Человек, который боялся своей тени

 В крупном, известном городе, на десятом этаже небоскреба жил один человек. Его окна выходили прямо на магисталь, где визг и скрежет машин сливаются в ровный гул, а свет их фар все ночи напролет полыхает огненным заревом. Человек этот не замечал автомобильного шума, привыкнув к его нескочаемому гудению. Но отсвет городской ночи был ему невыносим. Едва наступал закат, он завешивал окна двойными черными шторами, тщательно проверяя, чтобы между ними не оставалось ни малейшей щели, чтобы комната потонула во мраке, и ни один уличный луч в него не проник. Этот человек не боялся темноты, как боятся многие, хоть и не слишком ее любил. Не боялся он и света, хоть и отгораживался от него как мог. Боялся же он только одного - теней.
  Днем он еще терпел присутствие темных силуэтов, неизбежных спутников всего и всех. Он даже имел достаточно смелости, чтобы ходить по теням и сидеть под тенями. Он знал, что хотя в солнечных лучах их сумрачное существование становится еще гуще, еще ярче и ощутимее, день – не их время. Тени бессильны, когда их прижимает к земле само солнце. У небесного светила достаточно власти не только расчерчивать мир темно-светлыми штрихами, раздваивая все на свете, но и держать эту картину в строгом порядке. Другое же дело – ночь!
  Фонари? Разве можно доверять фонарям? Или свету автомобильных фар? Они – сегодня есть, завтра нет, их можно повредить, разбить одним легким ударом. Разве может держать тени в узде то, с чем запросто справится даже ребенок? Вызвать их в наш мир фонари могут, а вот удержать? Человек тот сильно в этом сомневался.
  Он бы больше доверял луне. Хотя ее сияние только и делает, что умножает тени. Но луна существует почти столько же как солнце, и не имея его силы, имела время хотя бы заключить договор. Договор с самими тенями или с ночью – не важно. Главное, что был поставлен предел, которого никто не переступит. Каким бы призрачным ни становился подлунный мир, сколько бы ни росли в нем тени, они не уйдут, им не подняться с земли.
  Так думал человек. Ему бы спокойнее было жить где-нибудь в глуши, где даже не провели электричества. В каком-нибудь австралийском племени или сибирском лесу. Он мечтал бы уехать в таежные болота, но знал, что не уедет. Что так и будет жить на этой магистрали, распластанный под светом тысячи фар. И все, что оставалось ему – это наглухо задергивать шторы. Надеясь, что в его дом не проникнет электрический луч и не вызовет в мир то, что не способен остановить.
...
  Этот человек имел двойную жизнь. Днем он сидел в офисе, вел оживленные разговоры с клиентами, шутил с коллегами, рассматривал товары на полках супермаркета. Он выходил из дома утром и вливался в разноцветный людской поток, омывавший улицы, растекавшийся по эскалаторам в метро и мелкими брызгами рассыпавшийся по кабинетам компаний и организаций. У него были знакомые, которые думая о нем, вспоминали прежде всего белозубую улыбку, редко покидавшую его лицо. Его считали позитивным, одним из тех, кто может вести тренинги и научить продуктивности. Его часто звали выпить пиво после работы. Но он не соглашался никогда. Едва кончался рабочий день, он торопился к себе домой. Под предлгом того, что занимается духовным самосовершенствованием и спешит урвать часы для медитации, он отказывался от всех товарищеских предложений и поскорее уходил. Эта странность добавляла ему уважения в глазах окружающих. Люди считали, что подобные причуды ему очень идут.
  Вновь погрузившись в уличное течение, человек изо всех сил торопился приплыть домой. Оказаться под защитой плотных штор прежде, чем погаснет солнце. Подняться на свой десятый этаж и позволить скопившемуся в квартире мраку себя поглотить. Он входил в нее как в утробу, как в темное и безопасное чрево, где спокойно можно укрыться до утра.
...
 Квартира с двойными шторами никогда его не обманывала. Она была надежнее всего, что он знал, надежнее, чем он сам. И не ее была вина, что однажды человеку отчаянно захотелось покинуть свое убежище.
  Незадолго до этого в той дневной жизни, в его офисе появилось новое лицо. Это лицо было прекрасным – смугло-матовая кожа, голубизна глаз и общее впечатление гладкости и сияния. Сияние прицельно било прямо в него, холодность и показное равнодушие только сильнее завлекали его новую сотрудницу. Он старался не оставаться с ней наедине, избегать совместных обедов и личных разговоров. Он становился рядом с нею так, чтобы не касаться своей тенью - приходилось часто перемещаться, отходить  и следить за направлением света. Когда она протягивала ему документы, он брал их с замиранием сердца, потому что темный силуэт его руки неизбежно накрывал ее пальцы.
  Теперь, возвращаясь к себе домой, человек этот мечтал вырваться из плена, покинуть свое добровольное заточение, оказаться рядом с нею, там, где все наполнится ее живым теплом. Но страх перед тенями не выпускал его наружу.
 ...
 В один из таких вечеров, человек лежал, глядя во мрак, как вдруг в дверь позвонили. Он никогда никому не открывал после наступления темноты, притворялся, что его нет дома. Но когда позвонили еще и еще раз, он тихо, на цыпочках подошел к двери и посмотрел в глазок. Это была она.
  Человек хотел спрятаться во мраке своей комнаты, переждать пока она уйдет, но его охватила тоска. Чтобы прогнать такую тоску,  можно решиться на что угодно. Он открыл дверь.
- Ты пришла ко мне сама.
- Да. Ты не ждал? Можно войти? Почему у тебя так темно?
  Словно во сне, потрясенный ее обликом, сиявшим из подъездного полумрака, человек посторонился, протянул руку к выключателю и зажег свет. Электрическая лампа в тот же миг уничтожила привычную тьму. Он стоял, замерев, не видя ничего, кроме ее лица, едва понимая, что она говорит, но вслушиваясь в ее голос.
  Она старалась скрыть смущение напускной уверенностью. Говорила о работе, о неотложном деле, приведшим ее в такой час. И никто из них не замечал, как тени отрываются от предметов, подползают к его ногам и сливаются с темным силуэтом, отбрасывемым его телом. И тот становится все чернее, все больше и падает прямо на нее.