Хома Брут и нечистая сила

Жил-был на сайте «Литературная обитель» философ и писатель под псевдонимом Хома Брут, а по месту своему дальнему — Рома Иркутский. Ибо родом он был из Восточной Сибири, где разница с Москвой — ровно пять часов.

Услышал он о творческом конкурсе «Штурм» — три ночи, три текста, старт ровно в 21.00 по московскому времени. И загорелся Хома, как солома на печи. «Дай-ка, — мыслит философским своим умом, — попытаю счастья. Чем я хуже других? У меня и слог есть, и выдумка, и черти в ступе не толкутся, когда я за перо берусь. Вырвусь вперёд, утру нос этим фараонам из Москвы и Питера!» И вписался. Нажал кнопку «Участвую». И даже кулак сжал от нетерпения.

А другие участники? Ох, други мои, собралось их — тьма тьмущая. Из Москвы, из Питера, из самого Урюпинска. Глаза горят, пальцы чешутся, каждый мнит себя вторым Гоголем, а на проверку — гороховая каша вместо прозы. И все до единого жаждут прорваться. Ибо «Штурм» — не просто конкурс, а лествица. Я вам, добрые люди, растолкую, что это за слово: оно старорусское, церковное, означает лестницу, да не простую, а такую, по которой душа будто бы в рай восходит. В старинных книгах, у Иоанна Лествичника, по ней праведники карабкались, ступень за ступенью. А здесь, стало быть, по той же лествице писатели лезут — кто все три ночи выдержит, того в топ вознесут, имя его на доску почёта вывесят, а неудачников — в пыль и забвение.

А уж как они друг перед другом хвосты распускают! Тот хвалится, что за ночь три рассказа настрочил, другой — что его рейтинг взлетел, как блин на сковороде, третий — что сам главный редактор ему в личку «огонь» поставил. Но всяк в душе думает одно: «Только бы я, только бы меня заметили. А они все — так, сброд, мелкие людишки, которым до меня как до звезды небесной».

И тут Хома спохватился. Перевёл он в уме (а он был философ, стало быть, счёт знал): в Москве девять, а у нас, в Иркутске, — два часа ночи. И тут же азарт его угас, как свечка на сквозняке.

Ибо дни у Хомы, скажем прямо, тяжёлые. Работал он продавцом в большом книжном магазине на центральном проспекте Иркутска. Магазин был огромный, три этажа, от фэнтези до словарей. Работа — вроде бы не пыльная: то постоишь за прилавком, то пойдёшь между стеллажами с книгами и буклетами, перекладывая, раскладывая, возвращая на место. Библиотечный порядок — дело святое, только кто ж его соблюдает, кроме Хомы? Люди, люди кругом: один спрашивает, где детектив, другой — можно ли обменять бракованный том, третий просто дышит над ухом, пока ты ищешь «Трёх мушкетёров». К вечеру Хома еле ноги волочил. Не от тяжестей — от книжной пыли, глупых вопросов и постоянного чужого шума. Мечтал он только об одном: укрыться одеялом и не видеть белого света до самого утра.

А тут — три ночи подряд не спать. Да не просто не спать, а сидеть, соображать, сюжеты крутить. В его-то возрасте, когда сон — не роскошь, а последнее лекарство. Не спать по ночам в его возрасте — смерти подобно.

И потянулся Хома Иркутский к кнопке «Отказаться».

Но не тут-то было.

А почему ж не тут-то было? Затем, добрые люди, что все десять пальцев его не послушались. Не окостенели от холода, не занемогли — с холодом он бы как-нибудь сладил, не впервой. Нет, пальцами владел он сам. А душа, видите ли, не владела. Ибо есть такая штука почище любой нечисти — честолюбие, которое хуже чар Панночки пробирает. И есть другой страх, страшнее бессонницы: страх перед собственной трусостью.

Психология же, коли вам угодно, вот какая.

Хома, при всём своём философском звании, был человеком. А человек устроен так: когда он представил себя отказавшимся — ему вдруг стало тошно. Не оттого, что жалко трудов, не оттого, что холод замучил, — а оттого, что он ясно, до дрожи, увидел своё завтра.

Утро. Он выпил чаю. Батареи по-прежнему холодные, но он привык. Открыл «Литературную обитель». Конкурс «Штурм» идёт. В чате галдят, тексты летят, кто-то радуется, кто-то плачет, кто-то хвалится первым местом. А он, Хома, — мимо. Сторонний наблюдатель. Его нет. Его забыли.

И тут он понял, что самое страшное — не Панночка, не Вий, не холод. Самое страшное — это он сам, отказавшийся. Тот Хома, который сдался.

Потому что с холодом он бы справился. С бессонницей — перемогся. С нечистью — перекрестился бы. А вот с мыслью, что он струсил, что он не выдержал, что он нажал «Отказаться» — с этим он бы не справился. Это хуже любой пустоты. Это — позор перед самим собой.

Вот почему все десять пальцев так и не нажали заветную кнопку. Вот почему Хома вздохнул, закутал замёрзшие руки в плед и сказал себе: «Будь что будет. Холод перетерплю. А вот себя, труса, — нет».

И остался.

А ещё подумал он, глядя на свои десять пальцев, что это, пожалуй, и есть его десять заповедей писателя. Только не «не убий, не укради», а свои, штурмовые:

1. Пиши, даже если холодно.
2. Не гляди на рейтинг.
3. Не продавайся Панночке.
4. Терпи.
5. Не слушай призраков-рецензентов.
6. Закроешь ноутбук — открой снова.
7. Не верь чату.
8. Помни о домовом — он рядом.
9. Не спи, но дотяни до конца.
10. А после всего — выдохни и улыбнись.

И с этой мыслью — совершенно спокойный, потому что теперь он знал, зачем и ради чего, — Хома открыл ноутбук. Началась первая ночь.

---

Первая ночь

И вот настал тот час.

В Москве пробило девять часов вечера. В Иркутске — два часа ночи. Хома сидел за столом, укутанный в плед — хороший, шерстяной, почти интеллигентский. Бабушкин, с каёмкой и кистями. Такими пледами, говорят, Тургенев укрывался, когда писал «Муму». Правда, у Тургенева во Франции было тепло, а у Хомы в Иркутске батареи ледяные. Холод пробирал сквозь плед, как сквозь решето.

Пальцы замёрзли ещё до того, как он прикоснулся к клавиатуре. Хома подышал на них. Не помогло.

Домовой, который обычно возился за печкой или спал на тёплых трубах, и тот ушёл куда-то в самые дальние края — то есть залез под одеяло, свернулся калачиком и оттуда смотрел на Хому с выражением: «Ты, хозяин, конечно, философ, но дурак порядочный».

— Сам дурак, — буркнул Хома, но беззлобно.

Он открыл в ноутбуке страницу Word. Белое поле текстового редактора было пустынно и холодно, как зимняя степь за Иркутском. А где-то там, в глубине монитора, уже зашевелилась нечисть.

Первыми явились рецензенты-призраки. Они не писали вслух — они шептали. Прямо из динамиков, смешиваясь с гулом системника:

— Скучно... Вода... А что хотел сказать автор?.. А где хэштеги?.. А почему мало букв?..

— Тьфу вы, — плюнул Хома. — Ещё ни строчки не написал, а вы уже оценили?

Но призраки не унимались. Они ползали по краям экрана, оставляя мокрые следы в виде непрочитанных уведомлений. Их становилось всё больше.

Хома понял: если сейчас не начать писать, они сожрут его заживо. Не физически, конечно, а так — сомнениями, страхами, той самой внутренней нечистью, что шепчет: «Ничего у тебя не выйдет. Ты не писатель. Ты — так, графоман из Иркутска».

И тогда Хома сделал единственное, что мог сделать философ в безвыходной ситуации: начал писать.

Не думая. Не правя. Не оглядываясь на рейтинг. Он просто писал, как дышал — часто, хрипло, с перебоями. Строчка за строчкой. Слово за словом. И чем больше он писал, тем тише становились призраки. А когда он поставил последнюю точку, их не стало вовсе. Только пустой счётчик уведомлений зиял — пустой и равнодушный.

— Вот так, — сказал Хома и нажал «Опубликовать».

Текст улетел в недра «Литературной обители». И сразу же, будто по щучьему веленью, в комнате стало чуть теплее. Или просто от напряжения кровь разогналась.

Хома посмотрел на домового. Тот приоткрыл глаз, фыркнул и снова заснул.

— Иди ты, — ласково сказал Хома и повалился на кровать, поверх одеяла, потому что сил залезать под него уже не было.

Осталось две ночи.

---

Вторая ночь

Когда на вторую ночь в Москве пробило девять часов вечера, в Иркутске снова было два часа ночи. Хома сидел на том же месте, в том же пледе. Ибо, братцы мои, отопление в домах отключили по графику — весна ведь, документы подписаны, тепло отставлено до осени. А что в Сибири весной по ночам мороз? Мороз, но по графику. Сиди в чём хочешь и дыши на пальцы.

Домовой, который обычно сиживал на тёплой батарее (пока её не отключили), и тот ушёл куда-то в тёплые края — то есть залез под одеяло, свернулся калачиком и оттуда смотрел на Хому с выражением: «Ты, хозяин, конечно, философ, но дурак порядочный».

— Правильно, — вздохнул Хома. — Я бы и сам под одеяло залез, да нельзя. Конкурс.

Он открыл в ноутбуке страницу Word. И тут же понял: сегодня будет хуже.

Потому что на этот раз явились не просто призраки-рецензенты. На этот раз пожаловали в чате они — участники «Штурма», живые, но страшнее всякой нечисти. Галдели, стучали в личку, требовали оценить их тексты, обещали взаимные лайки, клялись в вечной дружбе до первого места в топе.

— Хома, прочитай! Хома, поставь звёздочку! Хома, а ты уже написал? А я уже три страницы! А я уже пять! А я всю ночь не спал, и ты не спи!

— Да отвяжитесь вы, — простонал философ, закрывая вкладки. Но они лезли и лезли, как тараканы из щелей.

И тогда в мониторе что-то мигнуло.

Экран погас на секунду, а когда засветился снова, на нём не было ни Word, ни чата, ни рейтингов. Только серое поле посередине и два тяжёлых, как свинцовые плиты, века — тёмные, маслянистые, живые.

Из динамиков донёсся голос — низкий, вязкий, будто он поднимался из глубин.

— Подымите мне веки...

Хома похолодел.

— Не подниму, — прошептал он.

— Подними же, философ, — гудел Вий. — Взгляни на статистику. Посмотри, сколько у тебя просмотров. Сколько тех, кто тебя уже обогнал. Открой глаза — и ты всё узнаешь.

— Не хочу знать, — сказал Хома и вцепился в плед так, что бабушкины кисти затрещали.

— Трус, — выдохнул Вий. — Как и тот, первый, из повести.

— А то и сталось, — ответил Хома, — что он до последнего держался. И вам, нечистым, не поддался.

Вий затих. Веки дрогнули, но не поднялись.

Хома, сам не зная откуда, прочитал первое, что пришло в голову — какие-то древние слова, не то заклинание, не то отрывок из собственного вчерашнего рассказа. И Вий начал таять. Сначала исчезли края, потом серое поле, потом веки.

Хома вытер пот со лба. Холод в комнате вдруг показался ему почти приятным — после того жара, что нагнал Вий.

— Пиши, — сказал он себе. — Пиши, Хома. Не гляди.

И он написал вторую историю. Короче первой. Страшнее. Но свою.

Когда он нажал «Опубликовать», домовой под одеялом приоткрыл глаз, посмотрел на хозяина с чем-то похожим на уважение.

— Спи, — сказал Хома.

Осталась одна ночь.

---

Третья ночь

На третью ночь Хома знал: будет страшнее всего. Первая — раскачка, вторая — проба, а третья — когда нечисть всю свою силу выпускает, потому что чует: если сейчас не сломает, то потом уже не выдержит.

В Москве пробило девять часов вечера. В Иркутске — два часа ночи. Отопление по графику молчало. Домовой даже не делал вида, что ему интересно, — зарылся под одеяло с головой, только мохнатая лапа торчала.

Хома сидел в пледе и глядел на экран. Сегодня он не торопился открывать Word.

Сначала замигал свет. Потом ноутбук сам собой открыл страницу конкурса. А на ней — рейтинг. Живой, дышащий, с зелёными стрелками, ползущими вверх и вниз, как змеи на сковородке.

— Не гляжу, — сказал Хома и отвернулся.

Но рейтинг не исчезал. Он лез в глаза, прыгал с периферии, отпечатывался на внутренней стороне век. Хома зажмурился — и увидел цифры ещё отчётливее.

И тут из динамиков раздался голос. Не Вия на этот раз. Живой. До боли знакомый.

В скайпе (или в чём там они общались) замигал знакомый аватар — красавица с томными глазами, локон до плеча, взгляд, от которого у молодых поэтов перехватывало дыхание. Голос из динамиков — мягкий, чуть с хрипотцой, роковая женщина.

— Хома, привет, — пропела Панночка. — Что грустный?

Хома вздрогнул. С этой писательницей он обменивался любезностями полгода. Она всегда была добра, остроумна, ставила лайки на его грустные рассказы, а он — на её страстные любовные романы. Все мужики на «Литературной обители», от зелёных новичков до седых мэтров, сохли по этой красавице.

— Да так, — буркнул Хома. — Холодно. Конкурс этот. Спать хочется.

— Ой, бедненький, — вздохнула она. — А ты знаешь, многие уже не мучаются. Купили просмотры — и порядок. Теперь их тексты на виду. Представляешь, у одного парня после этого пошли реальные предложения. «Сноб» на него вышел. А другая девушка, что детективы строчит, — теперь её обложка в «Cosmopolitan» висит. Мол, «10 правил счастливой женщины-писателя». Чушь, конечно, но приятно же.

— А третий, из нашего чата, — продолжала Панночка, — его вообще в «Esquire» позвали. Колонку вести. Про жизнь программиста в Норильске. Всё потому, что вовремя понял: без раскрутки ты никто. И имя тебе — «самиздат».

Она сделала паузу, давая Хоме переварить эти магические названия: «Сноб», «Cosmopolitan», «Esquire» — маяки писательского успеха.

— Так что ты, Хома, — голос её снова стал сладким, — покупай просмотры. Не ради лайков даже. Ради того, чтобы тебя заметили. А там, глядишь, и до «Wonderzine» рукой подать. Или до «Афиши Daily». Твои же тексты достойны. Просто о них никто не знает.

Хома молчал. Тогда Панночка заговорила иначе — и голос её вдруг стал совсем старческим, скрипучим, как несмазанная петля.

— Я, батенька, дряхлая ведьма. Мне семьдесят два года. Сын — одна радость, да и тот вниманием не балует. Заезжает раз в полгода, чаю попьёт — и до свидания. А здесь, на «Обители», меня замечают. И стихи пишут. И сохнут — по аватарке, не по мне. Мне уже всё равно. Лишь бы не одной. Жила я когда-то для себя, любимой, а теперь... теперь только это и осталось.

— Так что ты, Хома, — Панночка вздохнула, — покупай просмотры или нет — дело твоё. А меня не жалей. Мы с тобой на «Литературной обители» не для того, чтобы жалеть друг друга. Мы для того, чтобы... будем честны: чтобы хоть как-то почувствовать, что мы ещё есть.

Аватарка мигнула и погасла.

Хома посидел минуту, глядя на чёрный экран. Потом сказал тихо, но твёрдо:

— Не куплю.

Закрыл ноутбук. Посидел ещё. Потом медленно, очень медленно снова открыл.

Word был пуст. Чат молчал.

— Пиши, — сказал он. — Последняя ночь.

Он написал третью историю. Медленно, через силу. Домовой вылез из-под одеяла, сел рядом и просто смотрел.

Когда Хома поставил последнюю точку и нажал «Опубликовать», за окном серело небо. Воробьи завели свою вечную перебранку, а где-то далеко, за домами, просыпался Иркутск.

Конкурс «Штурм» на сайте «Литературная обитель» завершён.

---

Эпилог

Через три дня Хома открыл страницу конкурса. Рядом с его именем горела маленькая серебряная звёздочка. Не первое место, не второе. Так, участие. Поощрительный приз.

— Ну и ладно, — сказал Хома.

Он закрыл ноутбук, налил чаю (горячего!), сел у окна и стал смотреть, как за окном шумит иркутское утро. Обычное, без нечисти, без дедлайнов, без рейтингов.

Батареи наконец включили — по графику, конечно. Весна кончилась, началось лето. Домовой грелся на трубах и довольно урчал.

Рука Хомы лежала на столе. Отдельно. И блокнот лежал рядом. Тоже отдельно.

Вспомнил он свои десять заповедей, улыбнулся и сказал:

— А ведь десятая — самая верная. «После всего — выдохни и улыбнись».

Потом подумал о Панночке — о её сыне, о её пустой квартире, о её старом ноутбуке, на котором она печатает романы, уже не разбирая, где правда, где ложь. И написал ей в личку одно только слово:

«Спасибо».

Ответа не пришло. Но аватарка с томной красавицей горела по-прежнему — значит, она была там. В своём театре одной актрисы. На сцене, где зрители аплодируют не ей, а её тени.

Хома вздохнул, закрыл ноутбук и пошёл завтракать.

Конец