Шестиструнное счастье

Сейчас, когда мне за сорок и я переслушал всего — от The Beatles до Nirvana, от Linkin Park до Twenty One Pilots, — я иногда задаю себе дурацкий вопрос: а люблю ли я на самом деле русский рок? Или просто в четырнадцать лет у меня оказалась гитара, а у всех остальных, кто умел на ней играть, — песни группы «Кино»?

Вопрос, в общем, риторический. И дурацкий. Потому что если что-то вросло в тебя в четырнадцать — это уже навсегда, и неважно, любовь это была или просто совпадение.

Но давайте по порядку.

В конце зимы я узнал, что мой двоюродный брат Вовка научился играть на гитаре. Вовка был старше на год. Обычный парень, ничего особенного. Но он умел играть. Он садился на табуретку, обхватывал этот деревянный инструмент, и из-под его пальцев вылезало нечто невероятное: «Звезда по имени Солнце», «Кукушка», «Пачка сигарет».

Я сидел на диване и завидовал. Белой завистью. Той самой, которая не жжёт изнутри, а светит, как фонарик: надо. Тоже хочу.

— Научи, — сказал я.

— Гитара нужна, — сказал Вовка. — И терпение.

С гитарой была проблема. Часть денег у меня была — подарки с недавно прошедшего дня рождения. Но их хватало от силы на треть. Родителей просить добавки — даже не вариант. Мама сказала бы: «Сначала закончи четверть без троек», а папа — «Это дорого и никому не нужно». Я мог бы, конечно, устроить скандал, мог бы надуться и не разговаривать, но я уже был достаточно взрослым, чтобы понимать: если хочешь — добудь сам.

И я начал копить.

Сдавал макулатуру. Старые журналы, газеты, которые годами пылились на антресолях. За килограмм давали копейки, но я таскал килограммы. Сдавал стеклотару. Бутылки из-под кефира, из-под «Буратино», лимонада. Три копейки за белую, семь — за зелёную. Нашёл даже две коричневые из-под пива — по двенадцать. Сдавал металлолом. Гайки, болты, старый таз, который отслужил своё ещё при бабушке.

Это было не геройство. Это была работа. Грязная, скучная, унизительная в своей мелочности, но работа.

Я копил три месяца.

И вот однажды в комиссионке на окраине города я нашёл её. Гитара. Старая, потрёпанная, с потрескавшимся лаком и парой царапин на деке. Она стоила ровно столько, сколько у меня было. Ни копейкой больше.

Я достал конверт, добавил свои, пахнущие макулатурой и металлом рубли, и купил её. На последние деньги поставил новые струны (старые были похожи на окаменевшие макаронины) и пришёл к Вовке.

— Ну что ж, — сказал Вовка, беря гитару в руки. — Начнём.

Первый урок был коротким. Вовка показал два аккорда. Два! Их названия я выучил мгновенно. Но чтобы зажать эти два дурацких аккорда так, чтобы струны звенели, а не дребезжали, у меня ушло три дня.

Три дня я сидел на кровати, сжимая гриф, переставляя пальцы, слушая, как вместо музыки получается какая-то жестянка с болтами.

Потом я остался один с гитарой, двумя аккордами и огромным, как Вселенная, количеством свободного времени — впереди было целое лето.

Я достал тетрадку. Обычную, в клетку, за 12 копеек. И начал выискивать аккорды песен.

Это сейчас всё есть в интернете. Нажал кнопку — получил. А тогда аккорды искали по журналам, по старым нотным сборникам, обменивались на переменах. Кто-то писал от руки, кто-то покупал готовые сборники.

Моя тетрадка заполнялась медленно. Сначала «Кино». Потом «Наутилус Помпилиус». «Я хочу быть с тобой» — самый первый аккорд, который я подобрал сам, без подсказки. Пальцы не слушались, баррэ не бралось, но когда услышал: «В комнате с белым потолком», понял — получилось.

Потом были ДДТ. «Осень», «Что такое осень», «Не стреляй». Аккорды у Юрия Шевчука казались простыми, но душу выворачивали наизнанку. Особенно если играть вечером, когда за окном темно и никто не слышит.

Потом «Алиса». Константин Кинчев играл зло, быстро, с напором. Я ещё не умел так, но пытался.

Потом «Ария». Вот это был вызов. Валерий Кипелов — верхние ноты, гитарные проигрыши, рифы... Я, конечно, не играл соло — до этого было как до неба. Но ритм-партии получались. И когда получались, я чувствовал себя героем.

А главное событие случилось через три месяца.

Сначала я взял фа-мажор.

Это была не техника. Это было откровение. До этого я ненавидел баррэ. Указательный палец, который должен зажать все шесть струн на одном ладу, казался издевательством над физикой человеческого тела. Струны не дожимались, дребезжали, палец затекал, и всё звучало как мусорное ведро, сброшенное с пятого этажа.

И вот однажды я сидел, перебирал аккорды, зажал фа-мажор и вдруг услышал — чисто. Все струны. Без дребезга. Здорово, правильно, звонко.

Я обалдел. Переставил пальцы — фа-диез. Тоже чисто.

Я не поверил. Подумал: показалось. Отпустил руку, потряс кистью, зажал снова — и снова чисто.

Вот тогда я понял, что могу всё.

Нет, не всё, конечно. До техники Вовки мне было далеко. До профессионалов — тем более. Но я понял главное: если сидеть, если делать, если не бросать — рано или поздно получится. Это была не просто уверенность в себе. Это была феноменальная вера.

Вера, которая потом помогала мне много раз. На экзаменах, на собеседованиях, в ситуациях, когда всё шло не так. Я говорил себе: «Помнишь фа-мажор? Тоже не получался. А потом взял».

Но это уже совсем другая история.

А потом наступил сентябрь. Класс ушел в поход. Обычный школьный поход: с палатками, тушёнкой, гитарой и костром. Я, конечно, взял свою.

Сначала пел учитель географии — старые туристские песни. Про облака и романтику. Ему подпевали девчонки.

Потом кто-то сказал: «А у нас теперь есть свой гитарист!»

Я испугался. Честно. Ладони вспотели, пальцы задрожали. Но я взял гитару, сел на бревно у костра и начал.

«В наших глазах... крики "вперёд!.."»

Костер трещал. Искры летели вверх, в темное небо, смешиваясь со звездами. Ребята молчали. Девчонки смотрели на меня — не на костер, не друг на друга, а на меня. Я не знал, как играть громко и красиво, я играл просто и честно. Как умел.

Отзвенела «Группа крови». Потом я взял «Последнее письмо» Наутилуса. Потом «Скованные одной цепью».

Кто-то запел. Сначала тихо, потом громче, потом все вместе.

Я смотрел на их лица, освещенные пламенем, и чувствовал — вот оно. То самое. Не просто научился играть. А научился дарить.

Мы пели до двух ночи. Пока не прогорел костер. Пока не охрипли. Пока кто-то не сказал: «Всё, спать».

Я положил гитару в чехол, забрался в палатку и долго не мог уснуть. Смотрел на полог палатки, видел сквозь ткань мерцающие угли догорающего костра и улыбался.

Вот тогда, в ту ночь, я и понял, что такое русский рок. Это не аккорды. Это не тексты. Это не гитарные рифы. Это — когда в четырнадцать лет ты можешь взять свои мозолистые пальцы, свою потрепанную гитару и сказать миру: слушай.

А мир — то есть тринадцать одноклассников, уставших, замерзших, счастливых — слушает.

И какая разница, люблю ли я русский рок на самом деле или просто умел играть?

Умел. Играл. Играю до сих пор.

Просто потому что не могу иначе.