Осколок драмы. Глава вторая

         Туман. Его загадка и наваждение влекут: очаровывают и отталкивают одновременно; если было бы возможно – то хотелось, казалось, и дотронуться до него, до его посеребрённых локон, чуть-чуть вздыхающих и лоснящихся в бледно-лимонном свете Луны, и одновременно отпрянуть подальше от него, и только наблюдать за его величественным и гордым движением. – Покачиваясь медленно и томно, он проплывает, как созвучье между смиренной православной душой и всепонимающей, блаженной тишиной... Седой, полупризрачный, он потирает свой сизый окомелок бороды о разомлевшую и засыпающую степную траву. Припорошенный им прохладный и свободный воздух как бы мягко подчёркивает афоризмы его движений, которые побратимо передают привет и почтение облакам.
        Он дрейфует на волнах чего-то успокающего и мудрого, – и в то же время взывает к блаженной грусти, влекущей за собой ностальгию искушённых жизнью мечтаний и аккуратно касающейся уставшей памяти...
        ...С того обрушившегося огнём дня прошло шесть лет. Долгих шесть лет!
        До сих пор мысли мелькают, как блохи. Но уже не так больно и отвратительно.
        Ширь нескошенной ковыли по тропке меня привела к подлеску, за которым брезжила безвкусным и переспелым светом проезжая улица. Дорога разделялась одной еле заметной, почти выцветшей полосой. Я ступил на пешеходную дорожку из старой расколотой брусчатки, освещенной бледным, мерцающим и как будто уставшим светом потрескивающих дуговых фонарей, и вскоре она привела меня к дому. Типичная и скучная панельная пятиэтажка, каких по всей стране тысячи.
        Уехал – сбежал – я из города пять лет назад. С год пробовал восстановиться, но мегаполис до того тесным был для меня и ядовитым, что даже воздух душил, забирал последние силы: и улицы, и стены, и прохожие, и, небо, и... тот парк… – Они сделали меня узником и рабом собственного сердцебиения!
        И теперь я жить заново начал здесь, в небольшом посёлке городского типа за много километров от столицы. Работаю вторым редактором в местной газете; познакомился с хорошими и честными людьми – простыми и открытыми, нараспашку душа, что называется. Местные вовсе не ревниво приняли нового жителя в свой маленький и уютный посёлок.

        На свой этаж я поднялся, стараясь не издавать даже лишнего шороха. Слышимость в нашем доме сильная, а мои соседи в основном пожилые люди, и в это время они обычно уже спят.
        Точно! Который же час? Совсем засиделся в редакции.
        Без двадцати час.
        «Зараза», – выскочило в мыслях. И не только потому, что уже к семи утра я должен быть в редакции для отбора, проверки и корректировки материалов – я часто прихожу на работу на час-полтора раньше; – так ещё мне оценивать рукописи авторов, один из которых хоть на зависть и талантливый самоучка в “развлекательной” части нашей газеты, но жудь какой неграмотный! Исправлять ошибки история для меня привычная; но его почерк...
        Был случай. Я общался с журналистами, координируя их рабочий день и цели на него, и вместе с ними обсуждал актуальные события, произошедшие в нашем городке: с тем, чтобы подобрать нужный формат и подачу, исходя из потребностей читателя. И мы решили немного пофантазировать, приукрасить материал, – он был спортивным, а так как наши жители друг о друге знают практически всё: о достижениях, о неудачах – да о чём угодно, – то мы решили, что в этом материале капелька выдумки для настроения не помешает. Но мы никак не могли придумать гармонирующую с исходным материалом статьи историю: заняты были своими идеями и мыслями. И получилось так, что нас случайно подслушал этот автор.
        – А давайте я нацарапаю? – предложил с энтузиазмом он, надвигаясь на нас. – Читал вчерашний выпуск, и так получилось, что слышал ваш разговор. Думал, вскользь дослушаю, а тут у меня идейка появилась, прям сходу. Можно?
        Маленькие седые волосики на черепушке, поблескивая, как кончики игл, шли и ему, и его образу: лет пятидесяти, в меру полный, круглолицый, слегка с нездоровым румянцем на щеках; – черты лица так и настаивали предположить о его удмуртских корнях. Но о своём происхождении автор умалчивал. «Скажу – загадку потеряю!» – отшучивался весело он. Но маленькие круглые очки без оправы, наподобие тех, которые носил Лаврентий Берия, выдавали его пытливый ум и строгий характер. Они даже стали причиной того, что ему дали прозвище Лаврух. Но Евгений Петрович позволял себя так называть только вне редакции; в её стенах же нам он от силы разрешал обращаться к нему дядя Женя. Нарочно даже пробовал выглядеть и внешне строго: очень любил жилетки и рубашки.
        – А попробуйте, – ответил ему один из нас.
        И буквально через полчаса он нам принёс рукописи, даже с какими-то заметками карандашом и сносками зелёного и красного цвета ручек. И куда-то сразу исчез, как и не было; даже его всем знакомый – лёгкий и не доминирующий – запах шоколада от парфюма пропал вместе с ним. – А прочитать-то мы не смогли ни слова! До обеда расшифровывали его “каллиграфию” – антонимов и то к его почерку нашли с десяток, а разобраться в том, что он нам предложил для статьи, не сумели. Предложенная история и не особо так важна-то была – всего лишь частное желание разбавить сухой материал завтрашней статьи, – но уступать мы тоже не хотели и не могли, решительно упорствовали.  Наконец, вышли во внутренний двор редакции.
        Горячие всполохи весеннего Солнца смотрели на иззеле'нно-пышный май – юного наследника всего того, отчего сердце бьётся и мечтает, отчего вдохновенно вздымается грудь и полнозвучно вздыхает душа. Пёстрый малахит молодых яблонь манил своим запахом – нежный, сладковатый, с кислинкой аромат, чем-то напоминающий запах миндаля с нотками цветочного мёда и свежей зелени.
        Мы подошли к одной из недавно выкрашенных позолочено-коричневой краской скамеек с деревянными, резными насквозь спинками. Узоры на них носили какой-то неразборчиво романтический мотив.
        Возле этой скамейки стоял наш дворник.
        – Етить-то кытаец, бырмынгулды'! – пробубнил эффектно и грубовато он в нос, с минуту всматриваясь в текст, который мы ему вручили. Простой русский старичок, и в карман за словом не полезет, и не скажет лишнего; да ему и не надо – Игнат Андреевич мог и коротким словом объяснить всё на свете, и кротким взглядом всё на свете обнять; или таким же коротким словом заставить слышать раскат грома, а взглядом разрезать пространство пополам, если на то имелись причины и правильный смысл. – Уважаемый всеми нами дедушка. Неизменно в своём изношенном черно-зелёном клетчатом свитере, либо в такой же рубашке, и с метлой, на которую он любил опираться, как бы обняв, и стоять, о чем-то размышляя - особенно осенью, возле редакторского клёна, который растёт по центру внутреннего дворика.
        Игнат Андреевич ближе к пенсии переехал в этот посёлок: здесь он родился; здесь решил и остаться. А в своё время он работал фармацевтом, и сам часто писал на латыни. Сам по себе грамотный и внимательный к деталям человек; но очень уж любит иногда и по делу “дёрнуть словечко за окончание”, как он говорит, – и эта фраза владеет своими толком и своей глубинкой: к месту и в точку.  – Вот мы, спохватившись, и выбежали к нему, вчетвером. Только он и смог перевести нафантазированные наброски к статье от дяди Жени.
        – Хоспади, понесло полынь к укропу.
        Мы посмеялись.
        Игнат Андреевич прочитал написанное, местами вставляя тихо-тихо проперчённое русское словцо, если попадалась в тексте загогулинка, которая требовала больше внимания, и отдал нам.
        Предложенная дядей Женей история нам понравилась – по крайней мере, оттого, что срок только до завтра; да и что скрывать: выбирать было не из чего. И, поблагодарив Игната Андреевича, засобирались в офис, прикидывая, как интересно и правильно подать новый текст.
        – Чтоб по благородству там! – вслед наказал он нам. Белоснежная седина дедушки, аккуратно постриженная борода на русских чертах худого лица грустно пошевелилась, когда неловко так дунул майский ветерок; а глубокие бледно-карие глаза дорогого нам дворника искренне переживали в тот момент за нас и за эту статью. Этот наив и мнительность стариков так дороги и милы, будто чувство к родному человеку испытываешь.
        ...Я снимал обувь, когда вспомнил этот случай. Квартира у меня мало чем отличалась от остальных по внешнему виду, по обстановке. По-человечески хватает, и ладно: комната, кухонька, санузел – всё, как полагается. Разве что, в прихожей у меня стояла вешалка, похожая на трофейные оленьи рога.
        Изредка скользя по паркету, я направился в ванну. Умылся, и теперь стоял в комнате, у окна, размышляя, с чего начать в первую очередь утро в редакции.
Вид комнаты, если осмотреть её поострее, поражал господствующими в ней вежливыми безнадзорностью и неаккуратностью. Вежливые – потому что мои. Так-то я во всём аккуратный человек, ценящий и уважающий чистоту и порядок, – но если вопрос касается работы из редакции на дом, или личных записей, то, хоть и не теряюсь в том, с чем работаю, но за собой имею свойство вовсе не следить: то там бумажку отложу на потом, то там заметку забуду на завтра, то книжку не дочитаю позавчера...
        Творческий беспорядок он блаженен! И всё тут.
        ...Когда же я в последний раз сам брался за творчество?.. За столько лет ни одного катрена.
        Эта мысль, которая появилась так внезапно, встревожила. Показалось, что закончилось моё вдохновение... Именно в тот день закончилось, в том парке.
Я фыркнул про себя, успокаивая: «Пустяки!» И закурил.
        Ночь как ночь. Тёплая и приветливая. Ароматная тишина убаюкивает.

        Проснулся я от сильного сердцебиения. На лице бесстыжливо выступали капли холодного пота. Ещё секунду панический ужас не выпускал сознание, но постепенно мягкая кровать и знакомая картина комнаты стали меня успокаивать. Несколько минут я лежал, отгоняя сон и объясняя панику приснившимся кошмаром. Новым кошмаром... Сколько их было? Не вспомнить. Но все разные. И в каждом был я, и почему-то со стороны. Дыша открытым ртом, я приподнял голову – и сразу же уронил её обратно на подушку, как камень.
        Столько лет прошло! а эмоциональные качели те же, и с каждым годом в кошмарах они только изощрённей.
        Навалилось тогда... В тот день, когда меня бросила неожиданно Ира, я пробовал отдалиться от всех. Я нуждался в одиночестве. Хоть ненадолго, а меня должны были оставить одного! Должны. Нет же, лезли... Вскоре скончался и дед – мой дедушка!.. Он меня воспитал, обучил всему, что знаю; был всем для меня; – и вот его не стало: не успела остыть одна рана, появилась другая. И третья вслед – сестра и близкий друг ездили в пригород с друзьями за отдыхом, и по возвращению разбились; погибли... Думал, с ума сойду! К специалистам обращаться в моем случае было невозможно – пришлось бы всё рассказывать, делиться тем, о чём я даже думать не мог, с людьми, которых совсем не знаю. – Чем бы ты ни замазывал шрамы, они останутся всё равно прежними... Мне нужно было как-то пережить свою историю – но одному, в новом месте. И таким местом, как пристань, оказался этот посёлок, в котором я остановился.
        ...Шёл седьмой час утра, когда я выходил из ванной. Выбритый и причёсанный, зашел в кухню, перекусил наспех бутербродом, сделал несколько глотков чая, и выбежал из дома. Снова так рано! и снова с тревогой того, что могу опоздать. В рубашке и в галстуке, умничка – как на выборы!
        В офисе уже который день я появился первый. Заварил кофе – так, для виду, чтобы кружка была рядом: этот фокус как бы ставит границу между рабочим днём и отдыхом и заставляет мысленно собраться, настроиться. Так-то кофе я не пью. Но меняю кружку постоянно – главное, чтобы горячим был.
        Пока работал с текстами и заголовками, совсем не заметил, как быстро забурлила наша редакция. Оказалось, я просидел в кабинете почти до десяти утра – и точно вовремя закончил редактировать все поступившие за вчерашний день материалы.
        Зазвонил телефон.
        – Редакция.
        – Уж не Госбанк СССР! Что в печать? – протрещал тяжёлый голос в трубке. Главный редактор снова не в духе.
        Выходя из кабинета, я встретился с помощником. Человеку тридцать лет скоро исполнится, а выглядит, как студент, молодым и красивым: задорные, смеющиеся и с прищуринкой глаза, красивое и ухоженное лицо с тонкими чертами, мягкая копна блондинистых волос, с пробором направо. Он отвечал у нас за выбор вспомогательных материалов.
        Увидев меня нахмуренным, весело угадал:
        – Опять полнолуние?
        – Опять, – неохотно и вязко ответил я, продолжая идти к главному редактору.
        Вышел я из его кабинета спустя где-то час. Расстроенный вышел, не в духе: его не устраивали заголовки, и весь этот час он чесал мне ими макушку.
        «Ты главный редактор, – проматерился я про себя. – Курировал бы...»
        – Не обращай внимания, – попробовал устаканить меня тот же помощник, заметив, что моё лицо потемнело. И тут же решил пошутить желчной сатирой: – Все они на одно рыло, Илья. А что наш, то кадр какой – только жрёт, срёт и дрочит на свои гири!
        Помощник, улыбающийся – от уха до уха – стоял довольный своей шуткой, а я же сдвинул брови:
        – Вот что, Артур-помощник! Ярко вещать умеешь, как радио; этого у тебя не отнимешь. Заголовки на тебе. Срок – полчаса. Вперёд. – Я вручил ему статьи, которые не прошли отбор у главного редактора, и направился к выходу из редакции, чтобы покурить.
        Лето уже на носу: вот оно – рядом, рукой подать! Тепло набирает обороты. На ветках сосен, разросшихся вдоль всей улицы, резвятся и щебечут зяблики, радуясь теплу и свету. А подросшая трава ярко-зелёная, как чистый изумруд; и такая она именно в мае, такой чистой и новой она уже в этом году не вырастет – новый её срок придётся лишь на следующий май...
        Сделав несколько затяжек, у меня тошнотворно закружилась голова; по телу стали разбегаться ослабляющие волны. Только хотел выбросить сигарету в урну, как из редакции выбежала секретарша: шустрая девушка чуть старше двадцати лет, которая постоянно, когда замечает, что иду, кокетливо и осторожно провожает меня взглядом, и после – так, чтобы я видел, – старательно перебирает анкеты и прочую документацию на своём столе, чтобы создать для меня ауру своей занятости. А тут вон, как получилось! что-то, значит, срочное, раз уж она выбежала за мной, – с поводом пообщаться наедине, без посторонних глаз. Очень ждёт, когда я её за что-нибудь похвалю – за что угодно, хотя бы за то, что застегнула верхнюю пуговицу блузки, чем соблюла академический внешний вид на рабочем месте. Сколько же ей мало надо для простого и понятного счастья!.. Яркая, весёлая и цветущая девушка. Недавно окончила техникум, и осенью собирается в город поступать в ВУЗ. Глаза горят! и в них читается вызов “покорю сначала город, потом вас, Илья Максимович”.
         – Куда это так? прям бегом, – улыбаясь, спросил я, сделав акцент и ударение на наречие.
        – Илья Максимыч, нам письмо пришло на почту. Вам скинула. Кажется, важное...
        Секретарша донесла новость и тут же опустила глаза. Ясно было, что девушке хочется подольше провести время со мной наедине, но больше ей нечем поддержать разговор, ведь самое важное она уже сообщила. Зачем для этого надо было за мной бежать, спрашивать я не стал, а пригласил войти в редакцию.
        Зашёл в кабинет. И неохотно открыл почту.
        Наверно, опять к нам с визитом едет в понедельник глава поселения. Седьмой за месяц. Или опять начальник ОВД хочет статью о своих заслугах. Или пенсионерка жалуется на то, что съемку её любимого сериала приостановили на самом интересном сезоне, и мы должны об этом написать, и чтоб обязательно на главной странице и в горячем потоке новостной колонке.
        Ничего из этого.

        ...Ира нашла меня.