа, самый крепкий двухэтажный дом принадлежал моей бабушке — Анне Афанасьевне Останиной, по имени моего деда Тимофея имевшей прозвище Тимошина. В следующем, тоже крепком, но одноэтажном доме жила семья старушки Липы. Ее полное имя было Евсклидия, но в деревне все ее звали Липой. У нее было двое внучат, но с ней жил только старший внук Сергей, мой закадычный деревенский приятель. В четвертом, последнем, тоже крепком, двухэтажном доме жила одна старушка, сестра моего деда, — Мария Ивановна. Ее дочь и внуки жили в центральной усадьбе, где и она часто и подолгу бывала. Так что фактически постоянными обитателями деревни были жители только трех домов. Третьим домом по порядку была маленькая, неказистая избушка, серая от времени, с какой-то ершистой крышей. Доски кровли («тес» по-северному) были уложены неровно и торчали в разные стороны. Издалека эта избенка походила на нахохлившегося воробья. Наличники двух подслеповатых, маленьких оконец по фасаду, казалось, никогда не знавших краски, дополняли это сходство. В этом домике жила самая старая из всех старушек — бабуська по прозвищу Яколёвна. Ей в ту пору было больше восьмидесяти лет. Муж ее Яков погиб еще в Первую мировую войну. Ее избушка не имела рубленых сеней и скотного двора — обязательных архитектурных составляющих северной деревенской избы. Вместо них был дощатый коридорчик, в котором хозяйка когда-то держала козу и пару овец. Своей коровы, опять же обязательного в крестьянской семье домашнего животного, Яколёвна тоже никогда не имела. Даже по самым скромным меркам деревенских зодчих позапрошлого века назвать это строение избой можно было только с большой натяжкой.        Из коридорчика маленькая деревянная дверь вела сразу в дом, где половину светелки занимала беленная известью глинобитная русская печь. В парадном углу под образами стояли деревянный стол, покрытый старой, вылинявшей от времени до неопределенного цвета клеенкой, и две лавки, а справа от двери — деревянная, опрятно заправленная серым суконным одеялом кровать. На кровати Яколёвнушка не спала, а спала на деревянной лежанке, пристроенной к печи, — голбце. На стене висели, как атрибут современного прогресса, часы-ходики с ржавым жестяным циферблатом без цифр. К цепям этих часов был подвешен маленький чугунный утюг. Вероятно, стандартные гири плохо выполняли свою функцию, и Яколёвна подвесила его, чтобы ускорить движение стрелок. Стрелки этих часов, кажется, соревновались в беге. Яколёвна никогда не смотрела на циферблат своими подслеповатыми глазами, а определяла время по солнцу, по свету и еще по многим природным приметам. Часы ей кто-то подарил, и они ей нужны были, «чтобы тикали», так она говорила. И все понимали, что часы просто нарушают затянувшуюся тишину этой хибарки и скрашивают одиночество хозяйки. В светелке всегда было прибрано, некрашеный пол выскоблен речным песком "добела", немногочисленные глиняные крынки вымыты и уложены на полке около печи. У кровати на вешалке висели серая ватная фуфайка и старый, в кожаных заплатах зимний овчинный тулупчик с воротником из кроличьего меха. Все пожитки Яколёвнушки не то что скромно говорили о ее бедности, а как бы однажды стоном-выдохом крикнули о ее нищете — и замолкли на всю оставшуюся жизнь. И вот в такой избушке, не знавшей ремонта, прожила всю свою жизнь ныне самая пожилая из трех деревенских старушек. Я даже не знал ее полного имени. Все звали ее по северному обычаю то Яколёвной, то Яколёвкой, а то и Яколёвнушкой. Яколёвна пережила времена самодержавия, Первую мировую войну, в которой потеряла мужа, революцию,интервенцию, коллективизацию, финскую и Вторую мировую войну. Всю жизнь она занималась крестьянским трудом. После образования колхоза работала в нем до глубокой старости, причем за трудодни, то есть не получала никаких денег, а только продукты питания — такая была система оплаты в колхозах. Она одна вырастила дочку, та уехала в областной город и там состарилась, так и не выйдя замуж, стала пенсионеркой и в деревню к матери приезжала нечасто. Говорили, что дочка звала Яколёвнушку жить в город, но та наотрез отказывалась. Фактически Яколёвна всю свою жизнь безвыездно прожила в этой деревне, в этой избушке.

     Когда в преклонном возрасте Яколёвна уже не смогла работать, щедрое социалистическое государство рабочих и крестьян назначило ей пенсию — пять рублей в месяц. Яколёвна не знала грамоты. Пенсию она получила после хлопот правления колхоза, и  то деньги эти были ей назначены «по утере кормильца», то есть на убиенного еще в Первую мировую войну мужа. Жила Яколёвна скромно, довольствовалась малым. Весной, летом и осенью возилась в маленьком огородике, питалась тем, что вырастила, да молоком от козы. Колхоз помогал ей, выделяя для козочки сено, а весной мужики пахали плугом ее огородик. Северные люди умеют помнить добро. Зимой мамаши из соседней деревни и поселка леспромхоза нанимали Яколёвнушку нянчиться с малышней и расплачивались тем, что кормили старушку. Так почти два десятка лет она работала «нянькой по вызову». Несколько поколений ребятни вынянчила Яколёвнушка. К моей бабушке Яколёвна относилась очень уважительно. Мой дед, когда еще был жив, годами обеспечивал старушку дровами из леса. Затем эстафету по доставке Яколёвне дров принял его сын, мой дядя, пока не уехал в другое, дальнее село. В северных деревнях без дров жить невозможно — край суровый, зимы длинные и холодные. А в избе должно быть тепло, для этого печи топят два раза в сутки. После моего дяди дрова для Яколёвнушки стал заготавливать наш родственник Иван Федорович. Он жил в центральной усадьбе, что в трех верстах от нашей деревни, имел большую семью с пятью ребятишками, большое подсобное хозяйство. Он был искусным плотником и столяром, трудягой — сейчас назвали бы трудоголиком: работал в колхозе и в леспромхозе по двадцать часов в сутки, без выходных и отпусков и слыл отменным хозяином. Обычно дрова заготавливают в марте, когда снег в лесу становится тверже, покрывается коркой — настом. По насту легче вывозить бревна на лошадях, сани не проваливаются в глубокий снег. В марте день становится длиннее, и можно больше выполнить работы засветло. Но в том году весной по неизвестной причине Иван Федорович дров Яколёвнушке не привез. Потом наступило лето, и необходимость ежедневно топить печь отпала.

     Тихим и жарким июльским вечером Яколёвнушка кормила своих кур. Вдруг звенящую тишину забытой всеми деревеньки нарушил рокот автомобиля. Грузовик подъехал прямо к избушке Яколёвны. Из кабины вышли Иван Федорович и водитель. Открыв деревянные борта грузовика, они принялись скидывать на землю тяжеленные сырые сосновые чурки. Пот струился по их лицам. Яколёвнушка, причитая и рассыпая благодарности и хвалы Богу, вынесла работникам медный ковшик холодного квасу, при этом виновато сказав: «А бражкито и нету-у-у...» Водитель махом осушил ковш, Иван Федорович отказался. Яколёвна, поманив крючковатым пальцем Ивана Федоровича во двор, достала из кармана передника узелок из носового платка и дрожащими руками развязала его. В узелке оказался новенький, предательски хрустящий на всю деревню зеленый трешник — банкнота номиналом в три рубля. Эти деньги были всей наличностью Яколёвны, целым состоянием, почти месячной  пенсией. Трясущимися пальцами, с беззубой улыбкой она протянула Ивану Федоровичу свою единственную на сегодняшний день ценность, при этом нараспев произнося: «Храни тя Осподь, Иванушко Федорович, прими за труды свои...» Необычность ситуации состояла в том, что ни мой дед, ни дядя, ни сам Иван Федорович денег за дрова с Яколёвны никогда не брали. Край наш лесной. Дрова для нужд колхозников выписывали «попенно»: после рубки деревьев лесничий, такой же деревенский мужик, считал пни и выписывал документы на небольшую плату, доступную всем в соответствии с законом. Свой труд по раскряжевке бревен и колке дров мужики просто дарили Яколёвне. Вывозили бревна из лесу на колхозных лошадях, тоже бесплатно для колхозников. Так десятки лет и Яколевна получала дрова. А вот нанять автомобиль считалось дорогим удовольствием. Машины для вывозки бревен были только в леспромхозе, где на этом зарабатывала приезжая шоферня. Расплатиться с ними можно было, выставив им две бутылки водки, это примерно шесть рублей — огромные деньги для неимущих старушек. И почти девяностолетняя Яколёвнушка наверняка втайне надеялась, что Иван Федорович откажется от ее трех рублей. Но в этот раз был особый случай. Иван Федорович нанял машину и должен был расплатиться с водителем. Он взял драгоценный «трешник» и тут же отдал его шоферу. Скривив потную рожу, водила тихо матюгнулся, но вовремя посмотрел на Ивана Федоровича — и умолк под твердым взглядом нашего родственника. Водитель был из приезжих, но знал Ивана Федоровича, его непререкаемый авторитет бригадира вальщиков леса, знал, что даже директор леспромхоза здоровается с бывшим фронтовиком-разведчиком только за руку. О физической и нравственной силе Ивана Федоровича, о его справедливости и честности в ближайших деревнях ходили легенды. Вероятно, перед вывозом дров они с шофером договаривались о большей сумме, которой в данный момент ни у кого не оказалось... Водитель молча хлопнул дверцей и укатил. А Иван Федорович, как будто ничего и не произошло, принялся таскать чурки и укладывать их в штабель для просушки. Спустя несколько дней Яколёвна зашла к нам во двор. Бабушка пригласила старушку в дом, но та отказалась и несмело начала бесхитростное повествование: «Намедни Федорыч-то нежданно дрова мне привез, охорони его Осподь! А сегодня я была в сельпе, за спичками ходила, а он проезжал мимо крыльца сельповского на телеге. Я ему: “Доброго здоровьюшка, Иван Федорыч!” А он только головой кивнул да как лошадь понюжнет! Да и укатил, подняв пылишшу! Обиделся, наверное. Мало денег-то я ему дала...» Бабушка дипломатично промолчала.  «Наверное, пятерку денег-то надо было дать, — продолжала соседка, — а у меня только трешник от пензии-то и остался». Бабушка опять промолчала. Иван Федорович был мужем племянницы моего деда. По северным понятиям — очень близкий родственник, поступки которого бабушка не могла обсуждать, какими бы они ни были. Многих в деревне Иван Федорович снабжал на зиму дровами. Но тут был особый случай: он должен был заплатить водителю-чужаку свои деньги. Причем заплатить не за родственницу. Обе старушки это понимали. Яколёвна говорила, а бабушка молчала. Яколёвна пришла получить моральную поддержку, совет от своей ближайшей соседки. Наверняка ей хотелось выговориться, освободить душу от терзавших ее сомнений и чтобы бабушка одобрила ее действия. Яколёвна продолжала: «Я со следующей пензии то, подам ему еще два рубля... Но рубли давать как-то неловко. Мало как-то... Подам еще один трешник. Но опять же шесть-то рублей — это мно-о-ого, больше пятерки-то... Была бы пятерка-то сразу, сразу бы и подала. А то вот, осрамилась...» Бабушка молча порылась в кармане своего передника. Извлекла оттуда такой же, как у Яколёвны, узелок из носового платка. Кошельков эти старушки никогда не имели. Развязала узелок, помогая себе зубами, так туго он был завязан, извлекла из него звенящую мелочь и помятый старый трешник и протянула его соседке: «Возьми, Яколёвнушка, и отнеси Ивану Федоровичу. Не надо ждать целый месяц. Скоро август, дожди, надо печь топить, а у тебя дрова-то не колоты». «Ой, да что ты, Тимошина! Да сама-то как?» — запричитала Яколёвна. «У меня внук на лето приехал, а с ним пятерку денег дочка послала, так что проживу, — отвечала бабушка. — Бери и отнеси Федоровичу». Непродолжительный диалог, свидетелем которого я был, закончился. Яколёвна, несмотря на то что день клонился к вечеру, быстро собралась и по тропинке юрко засеменила своими короткими, кривоватыми, покрытыми выпуклыми синими жилами ногами, чтобы протопать три версты и отдать злополучную трешницу Ивану Федоровичу. По пути она шепотом благодарила Бога за доброту соседки и ее родственника.

     Через пару дней вся деревня снова услышала шум автомобиля. На этот раз все жители деревни высыпали на улицу. Вечерело, но солнце летом на севере светит долго — полярный день. Машина подъехала к дому Яколёвны. Из кабины выскочил тот же водитель, молча, открыв борта, принялся сваливать чурки. Ивана Федоровича с ним не было. Обычно одной машины дров не хватало, чтобы прожить зиму в тепле. Но Яколёвнушка о второй машине дров и не мечтала, а что самое главное — и не договаривалась. Она, как всполошившаяся курица-наседка бегала вокруг грузовика, хлопала себя руками по бокам и возмущенно  кудахтала. «Мил чоловек! Да что ж ты творишь-то! — причитала она. — Да нету у меня больше денег-то!.. Да чем же я с тобой расплачусь-то... Аспид ты этакой!..» Ее негодование было совершенно искренним. «В жизни в долгах не хаживала, а тут срамота-то какая-я-я!» — чуть не плача голосила Яколёвнушка. Водитель продолжал кидать тяжеленные, смолистые, свежие сосновые чурки. Бабушка молча подтолкнула меня: помоги, мол. Для меня, мальчишки, эта работа была как интересная игра. Вслед за мной в кузов неуклюже влез мой приятель, полноватый Сережка. Смеясь и дурачась, мы вдвоем довольно быстро скатывали чурки. Машина опустела. Яколёвнушка немного угомонилась и вынесла шоферу квасу. Осушив ковшик, тот сказал ей: «Успокойся, мать! За все уже заплачено». Хлопнул дверцей и укатил восвояси. Так мы никогда и не узнали, как расплатился с водителем за дрова Иван Федорович. Но старушки больше не обсуждали между собой этот вопрос. Некоторое время спустя Иван Федорович приехал и расколол все подсохшие чурки. Работал он колуном и топором сноровисто, до поту, несколько вечеров подряд. А мы всей деревней укладывали дрова в длинные, невысокие белые поленицы под навесом и вокруг избушки.
          Через год моей бабушки не стало. Она приехала к нам в гости в Архангельск и умерла здесь, неожиданно, мгновенно — от остановки сердца. Вероятно, у нее был инфаркт миокарда. Позже, уже работая врачом, я узнал от деревенских жителей, что Яколёвнушка жила в деревне почти до столетнего возраста. Потом она ослепла, и престарелая дочка забрала ее на жительство в город. Там Яколёвнушка пережила и свою дочь, та умерла раньше нее. Дальнейшая судьба этой старушки мне неизвестна.