Адвокат

Моя мама никогда не держала в руках сигарет при мне. Однако в тот день, когда я вернулась из школы, она сидела на кухне и курила. Я вообще никогда не видела сигарет в ее руках, и она множество раз говорила мне, как ненавидит их. Их запах, последствия от них, вообще людей, держащих в руках сигареты, даже тех, что курили на улице или остановках. Она всегда хмурила свои широкие брови и нервно разглаживала межбровную морщинку. Яркий ее признак нервозности. Она не могла выказать недовольство вслух, не в ее стиле, но от ее строгого взгляда и сжатых скул мурашки шли даже по моей коже, будто она поймала меня за курением у школы со смазливыми старшеклассниками, которые медленно потягивались заграничными толстыми сигарами, явно неподходящие им ни по возрасту, ни по статусу, ни по стилю, и выглядели они с ними крайне странно.
Как и я, когда переступила порог квартиры. Стоял стойкий запах табака и выдержанного алкоголя. На винтажной тумбе из красного дерева, выбивающейся из общего новомодного интерьера, валялась открытая кожаная сумочка известного бренда. Сумочка принадлежала маме. Только она в нашей семье умела выбирать брендовые вещи, которые внешне выглядели просто и невычурно. Черный цвет, небольшой брелок с ее именем и поблескивающая дорогая кожа. В школе, когда она приходила ко мне или братьям на родительское собрание (их она ненавидела с особым остервенением), все думали, что у нее либо нет вкуса, либо денег, но она просто ненавидела выставлять напоказ все то, что имела. Все, чем она хвасталась, нами, детьми, хотя у нее в гардеробе и шкатулке имелось достаточно вещей и украшений, которыми можно было хвастаться больше, чем мной или братьями.
Я бросила вельветовую сумку на пол, недалеко от коврика для обуви, выпрыгнула из ботиночек, на которые мама равнодушно фыркнула и молча оплатила. Внешне они ей не понравились, но она этого не показала, пусть я и знала об этом. В выбор моего внешнего вида она не лезла.
– Мам? – крикнула я обеспокоенно вглубь квартиры. Двери прилежащих комнат были открыты, и я видела новенький серый диван, молочную тумбу, мелькающую картину плазмы без звука; в другой – двуспальную кровать родителей, застеленную коричневым пледом, белый шкаф, зеркала в пол, шкаф с книгами. Мамы не было видно.
– Я на кухне, – раздался хриплый голос. Я тут же юркнула по полутемному коридору туда.
На кухне не было света, жалюзи опущены наполовину, и косые лучи солнца падали на пол и некоторые тумбы, которые в полутьме казались серыми, а не белыми. Мама сидела за столом графитного цвета, закинув ногу на ногу. Ее громоздкая фигура впервые казалась крошечной, какой-то сжатой, ссутуленной или даже напуганной. На ней были короткие шорты, которые она сотню лет уже не надевала. Ее голые ноги касались холодного пола, и на ступнях и пальцах ног было много ранок и синяков. Мама любила каблуки, но каблуки ненавидели ее. У нее были очень проблемные ноги, вечно болели, и она часто сидела в кресле в гостиной, укрывшись пледом, и нахмурено разглядывала потолок. В такие моменты все знали, что ее лучше не трогать. "Тревожат ходунки мои", – говорила она нам. Фраза смешная, но маму было жалко, поэтому мы не смеялись. Но ноги ее были красивыми: длинные, ровные, широкие бедра.
Сверху надета хлопковая рубашка с леопардовым принтом, больше подходящая для осени, когда не было отопления дома, но на улице температура уже опускалась до нуля, но не для жаркого лета. Она прятала руки, но расстегнула верхние пуговицы, открывая ключицу.
Длинные мамины пальцы сжимали сигарету. Пепельницы у нее не было, поэтому пепел сыпался прямо на стол. На столе ничего не лежало: ни ее любимых салфеток, ни сахарницы, ни фарфоровой фигурки Артемиды, что подарил ей отец пару лет назад. Но зато была открытая бутылка коньяка, что дарили отцу. Двадцать лет выдержки, ценой в целый автомобиль.
На лице ее застыла безмятежность, но в глазах мелькнула какая-то необъяснимая для меня боль. Я похожее еще не испытывала, чтобы осознавать искренне мамино отчаяние, и ту всколыхнувшуюся рану в душе, которая давно застыла шрамом, но сейчас стала кровоточить вновь.
– Мам? – вновь повторила я. На этот раз уже по-настоящему испуганно.
Я никогда не видела ее в таком состоянии. Дома, похоже, никого больше не было. И как давно она уже здесь сидит? Один брат должен быть еще в школе, второй, скорее всего, в университете, либо где-то у своих друзей, отец на работе. Нас никого не было с самого утра, но мама уезжала с нами на свою работу, в издательство, где публиковалась. Когда она вернулась? И почему, если обещала приехать только вечером? Что случилось?
– Садись, – сказала она, затянувшись. Ее лицо на мгновение заволок дым табака, и в голубых глазах мелькнуло нечто, что описать я не могла: нечто огромное, кровоточащее и болезненно пульсирующее. То, что описать словами невозможно, то, что было частью ее много лет, но пряталось, скрывалось, срасталось с воспоминаниями.
– Что случилось, мам? Что-то с папой? С мальчиками? – взволнованно перечисляла я, боясь услышать нечто страшное о близких. Пусть я ссорилась с братьями, я их безумно любила. Пусть отец иногда строжился, он был лучшим мужчиной в моей жизни. А мама и отец вообще любили друг друга до безумства. Мама умела любить, любить по-настоящему, как в любовных романах и мелодрамах, а папа делал в ответ для нее все. Казалось, идеальнее пары не было. Они говорили вместо ссор, целовались перед работой и ужинали исключительно вместе независимо от того, когда освобождались.
Она глянула на меня так, будто я ляпнула какую-то несуразицу.
– Папа? Мальчики? Нет, с ними все в порядке, – она отмахнулась, словно они вообще не имели значение. – Ты знаешь, что в здании, где издательство, адвокатская контора?
Я невпопад кивнула, хотя понятие не имела, что там находится адвокатская контора. Мы изредка ездили к маме на работу с братьями, чтобы завезти ей обед или забрать ключи, потому что я забыла бросить их в сумку перед выходом, но мы всегда приезжали на машине и сразу заходили в издательство. Здание там было большое, и, я думаю, помимо адвокатской конторы имелось еще с десяток примеров малого бизнеса.
– Там у них новый сотрудник. Адвокат, – она затянулась, но во время затяжки презренно фыркнула, отчего облако дыма из ее рта вырвалось неравномерно. На губах ее мелькнула усмешка. То ли над собой, то ли над тем неизвестным новым сотрудником. – А я еще шутила, что адвокат из него будет никудышный.
– Может он и никудышный, – нервно произнесла я, дернувшись. Этот разговор начинал серьезно напрягать. Мы с мамой могли говорить о чем угодно, и ни одна тема не становилась для нас запретной, как бы неловко ни было. Мы говорили обо всем, потому что мама любила поговорить и говорила много.
– О, поверь, адвокат из него все-таки вышел отличный. А человек он так и остался никудышный, – она опять фыркнула, и затушила сигарету прямо о край стола. Небольшой черный след остался на дереве, и я выпучила глаза: мама такое не терпела. Она вдруг взяла бутылку и сделала глоток коньяка прямо с горла. Мои глаза полезли на лоб еще больше: что происходит? Маме пора вызывать "скорую"?
– Кто он такой, мама? – я коснулась ее руки. Кожа была мягкой и приятной. Ногти натуральные, но длинные, не совсем ровно подпилены. На безымянном пальце золотое кольцо с большим прямоугольным бриллиантом: отец подарил на пятнадцатилетнюю годовщину их свадьбы несколько лет назад.
– Адвокат, – скривилась она, а затем вдруг засмеялась. – Дура. Какая же я дура, – она отставила бутылку, сжала переносицу. Все делала левой рукой, но не потому, что я держала ее за правую. Мама была левшой, и вся была какая-то противоположность обычному человеку: писала левой рукой, тетрадью пользовалась справа налево, банки напитков с кофеином вдохновленными ночами вскрывала монетками.
– Мам, ты не дура, – нахмурилась я. Знать правду мне уже не хотелось. Больше пугало мамино состояние: ее напряженность, скованность, сигарета в руках, папин коньяк.
– Ты знаешь, что мы с твоим отцом знакомы со школы?
– Конечно, – кивнула я. Сейчас я могла кивнуть чему угодно.
– Но ты же знаешь, что мы начали встречаться только в двадцать лет?
– Знаю, – опять кивнула я, как неваляшка. Стоило соглашаться со всем. Неприятное жжение поселилось в груди. Как связан отец и этот адвокат, которого встретила мама? Мысленно я, конечно, о чем-то догадывалась, но принимать это совершенно не хотела. Мама любит папу. И всегда любила.
– Он оказывал мне знаки внимания и ранее. Твой отец, – пояснила она, словно я могла не понять. – Но ты знаешь, почему я не вступала с ним в отношения раньше? – это, похоже, был риторический вопрос, потому что она заговорила тут же вновь, на выдохе. – Я его не любила.
– Но потом полюбила? – с каким-то отчаянием в голосе спросила я.
Мама поймала мой взгляд. Морщинки вокруг ее глаз вдруг стали глубже, и голубые глаза блеснули. Сдержав слезы, она натянула улыбку.
– Потом. Конечно, – отрывисто ответила она, прикусив губу. Слово "полюбила" не использовала, и от этого у меня по коже прошли мурашки. – Но он любил меня. И любит. Твой отец, – опять добавила она. Я вдруг испугалась. Я даже сама не смогла объяснить этот страх. И еще стало очень жалко маму. Я увидела в глазах ее многолетнюю боль, какие-то ужасные чувства, которые она много-много лет держала при себе. – Ты знаешь, как я ответила твоему отцу взаимностью?
– Написала ему. Первая. Впервые. И папа понял, что нужно действовать увереннее. И все закрутилось, – я непроизвольно махнула рукой. Отец рассказывал эту историю часто, часто братьям, как показатель того, что он добился маму и не отступал даже тогда, когда она отвергала его. С его стороны эта история звучала, как великая любовная драма с прекрасным концом, где все счастливы и любят друг друга.
– Да, – как-то неуверенно подтвердила мама. – Но знаешь, что случилось за неделю до этого?
Я не знала. И, судя по ситуации, знать не хотела. Но мама была разбита, и весь ее изящный, красивый, чуть строгий образ рассыпался пеплом сигареты, что она скурила.
Мама вновь отпила из бутылки, проморгалась, фыркнула. Лицо ее разгладилось, и мне показалось, что она помолодела лет на двадцать. Вдруг вновь стала той студенткой, о которой она стала рассказывать.
– Я была неопытной. Глупой. Влюбленной, – на придыхании она замолчала. Слово "влюбленной" вдруг так напугало и меня, и ее, что мы обе вздрогнули. – Была вечеринка, и мы вместе с двумя подружками стали ее частью. Там был и он.
– Папа? – переспросила я. Потому что мама не пояснила.
– Папа? Нет, что ты. Твой отец ненавидит вечеринки. Там был парень, другой, мы с ним учились вместе. Имя у него еще редкое было для тех лет. Мы проводили время в одной компании, чему я очень радовалась, – она вдруг внимательно поглядела на меня, хотя до этого бегала глазами по окну за моей спиной. – Ты, наверное, и не поймешь меня еще... Но однажды, однажды ты вспомнишь мои слова, ты главное запомни, о чем я сейчас говорю. Не думай, что я просто напилась, пусть так и есть на самом деле.
– Все хорошо, мама. Говори, – попросила ее я, хотя знала, что услышанное навряд ли мне понравится.
– Я любила его. Любила, хотя почти не знала этого человека. Я всегда абсолютно ничего для него не значила, и я это, даже будучи влюбленной, где-то на подкорке мозга осознавала. Вокруг него было много женщин, и на фоне этих опытных эффектных девушек я терялась. Знаешь, он никудышным был человеком. Девушка ему нужна была с картинки модного журнала внешне и чиста и невинна душой. Он хотел чего-то невообразимого, хотя, как я думаю, он просто к тем годам по-настоящему еще никого не любил. Он был старше, искал себя, и вот нашел. Пришел учиться вместе со мной, – она фыркнула. – Я бы даже не подумала, что он правда станет адвокатом. Он? С ума сойти.
Мама помолчала. Сделала еще один глоток папиного коньяка и глянула на свою правую руку. Обручальное кольцо вдруг показалось мне каким-то громоздким и несуразным. Тяжелым для нее.
Она его сняла. Откинула в сторону, и дорогой бриллиант прокатился по графитной столешнице.
– Душит, – пояснила она. – Я любила его. Любила так искренне, как только умела. Я была молода, и так никогда не любила прежде. Мы практически не общались, и я лишь косвенно проходила мимо него, мимо его жизни. Он знал о моих чувствах, но они ему были попросту не нужны. Он обо всем знал, знал, как я сгораю рядом с ним. Я не могу сказать, что он пользовался мной, однако, ему нравилось это внимание. Нравилось очередное внимание. Но пока остальные девочки также развлекались, как и он, я любила по-настоящему. На той самой вечеринке мы поцеловались. Первый и последний раз.
Мы помолчали. Я вдруг поняла, что мне не страшно слушать мамин рассказ, а даже интересно. Только жаль ее.
– Он больше не написал. На мои сообщения не отвечал. Все закончилось, так и не начавшись. Мы учились вместе, да. Но я сама тоже начала игнорировать его, как бы ни страдала. Сразу написала твоему отцу, – ее дрогнувшие пальцы нащупали в кармане шорт пачку сигарет, но она так и не закурила, неловко поглядывая на меня. – Я не видела его столько лет. Столько...
– Сегодняшний адвокат – он? – сделала простой вывод я.
– Да. Устроился работать в тот район, потому что сын поступил в престижную гимназию недалеко, и нужно возить его на учебу, – мама фыркнула. – Примерный семьянин. Знаешь, на ком он женат? На другой нашей одногруппнице. Тихой, примерной, пугливой. Он всегда говорил, что выберет ее.
– Что он сказал тебе сегодня? – мой голос чуть дрогнул.
– Спросил, что я здесь делаю. Наверное, испугался, что будем работать вместе. Я успокоила его, что работаю в издательстве. Публикуюсь. Он даже и не знал, что я жила этим творчеством. Его это не особо интересовало. Его, в целом, ничего не волновало, связанного со мной, – мама усмехнулась. – Он говорил сегодня как ни в чем не бывало. Как с десятком других одногруппников, о которых любопытно узнать, как мотнула их жизнь за эти почти двадцать лет. А у меня все внутри переворачивалось. Понимаешь? Переворачивалось. А я тогда твердила спустя месяц, что отпустила его. Не вечно же убиваться по человеку. А по итогу вышло, что я убивалась по нему всю жизнь.
– Ты представляла с ним жизнь?
– Представляла. И не раз. И каждый раз понимала, что ничего не выйдет. Я уже говорила, что он был никудышным человеком? – мама вопросительно глянула на меня, и я нервно кивнула. – С ним не могло быть будущего.
– Потому что он не любил тебя?
Мама вздрогнула так резко, словно ей дали пощечину. Я отодвинулась, неловко отвела взгляд. Что за чушь я спросила?
– Не только поэтому. Хотя, конечно, это неоспоримый факт, часть того, почему ничего не вышло, но... Дело не только в любви. На самом деле, наверное, я до сих пор не смирилась с этой мыслью. С мыслью, что он ко мне совершенно ничего не чувствовал, пока он был центром моей вселенной. Глупо, правда?
– Вовсе нет, – мотнула я головой. – Ты имела право на эти чувства. Да, они причиняли тебе боль и… - я замялась, желая сказать "и причиняют до сих пор", но мама будто сама все поняла. – Но ты не должна чувствовать вину за них или говорить, что они были глупыми. Они – часть тебя.
Мама коснулась моего плеча, погладила по руке и нежно улыбнулась, как, бывало, улыбалась, когда любовно смотрела на нас с братьями.
– У меня есть вы. Я мечтала о семье и детях. И, благо, все вышло. Я должна благодарить Бога за вас. За свою судьбу.
– Но ты любила отца хоть каплю так, как любила того адвоката?
Мама вдруг замерла, лицо ее осунулась, и нежная улыбка в мгновение стерлась. Она убрала свою руку, и сразу стало холодно. Я придвинулась ближе, проехавшись на стуле. Коснулась ее плеча, чуть приобнимая. Я знала, что этот вопрос еще хуже предыдущего. Но не могла не спросить.
Мама долго молчала. Слишком долго, и вязкий страх охватил меня. Предварительно я уже знала ответ, но надеялась на какое-то чудо, которое не разобьет мое представление о любви между матерью и отцом. Но я знала: что бы мама ни сказала, никто об этом не узнает. Уже завтра она точно возьмет себя в руки, и все будет в порядке до их следующей встречи с этим адвокатом. Пусть я и запомню этот страшный душевный диалог на всю жизнь.
– Нет, – наконец, выдала мама. – Я полюбила вашего отца, потому что он сделал многое. Но во мне так и не зародилось даже капли чувств, сравнимой с той любовью, что я чувствовала к первой любви.