Непопулярная история США. Анатомия хищника 0

Владимир Марков

Непопулярная история США: Анатомия хищника


аудиокнига - https://disk.yandex.ru/d/07VoMZC0VBxhOA
видеокнига - https://vkvideo.ru/playlist/-230038141_9



Введение: Три силы Америки


Историю Соединенных Штатов чаще всего преподносят как летопись свободы. Обычно этот рассказ начинается с пересекающих Атлантику кораблей, с бегущих от религиозных преследований пуритан, с фермеров, осваивающих новые берега, с Декларации независимости, Билля о правах и бескрайнего фронтира. Так Америка предстает великим обещанием: здесь бедняк может стать собственником, наемный рабочий — полноправным хозяином, а переселенец — получить свой надел. Государство же, согласно этому красивому мифу, существует исключительно ради блага человека.

Существует и вторая трактовка, в которой Америка — это прежде всего триумф рынка, ода человеческой предприимчивости. В ней фигурируют отчаянные торговцы и стальные бароны, автомобильные магнаты, неудержимые финансовые потоки и современные технологические гиганты. В этой версии главным героем выступает не гражданин, а созидательная мощь капитала: деньги, ищущие прибыль; люди, готовые идти на риск; корпорации, возводящие города, прокладывающие дороги и строящие промышленные империи. Величие страны здесь объясняется тем, что она якобы меньше других связывала руки частной инициативе.

Есть и третье видение: Америка как история развертывания демократии. Ее вехи — выборы и партийная борьба, конституционные споры и судебные прецеденты, масштабные реформы, президентские кампании и гражданские движения. Народ спорит, голосует, выходит на улицы, терпит поражения, но неизменно возвращается, чтобы вновь и вновь требовать от государства расширения круга тех, кого оно признает полноценными гражданами.

В каждом из этих нарративов есть доля истины, однако ни один не объясняет Америку до конца.

Истинная свобода в этой стране почти всегда имела под собой жесткое материальное основание. Она зависела не столько от возвышенных слов в декларациях, сколько от вполне осязаемых вещей: земли, зарплаты, налогов, долгов, оружия, неприкосновенности собственности и доступа к государственному аппарату.

Рынок, в свою очередь, никогда не существовал в вакууме. Его выстраивали и оберегали законы, суды, полиция и армия, таможенные тарифы, щедрые субсидии, налоговые льготы и государственные контракты.

Да и демократия редко напоминала идеальный диалог равных: за каждым голосом стояли классовые и имущественные интересы, расовая принадлежность и пол, региональные особенности, а также надежды, страхи и, конечно, деньги.

Эта книга предлагает взглянуть на Америку как на арену непрекращающегося столкновения трех сил: Капитала, Государства и Рабочего класса.

Это не сухая теоретическая схема и не набор хрестоматийных терминов. В нашем повествовании капитал — не просто карикатурные богачи в цилиндрах из позапрошлого века или современные IT-миллиардеры. Это историческая сила собственности, неумолимо стремящаяся к максимизации прибыли, снижению издержек и конвертации своего богатства в политическое влияние. Капиталу жизненно необходимы дешевый труд, абсолютная неприкосновенность активов, низкие налоги, минимум ограничений и прямой доступ к земле, кредитам, рынкам и рычагам государственного управления.

Государство здесь — не просто декорация, за которой скрываются президент, Конгресс или Верховный суд. Прежде всего, это колоссальная машина принуждения и перераспределения. Именно она решает, чью собственность защитит вся мощь закона, а чей долг будет выбит силой; какую забастовку разгонят войска, а чьи фермы уйдут с молотка. Государство определяет, кто получит субсидии, а кто понесет основное налоговое бремя; кому отправляться на войну, кто достоин статуса полноправного гражданина, а кто останется беззащитным перед системой. В поисках порядка, управляемости и собственной легитимности оно способно покровительствовать элитам, ограничивая их же аппетиты, и одновременно выступать как опорой для бедных, так и инструментом их подавления — порой делая всё это одновременно.

Наконец, рабочий класс — это не только классический фабричный пролетариат в промасленных робах, хотя ему в книге уделено огромное внимание. К этой силе мы относим всех, чье существование обеспечивается преимущественно их собственным трудом: от фермеров и ремесленников до учителей, медсестер, водителей и складских рабочих. Это люди, чье благополучие зиждется не на инвестиционных портфелях, а на зарплате, земельном наделе, крыше над головой, профсоюзной солидарности или стабильной пенсии. Их требования во все времена звучат обманчиво просто: надежная работа, справедливая оплата, безопасность семьи и предсказуемое будущее для детей. Однако именно эта бесхитростная цель оказывается самой труднодостижимой в борьбе с произволом тех, кто держит в руках деньги и власть.

Логика исторического развития США становится кристально ясной, если к каждой эпохе подходить с двумя вопросами.

Первый: в чьих руках в данный момент сосредоточен реальный контроль над государством? Речь идет не о формальных результатах выборов, а о самой сути власти. Чьи интересы аппарат защищает в первую очередь, воспринимая их убытки как национальную катастрофу? Чьи протесты клеймит ярлыком «опасного радикализма»? Кому протягивает руку помощи в разгар кризиса, а кого обрекает на безмолвные лишения? Кого государство вооружает буквой закона, а для кого воздвигает этот закон как непреодолимую стену?

Второй вопрос: кто в этот момент несет основные издержки? Кто платит налоги, а кому достаются льготы? Кто получает землю, а кто лишается ее навсегда? Кто пользуется дешевым кредитом, а кого топят в долгах? Кому отдают выгодные господряды, а кому — лишь судебные ордера на выселение, удары полицейских дубинок или пули? Кто получает право на создание семьи, собственный дом и спокойную старость, а кому цинично заявляют, что «невидимая рука рынка» сама все расставит по местам?

Эти вопросы редко сулят комфортные ответы, зато они обнажают главное: Америку создали не абстрактные свобода, рынок или демократия. Ее выковала беспощадная борьба за то, кому будет принадлежать государство.

В ранней Америке эта борьба начиналась с захвата земли.

Бедного европейца — младшего сына, лишенного наследства, разорившегося крестьянина, ремесленника, вечного должника или религиозного диссидента — Америка манила как чистый лист, на котором можно было написать свою судьбу заново. Если в Европе земля веками оставалась заложницей сословий, аристократических привилегий и церкви, то за океаном перед белым переселенцем открывалась реальная возможность стать полноправным собственником.

Именно эта осязаемая перспектива легла в основу американского мифа. Человек, владеющий участком, принципиально отличается от бесправного наемного батрака: он сам выращивает свой хлеб, ставит дом и всегда может сказать «нет» кабальным условиям работодателя или ростовщика, просто уйдя дальше на запад. Оружие в его руках служило не только символом независимости, но и инструментом физического выживания на суровом фронтире, где государственная власть была еще эфемерной и зачастую приходила уже после того, как поселенец отвоевывал себе место под солнцем.

Однако у этой свободы была страшная цена, и платили ее далеко не одни лишь колонисты. Земля, казавшаяся переселенцам «ничейной», на деле никогда не пустовала. На ней испокон веков жили народы со своими сложными культурами, священными местами, охотничьими угодьями, проложенными тропами и собственной дипломатией. Если для белого поселенца эти территории становились плацдармом личной независимости, то для коренных жителей они оборачивались эпидемиями, вероломно нарушенными договорами, карательными походами, резервациями и полным крахом привычного мироустройства.

Эта книга не станет рассказывать о свободе так, будто она благодатным дождем пролилась на невинную землю. Американская свобода с самого начала была чудовищно неравномерной. Одних она возносила на вершину, других безжалостно перемалывала. Одним даровала наделы, у других отнимала родину. Одних превращала в полноправных граждан, других низводила до положения рабов, бесправных батраков, политически невидимых женщин, беззащитных мигрантов или народов, лишенных суверенитета.

И все же именно фактор земли объясняет, почему капиталу и государству долго не удавалось подчинить себе общество целиком.

Пока значительная часть белых мужчин могла опереться на собственный участок, общинную солидарность и оружие, имея возможность уйти на запад, страна избегала превращения в тотальное общество наемного труда. Капитал не мог по щелчку пальцев загнать свободного человека в фабричные цеха, а государство не имело сил взять всё население под жесткий централизованный контроль. Множество людей балансировали на границе формальной власти, владея малым, порой грубым и добытым кровью, но своим. Их жизненное кредо сводилось к простому: «Я не богат, но я никому не принадлежу».

Это важнейший нюанс. В американской истории свобода долго измерялась не только политическими категориями, но и физической дистанцией. Задушили местные налоги? Собирай повозку и переезжай. Насели кредиторы? Начни жизнь с чистого листа на новом месте. Не хочешь гнуть спину на городской мануфактуре? Займи неосвоенные территории. Этот спасительный выход никогда не был доступен всем без исключения, но сам факт его существования для значительной доли населения определял уникальный характер общества.

Капиталу приходилось ждать, копить силы и самоорганизовываться.

Сначала он креп на торговле, спекуляциях землей, рабском труде, хлопке, портах и плантациях. Здесь мы сталкиваемся с фундаментальным парадоксом ранней Америки: страна свободных собственников одновременно была державой рабовладельческого капитала. Южная плантация не была пережитком феодального прошлого, случайным рудиментом в теле молодой республики. Это был передовой, сверхприбыльный и бесчеловечный экономический механизм, теснейшим образом интегрированный в мировой рынок, банковскую систему, страхование, морскую торговлю и промышленность. Хлопок, взращенный принудительным трудом, питал фабрики и обогащал дельцов далеко за пределами Юга.

В эту эпоху рабочий класс существовал в двух казалось бы несовместимых измерениях. На одном полюсе стоял свободный человек — белый фермер, ремесленник, подмастерье, лелеющий мечту о собственном клочке земли и политическом голосе. На другом находился человек порабощенный, чье тело, труд, семья и само будущее юридически признавались чужой собственностью. Американская республика вещала миру на языке свободы, в то время как колоссальная часть ее богатства генерировалась абсолютной несвободой.

После Гражданской войны рабство пало, но это не означало торжества труда над капиталом. Произошла лишь смена одной формы господства на другую.

Вторая половина XIX века прошла под знаком стали и нефти. Страну опутала паутина железных дорог, а реальная власть стремительно перетекала в кабинеты банкиров, фабрикантов и корпоративных боссов. Америка, которая в своих мечтах всё еще видела себя страной независимых фермеров, на деле ковала индустриальную сверхдержаву.

Железные дороги не просто связывали города — они перекраивали саму карту власти. Корпорации получали колоссальные земельные угодья, государственные кредиты и судебный иммунитет. Они вершили судьбы фермеров, диктуя грабительские тарифы на перевозку урожая; решали, жить городу или умереть, проводя магистраль через него или в обход; управляли миллионными армиями наемных рабочих, безжалостно давя забастовки штыками национальной гвардии.

В этот период капитал перестал измеряться лишь личными состояниями богачей. Он выкристаллизовался во всеобъемлющую систему.

Эта система сплавила воедино корпорации, банки, адвокатские конторы, суды, газеты, частные охранные агентства и коррумпированных политиков. Через кредиты, акции, облигации и протекционистские тарифы она научилась виртуозно выдавать свой частный интерес за государственную необходимость. Когда железнодорожная компания отбирала землю, пресса трубила о «национальном прогрессе». Когда банкиры требовали сжатия денежной массы, это называлось «заботой о финансовой стабильности». Если изможденный рабочий просил сократить трудовой день, его клеймили как угрозу общественному порядку. А фермера, выступающего против монополий, выставляли наивным мечтателем или опасным радикалом.

Так возникает вопрос, рефреном проходящий сквозь всю книгу: где заканчивается государство и начинается капитал?

В школьных учебниках их принято разводить по разным главам: здесь — политика и президент, там — экономика и промышленник; тут — закон, а там — рынок. В реальности они слиты воедино. Рынку нужен суд, который принудит исполнить контракт. Собственности требуется вооруженный шериф, чтобы выкинуть должника на улицу. Железной дороге нужна земля, которую в таких объемах может подарить только правительство. А трудовой конфликт из частного спора мгновенно превращается в вопрос государственной безопасности, стоит лишь властям направить на завод полицию или регулярную армию.

Именно поэтому разговор о налогах в нашей истории — не скучное техническое отступление. Налоги — это рентгеновский снимок общества. Они безжалостно высвечивают, перед кем государство готово склонить голову, а кого считает достаточно слабым, чтобы бросить на произвол судьбы. Они показывают, как богатство одних возводится в ранг «личной заслуги», а нищета других объявляется «собственной виной». Через налоговую систему мы видим, какие группы обладают достаточным политическим весом, чтобы переложить издержки на чужие плечи.

В начале XX века, в так называемую Прогрессивную эру, государство начинает робко признавать: капитал стал слишком могущественным, и общество больше не может вверять ему свою судьбу вслепую. Засилье монополий вызывает ярость. Коррупция становится невыносимо зримой. Ужасающие условия труда на фабриках, в шахтах и на чикагских бойнях шокируют обывателей. Журналисты-расследователи вытаскивают на свет то, что бизнес привык считать своей коммерческой тайной.

Возникает идея, кажущаяся сегодня тривиальной, но ставшая тогда политическим прорывом: государство имеет право и обязано обуздывать капитал ради общественного блага.

Антимонопольные законы, санитарный контроль, первые шаги социальной защиты и федеральный подоходный налог не были щедрым подарком элит. Они стали результатом мощного давления снизу, экзистенциального страха сверху и понимания, что без уступок система взлетит на воздух. Но подлинный тектонический сдвиг произошел в годы Великой депрессии.

Крах 1929 года уничтожил не только миллиардные состояния, но и саму моральную правоту старого капитализма.

Когда миллионы людей оказываются на улице, банки схлопываются, фермеры разоряются целыми округами, а очереди за бесплатной похлебкой становятся приметой каждого крупного города, обществу невозможно внушить, что рынок якобы «справедливо вознаграждает трудолюбивых и карает ленивых». Депрессия наглядно доказала: человек может быть честным, бережливым, отчаянно ищущим работу — и все равно оказаться раздавленным слепыми макроэкономическими силами.

«Новый курс» Франклина Делано Рузвельта стал тем переломным моментом, когда американское государство развернулось лицом к человеку труда. Не от внезапно проснувшегося альтруизма — государства редко руководствуются чистой добротой. Этот поворот произошел потому, что старый порядок стремительно терял легитимность, профсоюзное движение ширилось, призрак социального взрыва обретал плоть, а сам капитализм нуждался в спасении от своих же пороков.

Власть узаконила коллективные договоры профсоюзов. Она ввела жесткое регулирование банков, запустила масштабные общественные работы, начала выстраивать систему социального страхования, обложила высокими налогами сверхдоходы и заговорила с гражданами на языке коллективной ответственности.

Разумеется, это не было переходом к социализму. Капитал остался капиталом. Частная собственность сохранила свою незыблемость, а жажда прибыли никуда не исчезла. Однако был заключен новый исторический компромисс: крупный бизнес сохранил право обогащаться, но рабочий класс вырвал себе долю в национальном росте, защиту от крайней нищеты и надежду на достойное будущее.

После Второй мировой войны этот общественный договор стал фундаментом американского среднего класса. Прогрессивная шкала налогообложения с высокими ставками для богатых, влиятельные профсоюзы, массовая индустриальная занятость, льготы для ветеранов, доступная ипотека и стабильно растущие зарплаты породили ту самую Америку, которую по сей день вспоминают как «потерянный золотой век».

Одной зарплаты хватало, чтобы содержать семью. Собственный дом перестал быть прерогативой избранных. Дети искренне верили, что будут жить лучше родителей. Бэби-бум случился не из-за слащавых речей политиков о семейных ценностях, а потому, что экономический фундамент выглядел достаточно прочным, чтобы без страха приводить в этот мир новых людей.

Но этот золотой век сиял далеко не для всех.

Значительная часть чернокожих американцев оказалась выброшенной из послевоенного благополучия из-за сегрегации, системного отказа в выдаче ипотечных кредитов, неравного доступа к образованию и политического террора со стороны местных властей, особенно на Юге. Женщины зачастую расплачивались за семейную безопасность полной финансовой зависимостью от мужей. Сезонные рабочие и мигранты прозябали в нищете, а коренные народы продолжали нести на себе стигму многовекового вытеснения. Поэтому, говоря о послевоенном компромиссе, нужно быть исторически точными: это был не всеобщий рай, а эпоха, когда лишь определенная часть рабочего и среднего класса добилась участия в распределении национального богатства, заставив капитал потесниться.

Со временем капитал начал воспринимать это ограничение своих аппетитов как недопустимую проблему.

В 1960-е и 70-е годы послевоенная модель дала трещину. Травма Вьетнама, галопирующая инфляция, нефтяные шоки, жесткая конкуренция со стороны возрожденных экономик Европы и Японии, падение нормы прибыли и бунты в городах породили у элит ощущение, что старый договор исчерпал себя. Рабочий класс охватила тревога за свои места и доходы, а бизнес всё громче выражал недовольство налогами, профсоюзным диктатом и государством, раздающим «слишком много» социальных обещаний.

Капитал перешел в масштабное контрнаступление.

Однако было бы наивно сводить это наступление лишь к вульгарной скупке политиков. Деньги неизменно служили мощным рычагом влияния, но современная гегемония капитала устроена куда тоньше и изощреннее. Она конструируется через сеть аналитических центров, консервативные юридические школы, агрессивный лоббизм, спонсирование избирательных кампаний, медиаимперии и культурную глорификацию успеха.

Капитал не просто покупает нужные законы — он перекодирует сам язык, на котором общество рассуждает о справедливости.

Высокие налоги на сверхприбыли начинают преподноситься не как плата за цивилизованное общество, а как «наказание за успех». Профсоюзы демонизируются, превращаясь из инструмента равновесия в «препятствие для эффективности». Государственное регулирование клеймится не как забота об экологии или здоровье, а как «удушение свободного предпринимательства». Социальная поддержка бедных объявляется «поощрением тунеядства», а приватизация общественных благ — «освобождением созидательной энергии рынка».

В эпоху Рональда Рейгана этот новояз обрел статус официальной государственной политики. Налоги для богатых были радикально урезаны. Профсоюзному движению нанесли сокрушительный удар. Дерегулирование возвели в абсолют. Богатство заговорило тоном национального спасителя. Государство при этом никуда не исчезло, хотя его постоянно призывали «уменьшить». Оно просто перенаправило свою мощь: для простого рабочего оно стало суровее, холоднее и недоступнее, зато для корпораций осталось покладистым, щедрым и крайне предупредительным.

Затем наступила эра финансового капитализма.

В классической индустриальной модели богатство так или иначе привязывалось к реальному производству — шахте, конвейеру, железной дороге или товарному складу. В новой же парадигме деньги начали делать деньги из воздуха: через активы, акции, слияния и поглощения, ипотечные ценные бумаги и биржевые деривативы. В этой схеме зарплата сотрудника окончательно перестала рассматриваться как основа процветания, превратившись исключительно в издержку, подлежащую безжалостной оптимизации.

Вместо справедливой доли в экономическом росте рабочий класс получил доступ к кредитам. Кредитная карточка заменила повышение оклада. Студенческий заем подменил общественное обещание доступного образования. Ипотека обернулась одновременно хрустальной мечтой и пожизненной ловушкой. А неоплаченный счет из больницы мог пустить семью по миру быстрее, чем банкротство или лень.

Глобализация лишь углубила эту пропасть. Корпорации переносили заводы туда, где труд стоил копейки, профсоюзы отсутствовали, а правительства были сговорчивее или жестче давили недовольных. Американскому рабочему популярно объясняли, что такова неумолимая логика эффективности: дешевый ширпотреб с лихвой компенсирует потерю рабочих мест, постиндустриальная экономика создаст новые вакансии, а высшее образование решит все проблемы. Иногда это действительно работало для отдельных людей и регионов. Но для тысяч американских семей это означало крушение целого мира: они сталкивались с закрытой проходной завода, распадом профсоюзного братства, утратой стабильности и понятного горизонта будущего.

А затем, в 2008 году, государство вновь продемонстрировало свою истинную природу.

Когда миллионы американцев теряли единственное жилье из-за невыплат, им читали нотации о «личной финансовой ответственности». Но когда на грани краха оказались сами банки-кредиторы, власть мгновенно забыла о рыночном дарвинизме и заговорила на языке «системной необходимости». Too big to fail — слишком большие, чтобы рухнуть. Слишком тесно связанные со всей экономикой, чтобы оставлять их на произвол того самого невидимого рынка, который еще вчера провозглашался высшим судьей. Этот эпизод обнажил воспаленный нерв современной Америки: государство может проявлять преступную слабость, когда дело касается обанкротившегося фермера, выселенного домовладельца или уволенного токаря, но обретает титаническую решительность, когда нужно спасать капиталы элит.

Так мы вплотную подходим к современности, где высшая бюрократия, политики, мегадоноры, корпорации, экспертные центры и финансовые рынки сплелись в плотный клубок взаимной зависимости. В этой системе вовсе не обязательно преступать уголовный кодекс, чтобы предать интересы общества. Достаточно просто вращаться в замкнутом элитарном кругу: где «люди, принимающие решения» говорят на одном языке, посещают одни и те же закрытые форумы, читают одни и те же доклады, а после отставки плавно перемещаются в кресла вице-президентов корпораций или консалтинговых гигантов. Так формируется не просто вульгарная коррупция с чемоданами наличных, а глубинное классовое слияние государства и капитала.

Чиновник может совершенно искренне мнить себя слугой народа, но при этом смотреть на нужды этого народа исключительно через оптику богатых. Политик распинается перед телекамерами о спасении среднего класса, но львиную долю времени проводит на закрытых ужинах со спонсорами. Либеральный эксперт патетично защищает «свободный рынок», в упор не замечая, что этот самый рынок давно держится на государственных гарантиях, искусственных патентах, многомиллиардных контрактах и юридических привилегиях.

Журналист может бить тревогу из-за «раздутого дефицита бюджета», когда речь заходит о талонах на питание для нищих, но горячо поддерживать многомиллиардные вливания ради «макроэкономической стабильности», когда дело касается спасения финансовой системы.

Эта книга отнюдь не пытается свести сложнейшую историю США к примитивной теории заговора кучки богачей против простого люда. Простые заговоры редко объясняют сложные страны. В Америке были и подлинные идеалы, и несгибаемые реформаторы, и могучие низовые движения. Была искренняя вера в свободу, были предприниматели-визионеры, создававшие великую инфраструктуру, и миллионы рабочих, которые не жаждали кровавых революций, а просто хотели достойно жить своим трудом.

История знает президентов, которые находили в себе смелость бить по рукам зарвавшихся монополистов, и судей, грудью встававших на защиту гражданских прав. Были мультимиллионеры, финансировавшие социальные преобразования, и бедняки, голосовавшие вопреки собственным экономическим интересам по сложным мотивам, над которыми нельзя просто высокомерно насмехаться. Были разрушительные войны, технологические прорывы, волны миграций, массовые психозы, трагические ошибки и слепой случай.

Однако вся эта колоссальная сложность не отменяет магистрального вектора исторического развития.

Если взглянуть на два с половиной века американской государственности как на арену борьбы за контроль над властью, картина проясняется. Капитал раз за разом пытается приватизировать государственные институты, превращая их в щит для своих сверхприбылей. Рабочий класс с тем же упорством требует от государства гарантий права на жизнь, честный труд и безопасное будущее. А само государство, подобно маятнику, колеблется между этими полюсами, но никогда, ни на секунду не остается над схваткой.

Когда труд хорошо организован, когда очередной кризис сбивает спесь с элит, а общество наэлектризовано предчувствием социального взрыва — государственная машина поворачивается лицом к рабочему. Когда же низовое движение раздроблено, капитал сплочен, а избирательные кампании критически зависят от денег корпораций — власть послушно возвращается в объятия богатых.

В этом контексте налоги, деятельность профсоюзов, земельное законодательство, история рабства, строительство железных дорог, кризис ипотечного кредитования, грабительские счета за лечение, финансирование выборов и вердикты Верховного суда — это не разрозненные параграфы из энциклопедии. Это окна в одно и то же здание. Сквозь каждое из них отчетливо видно, как политическая власть монетизируется в собственность, а крупная собственность конвертируется в абсолютную власть.

Главная мысль этой книги обезоруживающе проста:

пока у рядового человека сохранялась осязаемая материальная опора — свой клочок земли, заряженный винчестер, крепкая община, востребованная профессия, сильный профсоюз, собственный дом, гарантированная зарплата и уверенность в будущем, — капитал не мог окончательно поставить его на колени.

Когда же свободные земли закончились, труд стал тотально зависимым, локальные связи истончились, профсоюзы разгромили, квадратные метры превратились в роскошь, медицина и образование стали капканами непреодолимого долга, а государство оказалось в тотальной финансовой зависимости от корпоративного лобби, — вот тогда рабочий класс потерял свою историческую точку опоры.

Это вовсе не означает, что прошлое было идиллическим. Зачастую оно было беспросветно жестоким. И это не призыв тосковать по фабричным трубам XIX века или сегрегированным пригородам середины XX столетия. В каждой эпохе хватало своих жертв, своих изгоев и своих специфических форм насилия. Это означает лишь одно: свобода, лишенная материального базиса, стремительно вырождается в пустой звук. Человек, лишенный земли, накоплений, защиты трудовых прав, крыши над головой и политического голоса, может сколько угодно числиться равноправным гражданином на бумаге. Но в реальности он обречен жить в парализующем страхе перед случайным увольнением, внезапной болезнью, просроченным кредитом, визитом судебного пристава и надвигающейся нищей старостью.

Америка — идеальный полигон для такого жесткого разговора именно потому, что она столетиями оставалась главным мировым символом, витриной меритократии, воплощенной «Американской мечтой»: паши до седьмого пота, и ты неизбежно поднимешься; будь смелым, и ты победишь; свободный рынок справедливо вознаградит по заслугам; государство не посмеет вставлять палки в колеса, а твои дети гарантированно будут жить богаче тебя. До тех пор, пока это грандиозное обещание работало хотя бы для небольшой видимой части общества, оно обладало колоссальной притягательной силой. Когда же этот механизм начал сбоить и разрушаться, по швам затрещала вся политическая ткань страны.

Сегодняшний надлом американского общества невозможно объяснить исключительно культурными войнами, расовыми противоречиями, партийной поляризацией, религией или медийными манипуляциями, хотя все эти факторы крайне важны. Под ними кроется куда более фундаментальная, экзистенциальная тревога: миллионы людей кожей чувствуют, что общественный договор грубо нарушен (здесь и далее мы будем использовать термин «американский социальный контракт» или «договор», отражающий суть взаимоотношений общества и власти). Они вкалывают, но не богатеют. Инвестируют в образование, но начинают взрослую жизнь с кабальными долгами. Выплачивают ипотеку, но каждую ночь боятся потерять дом. Платят налоги, но с раздражением видят, как транснациональные элиты легально уходят от этого бремени. Они исправно ходят на выборы, но понимают, что судьбоносные решения принимаются бесконечно далеко от избирательных урн — в кулуарах между мегадонорами, лоббистами, закрытыми судами и кабинетными экспертами. Им ежедневно внушают, что они — самые свободные люди на Земле, но их свобода всё чаще оборачивается циничным выбором между несколькими формами экономической зависимости.

Эта книга проведет читателя по великой исторической дуге: от фермерского надела к транснациональной корпорации, от независимого пахаря к наемному винтику, от плантации к грохочущему заводу, от сборочного конвейера к мерцающим экранам финансовых бирж. Мы увидим, как драконовские налоги на сверхбогатых сменились налоговыми амнистиями, как боевой профсоюз съежился до одинокого работника, а государство рузвельтовского «Нового курса» мутировало в государство, спасающее хедж-фонды.

Мы проследим эволюцию самого понятия богатства: как оно перетекало из плодородной земли в порабощенный труд, из хлопка — в сталь железных дорог, из заводских труб — в нефтяные вышки, а оттуда — в банковские сейфы, биржевые индексы, кредитные деривативы и, наконец, в массивы цифровых данных. Мы детально разберем, как государственная машина оберегала эти активы и как простые люди с боем вырывали свою долю в процветании страны, которую они строили своими руками.

Это не будет сентиментальной сказкой о коварных злодеях и безропотных жертвах. Такая оптика была бы слишком поверхностной и слабой. Гораздо важнее вскрыть сами механизмы: как красивые, возвышенные слова отливаются в гранит законов, защищающих интересы элит; как под угрозой краха правящий класс скрепя сердце идет на уступки; как эти уступки затем тихой сапой отыгрываются назад; и как рабочий класс искусно дробят по расовым, религиозным, гендерным и культурным трещинам, стравливая людей друг с другом.

Мы препарируем парадоксальную способность государства одновременно строить школы и выселять людей на улицу; жестко регулировать банки и расстреливать бастующих из пулеметов; расширять гражданские права одних групп, цинично закрывая глаза на бесправие других. Мы увидим, как большой капитал виртуозно овладевает риторикой борьбы за свободу, пока бедность окончательно не превращается в глазах общества в клеймо личного лузерства.

Главным героем этого расследования станет не очередной президент, не политическая партия и не эксцентричный миллионер.

Его подлинный главный герой — американский социальный контракт.

Речь не о пыльном пергаменте, торжественно подписанном политиками в парадном зале. Речь о невидимом, но осязаемом пакте между трудом, собственностью и властью. Что именно общество гарантирует человеку в обмен на его труд? Какую степень вседозволенности оно предоставляет богачу за его капиталы? Что государственная машина жестко требует у сильных мира сего и что она отдает слабым? Где пролегает граница между свободой предпринимателя и правом работника на жизнь без унижений? Какой объем реальной политической власти можно легально купить за деньги, прежде чем демократия окончательно не скукожится до пустой декорации? И что ждет страну, когда подавляющее большинство ее граждан начинает догадываться, что условия сделки больше не действуют?

На эти вопросы невозможно ответить с наскока. Поэтому мы начнем с самых истоков — с американской земли. С тех самых акров, которые одни с гордостью называли свободными, а другие теряли навсегда. С переселенца, сжимавшего в руках винтовку и грезящего о полной независимости. С молодой республики, которая еще только собирала себя по кускам. С капитала, который уже жадно прикидывал, как переплавить бескрайнее пространство, живой труд и букву закона в звонкую монету.

Потому что подлинная история Америки берет свое начало не на паркете биржи и не в фабричных цехах. Она прорастает из фундаментального вопроса: кто будет владеть этой землей, кто будет проливать на ней пот, в чьи карманы потечет созданное богатство и чьи штыки будут охранять этот порядок. Все остальное — лишь исторические последствия этой борьбы.


 Теоретический фундамент

На каких исследованиях базируется эта книга

Эта книга задумана как исторический нон-фикшн, однако ее цель — не подменить серьезный анализ увлекательной беллетристикой. Остросюжетный нарратив, лишенный академической опоры, быстро вырождается в поверхностную публицистику: он способен увлечь, но не вскрывает подлинной механики явлений. Поэтому у книги будет двойная структура. Основной массив каждой главы расскажет историю в лицах и красках — через человеческие судьбы, острые конфликты, роковые решения и ту бытовую цену, которую люди платили за глобальные перемены. Но в финале читателя ждет научный экскурс — сжатое, но глубокое погружение в академические труды, которые помогают разглядеть за фасадом событий их скрытые шестеренки.

Читателю совершенно необязательно иметь диплом историка или макроэкономиста, чтобы понять эту книгу. Напротив, одна из сверхзадач — перевести сложные академические дебаты на живой, человеческий язык. Сразу оговоримся: эта работа не пытается натянуть историю на прокрустово ложе одной-единственной теории или политической школы. Историческое полотно США слишком масштабно и противоречиво, чтобы его можно было втиснуть в изящную формулу одного автора. У разных исследователей мы будем заимствовать ту оптику, которая лучше всего подсвечивает конкретную проблему: колонизацию земель, устройство госаппарата, фискальную политику, динамику зарплат, социальное неравенство, власть элит и лоббизм корпоративных доноров.

Главная научная парадигма книги складывается из нескольких магистральных линий.


Первая линия — материалистическое прочтение политики.

Еще в 1913 году американский историк Чарльз Бирд выпустил труд «Экономическая интерпретация Конституции США», произведший эффект разорвавшейся бомбы. Бирд предложил новаторский для своего времени подход: взглянуть на рождение американской Конституции не просто как на триумф высокой политической философии, а как на бескомпромиссную борьбу имущественных интересов. Он дерзко заявил, что многие отцы-основатели были не столько бесплотными служителями идеи, сколько людьми солидных капиталов — держателями государственных облигаций, крупными землевладельцами, кредиторами, представлявшими состоятельные слои. Эта элита панически боялась диктатуры прямого демократического большинства и жаждала сконструировать прочный институциональный каркас для защиты своей собственности.

Сегодня академический мир много спорит с Бирдом. Его выводы часто критикуют за чрезмерную жесткость, прямолинейность и сведение сложной политической игры к меркантильной личной выгоде. Однако даже самая острая критика не способна перечеркнуть главный урок его работы: глупо пытаться понять государство исключительно через призму его деклараций и идеалов. Необходимо всегда искать, какие конкретно имущественные интересы цементируют его институты. Кто оказывается под непробиваемым щитом закона? Кого до дрожи пугает голос большинства? Кто лоббирует независимые суды, незыблемость контрактов и неограниченную власть кредиторов? Кто называет этот порядок «священной свободой», а кто видит в нем удушение демократии?

Для нашей книги наследие Бирда ценно не как истина в последней инстанции, а как повод задать прямой вопрос: можно ли читать политическую историю Америки сквозь призму собственности? Наш ответ: не просто можно, но критически необходимо. Делать это, разумеется, следует тоньше, чем предлагали прямолинейные экономические детерминисты прошлого. В фокус нашего внимания попадут не только элиты, но и те, кого этот имущественный порядок включал, эксплуатировал или безжалостно оставлял за бортом: фабричные рабочие, фермеры, порабощенные люди, женщины, коренные народы, мигранты, а также сами чиновники, партии и суды на фоне кризисов и войн.


Вторая линия — исследования поселенческого колониализма.

В этом направлении ключевой точкой сборки служит концепция историка Патрика Вулфа, изложенная в его знаковой статье 2006 года «Поселенческий колониализм и уничтожение коренного населения» (Journal of Genocide Research). Вулф провел четкий водораздел между классическим и поселенческим колониализмом. В традиционной имперской модели завоеватель стремится в первую очередь управлять покоренными массами, выкачивая из них труд, налоги, сырье и сверхприбыли. Но в поселенческой модели колонизатор приходит на новые земли навсегда. Ему не нужна власть над людьми. Ему нужна земля.

Отсюда вытекает знаменитый тезис Вулфа: поселенческий колониализм — это структура, а не событие. Это не единовременный акт захвата, не отдельная война и не росчерк пера под президентским указом. Это растянутый во времени порядок, маниакально стремящийся заместить прежнюю цивилизацию новым обществом переселенцев. В этой безжалостной логике коренные народы мешают не потому, что они плохо трудятся или сопротивляются конкретному чиновнику. Они становятся помехой просто в силу того факта, что уже живут на земле, которую поселенческий проект твердо решил сделать своей.

Для понимания первых глав нашей книги это фундаментальный постулат. Когда мы утверждаем, что ранняя Америка подарила части белых колонистов землю и невиданную независимость, мы обязаны озвучить и вторую половину уравнения: эта независимость была выстроена на тотальном лишении других народов их родины. Это не морализаторская вставка ради современной политкорректности. Это сухой экономический факт. Земля выступала начальным капиталом. Но прежде чем стать активом переселенца, ее нужно было цинично отнять, переименовать, измерить милями, расчертить на кадастровых планах, пустить с молотка, заложить в банк и взять под вооруженную защиту молодого государства.

Оптика Вулфа не позволяет нам впасть в романтизацию фронтира. Она не мешает осознать, почему белый первопроходец ощущал себя свободным. Но она заставляет нас признать: свобода поселенца и кровавое выдавливание индейского мира были неразрывными частями одного процесса. Поэтому американская земля предстанет в этой книге не пустым фоном, а главным материальным ресурсом, вокруг которого закручивался сюжет борьбы : государства, капитала и рабочего класса.

Третья линия — исследования государства как самостоятельной исторической силы.

Америку принято описывать как парадоксальный симбиоз слабого государства и сильного общества. Доля правды в этом есть: федеральный центр долгое время имел скромные полномочия, реальная жизнь кипела на местном уровне, а недоверие к Вашингтону давно вшито в политическую культуру. Но если остановиться на этом стереотипе, мы в упор не разглядим реальную мощь американской государственности. Она захватывала континент, вела войны, легитимизировала одни формы владения и отвергала другие. Она десятилетиями охраняла рабство, а затем уничтожила его; возводила налоговую систему; давила забастовки; регулировала банки и спасала финансовую систему.

Здесь на помощь приходит монументальная работа Теды Скочпол «Защита солдат и матерей: политические истоки социальной политики в США» (1992). Скочпол блестяще доказывает, что Америка никогда не была страной с «отсутствующей социалкой». Американское государство активно выстраивало систему поддержки, просто делало это по своей, уникальной траектории: через щедрые пенсии ветеранам, программы для матерей, через паутину местных женских ассоциаций, суды, партии и сложнейшие бюрократические обходные пути. Государство не было слабым, оно было устроенным иначе.

Для наших целей это открытие критически важно по двум причинам. Во-первых, мы откажемся от мифа о том, что «в США государство всегда было слабым, а рынок всемогущим». Напротив, государственная машина часто проявляла огромную силу, но применялась эта сила крайне избирательно. Власть могла разводить руками, когда нужно было защитить бедняка от кредитора, но демонстрировала железную хватку, ограждая кредитора от должника. Была бессильной в помощи уволенному рабочему, но решительной в подавлении стачки. Слепой к финансовым пузырям до кризиса, но всемогущей при спасении банков после него.

Во-вторых, исследования Скочпол показывают: социальная политика не падает с неба просто потому, что общество стало гуманнее. Она буквально пробивает себе дорогу через общественные организации, коалиции, войны, коллективные страхи и циничные политические компромиссы. Если рабочий класс разобщен, если у него нет партийного веса, если он разделен расой, регионом и культурой, государство редко начинает защищать его по доброй воле.


Четвертая линия — история налогового государства.

Налоги в этой книге — не нагоняющий тоску бухгалтерский раздел. Это самый мощный прожектор, в лучах которого безошибочно видно, кому в реальности принадлежит государство. Когда власти берут больше с богатых, они открыто признают: сверхприбыли — это не только личная заслуга, но и общественный ресурс, часть коллективного порядка. Когда же государство обнуляет ставки на сверхдоходы, корпорации и наследство, оно перекраивает моральную карту нации: богатство освобождается от обязательств перед обществом, а социальные расходы объявляются бременем.

В этом аспекте для нас бесценна монография Аджая Мехротры «Создание современного американского фискального государства» (2013). Мехротра доказывает, что современная налоговая система США выросла не эволюционным путем. В конце XIX века федеральная казна опиралась на косвенные, скрытые и жестко регрессивные налоги — тарифы и акцизы, тяжелее всего бившие по карманам простых потребителей. Переход к прямому и прогрессивному налогообложению стал настоящей политической революцией. Государство впервые дерзнуло посмотреть на элиты сверху вниз и задать вопрос: кто в этой стране действительно способен платить больше?

Для нашей книги это важнейший ключ. Прогрессивный налог — не техническая деталь, а результат бескомпромиссной борьбы за справедливость, прозрачность и ответственность. Скрытый налог выгоден элитам, так как он бесшумно растворяется в ценах. Прямой налог на сверхдоходы таит в себе политическую угрозу: он в лоб называет богачей участниками общего обязательства. Поэтому битва за налоги — это всегда война языков. Налог можно благородно назвать «вкладом в общество», а можно истерично окрестить «наказанием за успех»; трактовать как «справедливое перераспределение» или выставить «грабежом средь бела дня».


Пятая линия — исследования неравенства, зарплат и послевоенного компромисса.

Когда мы говорим, что в середине XX века американские рабочие отвоевали себе большую долю национального богатства, мы не впадаем в ностальгические иллюзии. Это строгий экономический факт. Экономисты Клаудия Голдин и Роберт Марго в статье «Великое сжатие» (1992) наглядно доказали: в 1940-е годы зарплатная шкала в США резко «сжалась». Пропасть в доходах по уровню образования и престижу профессий катастрофически сократилась. Финансовая элита и рабочие низы приблизились друг к другу. Это не означало полного равенства, но означало реальное сокращение дистанции.

Важно, что Голдин и Марго не сводят этот феномен к одной причине. Они анализируют влияние мобилизационной экономики Второй мировой войны, Национального военного совета по труду, дефицит рабочих рук и рост образования. Для нас принципиально следующее: золотой век Америки среднего класса не был органичным плодом «хорошего капитализма». Он стал побочным продуктом уникальных исторических потрясений и институтов, которые силой сдерживали разрыв между верхом и низом.

Другой важнейший столп — исследование Томаса Пикетти и Эммануэля Саэза «Неравенство доходов в США, 1913–1998» (2003). Вооружившись данными налоговых деклараций за весь век, они доказали: экономическое расслоение двигалось не по прямой, а по дуге. В начале столетия верхние доходы занимали гигантскую долю. В годы Великой депрессии, послевоенного регулирования и высоких налогов эта доля рухнула вниз. Но начиная с 1970-х и особенно 1980-х, доля верхних доходов снова устремилась в космос.

Эта историческая дуга крайне важна. Она камня на камне не оставляет от мифа о том, что современное неравенство — это лишь естественное следствие технологического прогресса или глобального рынка. Технологии и образование играют свою роль. Но Пикетти и Саэз доказывают математически: куда больший вес имеют политические институты, налоги, войны и лоббистские законы. Неравенство не рождается самопроизвольно. Его допускают, искусственно разгоняют или волевым решением сдерживают.


Шестая линия — исследования механизмов политической власти богатых.

Если на заре республики битва за государство шла вокруг индейских земель, рабства и железных дорог, то сегодня эта война ведется в иных декорациях: через политические пожертвования, агрессивный лоббизм, суды, экспертные центры, медиа и карьерную миграцию между Белым домом и Уолл-стрит. Здесь показательны труды политологов Мартина Гиленса и Бенджамина Пейджа.

В нашумевшей статье 2014 года «Проверка теорий американской политики» Гиленс и Пейдж эмпирически проверили, чьи предпочтения в реальности определяют курс американского законодательства. Выводы произвели фурор: политологи доказали, что американская политика на порядки чувствительнее к запросам экономических верхов и организованных корпоративных групп, чем к чаяниям рядового гражданина.

Эту сухую констатацию нужно трактовать без конспирологического надрыва. Это не означает, что выборы превратились в фикцию или что обычные люди никак не влияют на курс страны. Это означает другое: в повседневной рутине законотворчества у корпораций неизмеримо больше каналов влияния. У них есть деньги, беспрепятственный доступ в кабинеты, армии юристов и прикормленных экспертов. Обычный гражданин голосует раз в несколько лет. Организованный же капитал работает над политикой ежедневно.

Эту логику превосходно дополняют Джейкоб Хакер и Пол Пирсон в книге «Политика «победитель получает всё» (2010). Их тезис станет путеводной звездой для заключительных глав: взрывной рост неравенства на вершине американского общества был спровоцирован не столько экономикой, сколько целенаправленной политической перестройкой. Богатые оторвались от остального населения не потому, что рынок сам так решил, а потому, что они последовательно переписали под себя налоговый кодекс, финансовое регулирование и трудовое право. Государство не устранилось из экономики — оно помогло перестроить ландшафт так, чтобы верхушка получала всё больше, а средний класс становился слабее.

Из этого синтеза исследований естественным образом выкристаллизовывается главный метод этой книги.

Мы не станем ограничиваться вялым вопросом: «Что произошло?» Мы будем жестко и последовательно допытываться: «Кому это было выгодно? Кто отчаянно пытался это остановить, но оказался смят? Какие государственные институты сделали это возможным? Как это оправдывали перед нацией? И какие высокие слова при этом шли в ход — свобода, порядок, рыночная эффективность, личная ответственность или безопасность?»

Мы не будем впадать в фатализм, объявляя капитал всемогущим. История США полна примеров, когда корпорации терпели поражения, в панике шли на уступки, трепетали перед угрозой кризисов и пасовали под ударами массового движения. Но мы также откажемся воспринимать «свободный рынок» как некое стерильное пространство честной игры. Любой рынок всегда окружен колючей проволокой юридических норм, охраняется полицией, опирается на налоги и политическую власть.

Мы перестанем приписывать государству врожденную мораль, не будем считать его по умолчанию добрым или злым. Государственный аппарат способен одновременно возводить школы и депортировать; может защищать профсоюзы и безжалостно давить забастовки; может декларировать социальные гарантии и при этом цементировать расовую иерархию; может брать налоги с богатых и спасать рухнувшие банки. Поэтому центральный вопрос этой книги звучит не как абстрактная дилемма «нужно больше государства или меньше?». Вопрос ставится куда точнее и острее: какое именно это государство, для кого оно работает, за чей счет и под чьим контролем?

Мы не будем рисовать рабочий класс как монолитного героя, лишенного противоречий. Рабочие могут демонстрировать величайшую солидарность, но столь же часто они оказываются разобщенными расовыми, религиозными, гендерными, культурными и географическими конфликтами. Белый рабочий мог биться с фабрикантом и одновременно защищать свои расовые привилегии. Черный труженик мог оставаться за бортом профсоюзов. Женщина могла всю жизнь надрываться, обеспечивая тыл семье, но экономика высокомерно отказывалась считать ее труд настоящей работой. А мигрант мог быть критически нужен капиталу, но оставаться политическим изгоем. Такое понимание не разрушает само понятие «рабочего класса», а делает его живым, историческим и конфликтным.

Наконец, мы не позволим себе обращаться к научным монографиям как к мертвым сноскам. В финале каждой главы наш историографический компас будет отвечать на предельно простой вопрос: что именно этот академический труд позволяет нам понять? Нас будет интересовать не «кто из ученых прав», а то, «какой скрытый механизм становится видимым».

Если сжать всю эту массивную теоретическую базу в один абзац, то прозвучит он так:

Американская история — это хроника непрерывной конвертации власти в собственность, а собственности — во власть. Земля превращалась в стартовый капитал. Капитал требовал защиты в виде законов. Законам требовалась дубинка государства. Государство нуждалось в налогах. Налоговая система, в свою очередь, зеркально отражала реальный баланс сил. Рабочий класс кровью и потом пытался трансформировать свой труд в гражданские права. Финансовые элиты стремились превратить свои богатства в влияние. И всякий раз, когда с высоких трибун общество заводило разговор о свободе, за этим словом неизменно стоял вопрос: свободен кто, от кого, за чей счет и на чьей земле?