Ниновка далёкая и близкая. Глава 101

Осень 1942 года выдалась в Ниновке тревожной, как никогда. Люди затаились. С наступлением сумерек запирали ставни и не зажигали огня, боясь привлечь внимание мадьяр. По ночам над Ниновкой пролетали самолёты.

Сначала бабы крестились, услышав далёкий гул:

— Наши? Или немец?

Потом научились различать. Немецкие «Юнкерсы» шли высоко, ровно, тяжело — как на параде. А вот ночные «По-2» пролетали низко, с приглушённым, тарахтящим звуком, похожим на работу старого мотоцикла. Их было не видно в темноте — только слышно.

— Наши летят, — шептали ниновцы. — Куда ж они? Наверно, в Голубино, там аэродром.

Далеко за селом, в сторону Нового Оскола, иногда вспыхивало зарево. Говорили, что немцы бомбят Голубинский аэродром. Сначала при свете дня, потом — по ночам, осветительными ракетами. И когда над Ниновкой проходила волна бомбардировщиков, земля под ногами вздрагивала — даже за пять вёрст было слышно, как ухают взрывы.

Паша выходила на крыльцо, глядела на красноватое зарево.

— Господи, спаси лётчиков наших, — крестилась она.

Серёжка боялся этих самолётов больше всего. Он залезал на печь, натягивал тулуп до самых глаз, затыкал уши. В такие ночи Валя сидела рядом с ним, гладила по голове.

— Не бойся, Серёжа. Это наши.

— А почему взрывают?

— Так война же, — вздыхала Валя. — Потому и взрывают.

В начале октября по селу разнёсся слух: в небе над Голубино сбили наш самолёт.

Кому рассказать это, Паша не поняла — слух пришёл сам, как тихий ветер, от которого не спрячешься. Якобы лётчик выпрыгнул с парашютом, приземлился где-то в лесу, и его прячут партизаны.

Авдотья Коноплёва услышала это у колодца, от соседки, — та слово шепнула, на ухо. Потом Авдотья зашла к Паше, выпила кружку чаю и сказала:

— Паша, тут такое дело. Лётчика, кажись, в лесу прячут. Наши. Из-под Голубина. Говорят, партизаны его к себе забрали.

Паша помолчала.

— А ты откуда знаешь?

— Люди говорят, — уклонилась Авдотья. — Всякое говорят.

Паша ничего не ответила. Но вечером спустилась в погреб, где пряталась Поля, и шепнула ей:

— Там, в лесу, наши лётчика спасают. Не всё ещё потеряно, Полюшка. Не всё.

Поля кивнула. Ей стало чуть легче — не от того, что она узнала что-то новое, а от того, что в голосе матери появилась твёрдость. Твёрдость, которой так не хватало в последние дни.

Через неделю над Ниновкой снова пролетели «Юнкерсы». Они шли низко, бреющим полётом — так, что можно было разглядеть кресты на крыльях. Паша присела у окна, заслонив собой Серёжку.

— Не бойся, — сказала она. — Не бойся, маленький.

Серёжка не боялся самолётов — он боялся её лица.

В конце октября ночной гул над Ниновкой повторился. Но теперь он был не тарахтящим, а прерывистым — будто самолёт попал в зону стрельбы. Потом — взрыв. Один. Второй. И тишина.

Утром в село пришли двое уставших, заросших мужиков. Сосед Матвей, которого Паша не видела с начала войны, и незнакомый парень в изодранной, чуть не по локоть, гимнастёрке.

— Паша, — сказал Матвей с порога, — прячь парня. Он лётчик.

Паша отступила на шаг. Посмотрела на парня. Тот стоял, опираясь на Матвея, бледный, без шапки, с чёрными кругами под глазами. Гимнастёрка вся в каких-то разводах.

Парень не ждал награды, не просился на отдых. Сказал коротко:

— Тётя, я ногу подвернул. Дня три, чтоб зажило — и я дальше.

— Горит нога? — спросила Паша.

— Терпимо.

— Проходи, — сказала Паша.

Лётчика звали Сергей, Серёжей, как и её приёмного внука. С Черниговщины. Бомбил немецкие склады под Голубино, попал под зенитки, подбитый самолёт тянул сколько мог, пока не приказал экипажу прыгать. Куда упала машина — не знает. В каком лесу они приземлились — знает приблизительно.

— Меня мужик нашёл, — кивнул на Матвея. — Я в пень провалился, видать, сознание потерял. Очнулся, а он надо мной стоит.

Матвей только пожал плечами:

— Не бросать же было. Воевать некому.

Парня заперли в сарае, выстлали соломой, накрыли рогожей. Елена носила ему узелки с едой (какая была — сухари, картошка в мундире). Паша поила его травяным отваром, от которого заживают раны — Евдокия её когда-то научила.

— Не перестарайтесь, — предупредил Сергей. — Если мадьяры узнают — расстреляют и вас, и его, и себя. А мне ещё воевать.

На четвёртый день Сергей ушёл. Паша сама вывела его окольным путём — через огороды, через сараи, спуском к Осколу. Перед расставанием он оглянулся, посмотрел на неё долгим взглядом.

— Скажите, тётя, у вас дети есть?

— Есть, — сказала Паша. — Было пятеро. Один полег под Ельней.

Сергей помолчал. Козырнул — по-военному, не по-деревенски, но вышел у него этот жест складно.

— Спасибо вам. И живите долго.

Ушёл. Нога перестала болеть — видно, отогрелась за эти дни. Парень был молодой, крепкий. Он переправился на пароме за Оскол и пропал. Паша ещё долго смотрела ему вслед, но боялась махать — мало ли кто увидит.

Потом перекрестилась и пошла обратно.

В хате Поля сидела бледная, в углу.

— Мама, — сказала она. — Я боюсь.

— Чего боишься, дочка?

— Всего.

Паша присела рядом, взяла её за руку, сухую и горячую — у Поли был жар.

— Не бойся. Проживём. Не такое пережили.

— А когда это кончится?

— Когда Господь даст.

Поля заплакала, в голос, как в детстве. Закусила губу, вытирала слёзы рукавом. Паша обняла её и молча глядела в окно.

За окном было пусто.

        Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/05/730