Былина 2. Утро после...

        Солнце лениво карабкалось над верхушками вековых сосен, словно и ему было лень начинать этот день. Воздух, густой и влажный, пах прелой листвой, грибами и чем-то неуловимо сивушным — ароматом, который, казалось, навеки впитался в эти места.
          Илья Муромец сидел у ручья, привалившись спиной к замшелому валуну. Рядом стояла бадейка с мутноватой жидкостью — «лечёной» брагой от Соловья. После первых глотков мир перестал вращаться против часовой стрелки и начал приобретать хоть какие-то узнаваемые очертания.
          — Слышь, Соловей, — хрипло проговорил богатырь, не открывая глаз. — А ведь я помню... Помню, как ты мне про «тактическое отступление» в болото втирал. И ведь повёлся я! Как есть повёлся. А там же трясина!
            Соловей-Разбойник, сидевший рядом и ковырявший палкой угли в костерке, лишь хмыкнул.
           — Ты, Илюша, когда на грибной настойке сидишь, становишься удивительно внушаемым. Прям как дитя малое. Я тебе тогда сказал, что там клюква крупная уродилась, а ты и поверил. А потом ещё орал, что я тебе «боевой дух подрываю» и свистел не по уставу.
           Илья застонал и обхватил голову руками. В памяти вспышками мелькали обрывки вчерашнего безумия: горящие глаза Горыныча, испуганный писк Лешего из кустов и Кащей Бессмертный, который действительно орал так, будто его режут.
            — А Кащей-то... — протянул Муромец. — Он же бессмертный. Чего он так визжал-то? Я ж легонько его... для профилактики.
            — Легонько? — Соловей даже присвистнул от возмущения. — Ты ему своим сапогом по самому дорогому заехал. Он же не бессмертный в том смысле, что боли не чувствует. Он бессмертный в смысле «не умирает». А вот болит у него всё как у обычного мужика. Особенно когда сапог сорок восьмого размера прилетает.
              Илья побледнел ещё сильнее, хотя казалось, дальше некуда.
— Тьфу ты... — сплюнул он в ручей. — Теперь век не расплатиться. Он же злопамятный, гад.
           — Не то слово, — кивнул Соловей. — Но ты не дрейфь. У нас тут после вчерашнего у всех алиби железное. Мы все были... не в себе. Это называется «форс-мажорное состояние на почве злоупотребления лесными дарами». Яга уже жалобу князю строчит. Мол, травят её, старую, всякие басурмане.
            Внезапно со стороны поляны донёсся громкий треск ломающихся веток и утробное рычание.
Соловей мгновенно подобрался:
            — О! А вот и кавалерия. Горыныч очухался, родимый!
            На поляну вывалился Змей Горыныч. Вид у него был помятый: одна голова держалась бодрячком и злобно зыркала по сторонам, вторая висела на плече, явно страдая от похмелья сильнее Ильи, а третья... третья была перемотана какой-то тряпкой, из-под которой торчали солома и обрывки паутины.
          — Живой надысь? — с надеждой спросил Илья.
Горыныч остановился, пошатываясь на трёх лапах (четвёртая была подозрительно вывернута).
          — Я-то живой... — прошипела бодрая голова. — А вот ты, Муромец, лучше близко не подходи. У меня от одного твоего вида изжога начинается. И флэшбэки про огнетушитель.
          — Да ладно тебе... — примирительно начал Илья, но Горыныч его перебил:
           — «Ладно»?! Ты мне вчера заявил, что я «нарушаю экологический баланс своим перегаром»! И требовал дыхнуть в трубочку! А когда я отказался, ты... ты...
           — Огнетушитель? — подсказал Соловей.
            — Он самый! — хором рявкнули две головы (третья только жалобно всхлипнула). — Я теперь неделю чесаться буду! Пена эта - заморская  дрянь невиданная такая...
             В воздухе повисло тяжёлое молчание. Каждый думал о своём: Илья — о том, как бы всё это разгрести; Соловей — о том, что без приключений жить скучно; Горыныч — о том, что больше никогда-никогда не будет пить с богатырями.
             Тишину нарушил Соловей:
              — Ну что, мужики? Раз уж мы все здесь собрались... Может, по маленькой? Исключительно в медицинских целях?
             Илья посмотрел на Горыныча. Тот посмотрел на Илью всеми тремя головами по очереди и неожиданно кивнул:
            — А давай. Мне сейчас только это и поможет забыть весь этот кошмар.
             Соловей хитро улыбнулся и достал из-за пазухи флягу.
Из-за кустов за этой картиной наблюдала Баба-Яга. Она покачала головой, поправила платок и пробормотала себе под нос:
         — Эх, мужички... Ну чисто дети малые. Только горшки бить да морды друг другу чистить горазды, едрить-колотить………
           Она развернулась и пошла обратно к избушке. День действительно обещал быть тяжёлым. Но зато скучным он точно не будет.
             На том и сказочке конец…… Но это не точно………