Тень на камне

Ольга Трунова

ТЕНЬ НА КАМНЕ

От автора

Предлагаемая читателям книга повествует о набатеях, древнем народе, о генезисе и о таинственном исчезновении которого с исторической арены до сих пор идут споры среди ученых. Столицей Набатейского царства была Петра – уникальный город, состоящий из высеченных в скалах зданий. Этот исторический памятник, в 2007 году включенный в число семи новых чудес света, привлекает большое число туристов со всего мира. О самих набатеях известно очень мало, поскольку этот народ либо не оставил о себе письменных свидетельств, либо они еще не обнаружены. В настоящее время по этой теме издано всего несколько книг, относящихся к научно-исследовательскому жанру: Набатейское государство и его культура. И.Ш. Шифман. М.: Наука, 1976;  Набатеи. Дэн Гибсон. США, 2003; Петра и Набатеи. Мари-Жанна Рош. М.: Вече, 2013.
В романе два пласта повествования: первое происходит в наше время на территории Иордании в историческом комплексе Петра, второе – на рубеже 105-106 годов в Набатее (это древнее государство располагалось на территории современных Иордании и Израиля). Книга рассказывает о последних месяцах существования Набатейского царства перед его аннексией Римской империей. В современной части действие разворачивается среди участников российской археологической экспедиции, ведущей раскопки в Петре, где происходит кража и убийство. Главный герой – сотрудник археологического музея, играющий роль частного детектива, которому и удается найти разгадку преступления. Исторические и современные главы чередуются, что позволяет «оживить» музейные экспонаты и предоставить читателю возможность окунуться в повседневную жизнь набатеев. Среди персонажей романа есть несколько реальных исторических лиц: царь набатеев Раббэль II, его сестра Хагру, сын Обода, наместник Сирии Авл Корнелий Пальма Фронтониан, легат VI легиона «Железный» Гай Юлий Прокул и легат III легиона «Киренаика» Гай Клавдий  Север. Остальные персонажи – вымышленные. Подстрочные примечания приводятся в конце каждой главы. Перечень упоминаемых в романе древних источников, исторических деятелей, терминов, названий древних народов и географических топонимов, отличных от современных, размещен в конце книги. Надеемся, первая попытка художественного осмысления истории набатеев заинтересует читателей.

Глава 1. Приглашение

;;;;; ;;;;;;; [1]
– Бам! Бум! Бэм!
Негромкие четкие удары гулко разносились в прозрачном вечернем воздухе. Горное эхо подхватывало звуки и, забавляясь, бросало на крутые уступы, так что казалось, будто они раздаются сразу со всех сторон. Внезапно наступила тишина. Порыв горячего ветра, налетевшего из долины, качнул разлапистые листья пальм, осыпал несколько поспевших плодов с тонких веток оливковых деревьев и бросил горсть разноцветного песка в лицо высокого худощавого мужчины в темном дорожном плаще, стоящего на вершине скалы невероятного лилового оттенка. Медленно смахнув налипшие на веки песчинки, человек продолжал внимательно осматривать окрестности. Довольно долго он стоял неподвижно, пристально вглядываясь в причудливые каменные нагромождения, окрашенные закатом в багровые тона.
Наконец, удовлетворенно хмыкнув, он легко спрыгнул в неглубокую расщелину и повелительно бросил ожидавшим его спутникам:
– Все в порядке, никого нет. Видимо, мне показалось. Продолжаем.
Темноглазый крепыш в запыленном бурнусе молча кивнул и снова склонился над почти правильной кубической формы углублением, выдолбленным в толще известняка.
– Думаю, поместится, места достаточно, – задумчиво сказал он и поднял глаза на первого. – Или еще расширить?
Тот подошел и тоже заглянул в проем.
– Пожалуй, да, немного, – он обернулся к третьему участнику этой тайной экспедиции, застывшему в почтительном ожидании.
– Слушаю, господин, – немедленно откликнулся каменотес и, прихватив инструменты, спрыгнул в темный лаз.
– Только поживее, Гарму, скоро совсем стемнеет, – проговорил вслед ему человек в бурнусе. – Не хотелось бы зажигать огонь.
– Понимаю, – донеслось из впадины. – Я быстро.
Раздались глухие удары по камню, и эхо снова бойко запрыгало по скалам. Двое переглянулись и по узкому проходу вышли из расщелины к горной тропинке, где под нависшим уступом примостился оседланный верблюд, скаля, словно в насмешке, уродливые желтые зубы. Неподалеку на узорчатом коврике сидел человек лет сорока пяти с живым выразительным лицом, закутанный в пурпурную накидку. Его темные с проседью волосы до плеч были перехвачены кожаным ремешком, перевитым золотой тесьмой. Он, не отрываясь, смотрел на стоящий перед ним объемистый медный ларец.
– Господину моему царю радоваться, – в унисон тихо произнесли подошедшие и склонились в глубоком поклоне.
Сидящий поднял на них глаза:
– Говори, Саллай.
– Все готово, господин мой, –  кратко доложил тот. – Гарму сейчас закончит. Мы  отнесем ларец?
– Да, – царь поднялся и отошел на несколько шагов, давая возможность своим людям подойти к поклаже.
Высокий Саллай, скинув плащ, небрежно бросил его на камень и взялся за одну из ручек, расположенных по обе стороны украшенного резьбой сундука. Коренастый Иллута, сопя, крепко ухватился за другую.
– Смотрите, не ударьте о скалы, – предупредил царь и, мягко ступая по каменистой тропе, медленно пошел следом за придворными, осторожно несущими тяжелый ларец.
Рядом с тайником стоял уже закончивший работу каменотес. Он кинулся было помогать, но Саллай нетерпеливым жестом приказал ему посторониться. Ларец бережно опустили в углубление, и Гарму начал быстро засыпать его щебнем. Когда поверхность выровнялась, Иллута с помощью каменотеса водрузил сверху большой плоский камень, поверхность которого покрывали нанесенные черной краской поперечные полосы.
– Теперь вы должны принести клятву, – сказал царь, молча наблюдавший за действиями подчиненных, – в том, что никому не откроете великую тайну, которая вам доверена. 
– Мы готовы, господин мой, – немедленно откликнулся Саллай и первым торжественно произнес, подняв вверх согнутую в локте правую руку:
– Клянусь Раббэлю-царю, который возродил и спас свой народ, клянусь Душарой и всеми богами в том, что никто не узнает от меня об этом месте, священном и заповедном, до конца моих дней.
Иллута и Гарму поочередно повторили заклятие. Царь кивнул, бросил последний взгляд на скрывший тайник полосатый камень и, тяжело вздохнув, направился к выходу из расщелины. За ним так же молча последовали его спутники. Саллай и Иллута, бережно поддерживая царя под руки, усадили его на верблюда, и вскоре всадника и его свиту поглотила тьма ущелья. Все стихло в горах. Ярко-розовое небо продолжало багроветь, в сложный облачный узор вплетались все новые оттенки: пурпурные, сиреневые, лиловые…
;;;;; [2]

Вдруг изумительный розово-лиловый закат задрожал и медленно, как бы нехотя, растаял. Сергей Лыков, старший научный сотрудник археологического музея, возглавлявший отдел древней истории, потер лоб и растерянно огляделся. Он сидел у себя дома за своим ноутбуком, все пространство стола вокруг которого было завалено разрозненными листами его очередной рукописи и журналами по археологии и востоковедению. За окном стояла непроглядная тьма холодного ноябрьского вечера. Грубоватые силуэты старомодной мебели еще советских времен, которой была обставлена большая квадратная комната, служившая историку кабинетом, несколько смягчал рассеянный свет настольной лампы под зеленым абажуром. Лыков расправил плечи и потянулся, распрямляя затекшее от долгой неподвижности тело. Его взгляд обратился к лежавшему перед ним распечатанному письму. Сергей удивился, как простое приглашение посетить Петру подействовало на его воображение.
«Ну надо ж такому пригрезится!» – усмехнулся он, вспоминая яркие краски странного видения.
Он подошел к окну, задернул шторы, затем вернулся за стол и еще раз внимательно прочел письмо от своего старого знакомого Игоря Маркова. Тот второй год работал в составе российской археологической экспедиции, ведущей раскопки в Иордании на месте древней столицы Набатейского царства, и теперь звал его погостить на пару недель. Сергей был несколько удивлен, получив это приглашение. Они с Игорем никогда не были особенно близки, хотя и считались приятелями, так как во времена студенческой юности входили в один дружеский кружок. Но после окончания университета судьба их развела. Игорь женился на москвичке и остался в столице, а Сергей вернулся в свой родной город на берегу Черного моря. Время от времени они, правда, встречались всей компанией, когда Лыков наезжал в Москву по делам или в отпуск, но последний раз виделись в начале прошлого года.
«Все-таки это очень любезно со стороны Игоря пригласить меня, – подумал историк. – Не забыл, что Древний Восток моя страсть».
Сергей улыбнулся и продолжил чтение.
«Полевой сезон в разгаре, – писал Марков. – Хотя честно признаюсь, пока особо интересных находок не было, и кучу времени отнимает наиболее нелюбимая нами археологами часть работы, а именно отчет, подготовка артефактов к отправке в лабораторию и прочая мутотень. Но все это наша рутина, которая тебя никак не коснется, а погоды здесь стоят дивные – жара спала, а холода еще не начались, так что я очень рассчитываю тебя увидеть в ближайшее воскресенье».
В этом месте Лыков машинально поднял глаза на календарь – сегодня был четверг.
«К чему такая спешка?» – подумал он с недоумением и вдруг нахмурился от неожиданно налетевшего острого, как укол, ощущения: за обыденными словами приятеля ему на секунду почудилось нечто тревожное, даже угрожающее.
«Он чего-то недоговаривает», – пронеслось у него в мозгу.
Впрочем, это чувство тут же прошло, и Сергей счел сегодняшнее столь необычное для него состояние розовых видений и предчувствий предотпускным синдромом. Он как раз ломал голову над тем, куда бы податься на две недели своего отпуска, когда пришло письмо от Игоря.
– Во всяком случае, это веселее, чем сидеть в библиотеках холодной слякотной Москвы, – сказал себе историк, решительно тряхнув головой.
Собираться пришлось впопыхах, поскольку на «Королевские Иорданские авиалинии» мест на ближайшие дни не было и забронировать билет до Аммана удалось только на воскресный рейс «Аэрофлота», вылетающий из Москвы в девять сорок утра. А Сергею надо было еще по просьбе Маркова встретиться с его женой, которая должна передать для него, как выразился археолог, «одну небольшую, но очень нужную штуковину». Поэтому Лыков вылетел в столицу в субботу утром и сразу по прилете позвонил Лене. «Нужная штуковина» оказалась довольно увесистым чемоданчиком из черной плащевки длиной чуть более полуметра с ремнем для ношения через плечо.
– А меня с ней в самолет-то пустят? – осторожно поинтересовался Сергей, глядя на дополнительную кладь с некоторым сомнением.
– Пустят, – успокоила Лена, улыбнувшись. – Только это довольно ценный прибор, с ним надо поаккуратнее.
Сергей открыл было рот, чтобы спросить, что это за аппарат, но осекся и промолчал.
«Я все равно не пойму из названия, зачем он Игорю понадобился, только буду выглядеть дураком. К тому же Лена может и не знать», – подумал он.
Воскресное утро выдалось пасмурным, то и дело принимался моросить мелкий противный дождик, и Лыков всю дорогу в аэропорт нервничал, как бы не задержали вылет. Но его страхи оказались напрасными. Самолет взлетел точно по расписанию, легко преодолев полосу серых унылых туч, над которыми оказалось абсолютно чистое небо, озаренное яркими лучами солнца. Лайнер слегка накренился, разворачиваясь, затем выровнялся и уверенно взял курс на юг. Сергей облегченно вздохнул, отстегнул ремень безопасности и, поудобнее устроившись в кресле, раскрыл книгу известного востоковеда Шифмана о Набатейском царстве. Лыкова давно интересовал этот необычный народ: его удивительный образ жизни, специфическая культура и невероятное вольнолюбие, заставившее считаться с ним даже могущественный Рим. А больше всего ему хотелось проникнуть в главную тайну набатеев, которые странным образом исчезли с исторической арены так же внезапно, как и появились.

Примечания к главе 1
1.  ;;;;; ;;;;;;; (арабск.)  – Набатея.
2. ;;;;; (др.-евр.) – Рекем.

Глава 2. Амман

Спустя четыре часа самолет плавно приземлился в иорданском аэропорту «Королева Алия», являющемся, как прочитал Сергей в предусмотрительно захваченным им путеводителе, одним из наиболее современных на Ближнем Востоке. После нескольких минут пограничных и таможенных формальностей, которые смуглые улыбчивые иорданцы как-то умудрились сделать необременительными, Лыков взял такси и отправился в Амман.
«Удивительное ощущение – ехать в современном авто по городу, который упоминается еще в Ветхом Завете», – думал он, разглядывая проносящиеся мимо здания из бежевого, темно-красного и белого камня.
Историк чувствовал легкое волнение, хотя город выглядел вполне современным и типовые коробки домов ничем не напоминали о том, что когда-то здесь была столица мощного Аммонитского царства, с которым воевал даже великий царь Давид. Аммонитяне были дальними родственниками израильского народа – потомками Лота, племянника Авраама. Сергею вспомнились недавно перечитанные им страницы Библии: «Тогда сказал мне Господь: Ты проходишь ныне мимо пределов Моава, мимо Ара, и приблизился к аммонитянам. Не вступай с ними во вражду, и не начинай с ними войны, ибо Я не дам тебе ничего от земли сынов Аммоновых во владение, потому что Я отдал ее во владение сынам Лотовым». Изначально город носил имя Раббат-Аммон, но в начале третьего века до нашей эры его захватил правитель Египта Птолемей II Филадельф и переименовал в Филадельфию. Под этим названием город входил в состав Декаполиса в римскую эпоху, а позднее стал крупным центром на караванном пути в Южную Аравию. С седьмого века уже нашей эры, когда город был завоеван арабами, он побывал в руках крестоносцев, турков-сельджуков, египетских мамлюков, Османской империи, англичан.
«Интересно, что все эти многочисленные завоевания не смогли предать забвению первоначальное название города, – пришло в голову историку. – Древнее имя не переставало жить в сознании жителей и в конце концов вытеснило прозвище, данное чужеземцем».
Вскоре добродушный араб, всю дорогу развлекавший Лыкова болтовней на очень приличном английском, остановил машину возле ничем не примечательного восьмиэтажного здания четырехзвездного отеля «Чэм пэлес», в котором Игорь обещал зарезервировать ему номер.
«Интересно, успею я попасть в археологический музей или в воскресенье он не работает?» – думал историк, выходя из автомобиля.
Он давно мечтал побывать в здешнем музее, в котором, как он знал, хранились уникальные экспонаты возрастом более семисот тысяч лет и единственная из знаменитых рукописей Мертвого моря, находящаяся за пределами Израиля, – Медный свиток.
Его размышления прервал веселый хрипловатый баритон:
– Привет! Вот и ты!
Лыков, в этот момент подходивший к ресепшен, за которым сидел молоденький иорданец, оглянулся. Перед ним стоял сияющий Марков, несмотря на довольно теплую погоду одетый в шерстяной белый свитер, эффектно оттенявший бронзовый цвет его скуластого лица.
– Игорь! – Сергей радостно пожал протянутые руки приятеля. – Не ожидал тебя увидеть. Ты же писал, что у тебя в городе дела и заглянешь только к вечеру.
– Дела тут делаются непредсказуемо: когда слишком медленно, а когда слишком быстро, – Игорь хитро подмигнул историку и, понизив голос, многозначительно добавил. – Восток, понимаешь… 
После чего перешел на обычный тон:
– В общем, утром все успел сделать и решил тебя встретить. Давай, устраивайся в номере по-быстрому и поедем в археологический музей.
– Да что ты! – Лыков восхищенно ахнул и чуть не выронил сумку с ценным прибором. – Я только что об этом подумал.
Марков довольно засмеялся:
 – А то я не знаю. Но музей, действительно, шикарный. Тут очень много артефактов из Петры, кстати, и кое-какие наши прошлогодние находки. Я тебе покажу. Да, тебе Лена передала, что я просил?
– Держи, – Лыков с облегчением снял с плеча сумку. – Между прочим, увесистая штучка, килограмма четыре, думаю.
– Угу, спасибо.
– Что это за прибор-то?
– А-а, оптический теодолит.
– Вот как! – Сергей не смог скрыть удивления. – Мне казалось, это чисто геодезический аппарат. Зачем вам углы измерять?
– Ну как же, от этого зависит точность фиксации найденных в раскопе предметов. Мы же работаем в пещере, не забывай.
– Ах вот оно что. Ну а что же сразу-то не запаслись?
– Да у нас есть электронный, но он что-то барахлит последнее время… – Игорь оборвал фразу, как-то неопределенно пожал плечами, и его глаза на мгновение затуманились.
Но он тут же встряхнулся и, улыбнувшись Лыкову, хлопнул его по плечу. – Ну, иди покидай вещи и поехали, а то машина ждет.
– Такси?
– Зачем такси? Обижаешь, – археолог состроил важную физиономию. – Наш экспедиционный джип.
– Вот как. Но это, надеюсь, э-э, не из-за меня, а то неудобно.
Марков усмехнулся:
– Не бойся, не из-за тебя. Боссу нужно было съездить в Департамент по охране древностей, уладить некоторые формальности, связанные с archaeological excavation permit [1], ну и я увязался заодно. Собственно, Стас почти всегда меня берет. Он знает только английский, а я говорю и по-арабски, это, видишь ли, на Востоке очень много значит.
– Но ему же нужна будет машина.
– Да успокойся ты. Он отправился в гости к друзьям, а джип на весь день отдал в мое распоряжение. Завтра утром вместе поедем в лагерь.
– Понятно.
Лыков поднялся в номер, где, как выразился Игорь, именно покидал вещи, выхватил из сумки фотоаппарат и помчался к выходу. Марков ждал его на площадке перед гостиницей возле довольно запыленного темно-зеленого джипа, разговаривая с высоким худым человеком в традиционном арабском головном уборе куфийя – большом платке в красно-белую клетку, сложенном треугольником и перевязанным шнурком, – и вполне современном камуфляжном костюме.
– Это Фуаз, наш непревзойденный водитель, – представил Игорь своего собеседника.
Иорданец вежливо наклонил голову и широко улыбнулся, сверкнув рядом ослепительно белых зубов:
– Мэрхаб; [2].
– И вам привет, уважаемый Фуаз, – ответил Сергей по-арабски.
– Ну вот и познакомились, можно двигать, – и Игорь дружески подтолкнул историка к автомобилю.
Музей располагался на высоком холме рядом с живописными руинами святилища Геркулеса и римского амфитеатра.
– Здесь уже несколько лет ведут раскопки испанские археологи, – сообщил Марков. – Но сегодня воскресенье, коллеги не работают.
 В музее он, не дав Сергею оглядеться, сразу потащил его в зал, где находились недавно переданные сюда находки из Петры.
– Смотри, вот эти четыре бронзовые монетки я нашел, – гордо заявил археолог, тыкая пальцем в витрину. – Правда, они довольно поздние, третий век нашей эры.
– Римский период?
– Да. Набатейское царство к тому времени потеряло независимость и превратилось в римскую провинцию Каменистая Аравия.
Сергей наклонился к стеклу:
– Не пойму, что на них изображено: какой-то пирамидальный четырехугольник.
– Это бетэль Душары.
Лыков смущенно почесал нос:
– Душара, я знаю, был главным богом набатеев, а бетэль, что-то не припомню.
– Так называются камни, в облике которых набатеи почитали своих богов. Обычно они были конической формы или пирамидальной, как здесь. Да ты скоро их сам увидишь в Петре. А вот еще, смотри, – Марков бесцеремонно подтолкнул приятеля к соседней витрине. – Видишь этот кувшин? Великолепный образец набатейской керамики, примерно первый век. Изящная роспись, верно?
– Действительно, – Сергей с интересом рассматривал тонкий орнамент из пальмовых листьев и шестиконечных звездочек, нанесенный черной краской на глиняный сосуд красного цвета.
– Его нашел Олег, можно сказать, случайно. Буквально споткнулся о него, представляешь?
– Если честно, не представляю. Неужели здесь керамика вот так просто валяется под ногами?
Марков засмеялся:
– Ну не то чтобы валяется, но вообще-то черепки находим повсюду и в больших количествах, причем в верхних слоях.
– Удивительно! А причины?
– У набатеев был свой завод по изготовлению керамики. В Авдате. Знаешь, да? Это город к юго-западу от Мертвого моря, один из центров Набатеи, сейчас территория Израиля. Археологи обнаружили там производство огромной площади – сто сорок метров, не уступает современным фабрикам. Одно помещение было предназначено для подготовки глины, в другом работали гончары, в третьем происходил обжиг.
– Но это не объясняет, почему в Петре так много черепков. Кстати, граффити на них есть?
– Нет, к сожалению, вся керамика без надписей. Ну а что касается количества, существует гипотеза, что это связано с погребальным культом. Был такой ритуал разбивания керамики во время церемонии похорон. Не исключено, что для этих целей изготавливалась специальная погребальная посуда – сосуды для слез или что-то в этом роде. 
– Вот как? – оживился Лыков. – Я знаю, конечно, что у многих древних народов был обычай разбивать сосуды при погребении. Но, по-моему, хотя я не очень хорошо знаком с этой тематикой, обряды не совпадают в разных культурах. Славяне разбивали сосуды, принадлежавшие умершему, а в древнетюркских погребениях на Алтае находят фрагменты сосудов, разбитых во время поминальной тризны. Интересно, как делали набатеи?
– На эту тему тебе лучше поговорить с Лидией. Она известный специалист по керамике и расскажет гораздо лучше, чем я. 
– Понял, обязательно поговорю. А кто вообще входит в состав экспедиции?
– Ох, извини, я должен был сразу обрисовать тебе нашу компанию. Прежде всего,  руководитель – профессор Археологического института Академии наук Станислав Сергеевич Воронцов. Он давно работает на Ближнем Востоке, и, имея за спиной опыт раскопок в Сирии, подбирал состав иорданской экспедиции исходя из специализации людей. Поэтому так получилось, что были приглашены сотрудники из разных институтов и  разных городов, которые до этого даже не были знакомы друг с другом. Лидия Горская живет в Екатеринбурге, Пьер Бортко, завлабораторией, сибиряк, Аркадий Чирков родом из села Триполье, Александр Корман и наш фотограф Феликс Кузин из Питера, доктор Эдик Бусыгин нижегородец. 
– А из Москвы ты один?
– Нет, кроме самого профессора и меня москвичи Олег Сироткин и Дина Леруа, архитектор и художница в одном лице.
– Местные жители участвуют?
– Ну как же! Командир раскопщиков Рамиз – гражданин Иордании, правда, по происхождению он сириец. И конечно, все раскопщики у нас местные.
– А по национальности?
– Да кто их разберет. В Иордании живет много палестинцев, есть сирийцы, армяне и даже черкесы.
– Неужели?
– Да, арабы называют их шеркаси. Они появились в конце девятнадцатого века, когда по указанию властей Османской империи здесь поселили беженцев с Северного Кавказа. А вот обрати внимание, – Игорь ухватил Лыкова за рукав и развернул к витрине, стоявшей у выхода в боковой зал, – глиняная фигурка бога-всадника, особо чтимого у набатеев. Редкая находка, тоже наш трофей.
Сергей поправил очки и наклонился ближе к стеклу, так как блики солнца мешали ему разглядеть статуэтку. Но вместо нее он неожиданно увидел отражение смуглого лица в красной куфийе, которое, впрочем, тут же исчезло. Лыков вздрогнул и быстро оглянулся. В комнате кроме них с Игорем никого не было, хотя в главном зале, через который Марков его стремительно протащил, бродили редкие посетители, но, как припомнил историк, все европейской наружности. Когда они наконец вышли из музея, на город уже опустился вечер. Лыков никогда не считал себя романтиком, но не мог не залюбоваться видом Аммана, раскинувшегося внизу и словно горящего в лучах заходящего солнца.
– Потрясающе, да? – тихо спросил Игорь после нескольких минут молчания.
– Завораживающее зрелище, – согласился Сергей. – А что это за зеленые огоньки повсюду?
– Минареты.
– Ах ну да, они же мусульмане.
– Большей частью, хотя здесь довольно много христиан, процентов десять населения, если память мне не изменяет.
– Католики?
– Есть и католики, но в основном православные, включая мелькитов.
– Мелькиты? Признаюсь в своем невежестве.
– Так называют православных арабов, которые еще в восемнадцатом веке признали власть римского папы, но сохранили православное богослужение. Кстати, у нас в гостях часто бывает настоятель храма святого Георгия из соседнего городка. Обязательно тебя познакомлю, отец Иоанн интереснейший человек.
– Он мелькит?
– Нет. Храм святого Георгия принадлежит Иерусалимской Православной Церкви.
– Что ж, буду рад.
Лыков вернулся в отель со странным ощущением. Он был переполнен впечатлениями от посещения музея, который не обманул его ожиданий, и в то же время его не покидало смутное чувство тревоги. Он никак не мог понять, отчего. Войдя в свой номер – большую квадратную комнату, устланную темно-бордовым ковром, он бросил на постель фотоаппарат и устало опустился рядом. Перед глазами кружились гипсовые статуи, монеты, декоративные украшения, каменные шары, служившие ядрами для древнеримских орудий. Вдруг среди экспонатов мелькнул чей-то недобрый взгляд, и Лыков понял, что его беспокоило,  – лицо в музее, отраженное в стекле витрины.
«Такое впечатление, что за нами кто-то следил», – подумал Сергей.
Некоторое время он сидел неподвижно, обдумывая странную мысль, потом, помотав головой, словно стряхивая наваждение, сказал вслух:
– Чепуха. Снова воображение разыгралось. Ведь смотрители же арабы, это просто заглянул один из служащих музея.
Он облегченно вздохнул и открыл чемодан, чтобы вытащить пижаму. И тут же вновь почувствовал безотчетное беспокойство. Кто-то явно рылся в его вещах. Сверху лежал его синий свитер из грубой шерсти, который он дома – он отчетливо это помнил – уложил на самое дно.
«Перевернулись во время разгрузки? – Сергей покачал головой. – Нет, вещи были уложены слишком плотно. Да и в любом случае тогда они все бы перемешались, а здесь все аккуратно сложено, только не в том порядке. Кто-то обыскал мой чемодан. Но зачем? Какая-то бессмыслица!»
Историк еще некоторое время посидел, пытаясь понять, что могло послужить причиной слежки за мирным туристом, но так ничего и не придумал. Наконец, решив завтра, не откладывая, поговорить на эту тему с Игорем, он наскоро принял душ и улегся. Ему казалось, что из-за тревожных мыслей он не сомкнет глаз, однако стоило его голове коснуться подушки, как он погрузился в глубокий сон, расцвеченный фантастически яркими видениями.

;;;;; ;;;;;;;
– Ассалум, ассалум, медные котлы!
– Козье молоко, козье молоко!
– А вот кому нежнейшие ягнята – сюда!
– Хлеб сладкий сдобный, на все вкусы!
– Лучшие сорта шерсти: пестрая, валяная…
– Железные ножи, самые твердые, самые прочные!
– Вина мерум! Вина мерум! Чудное виноградное вино, чистое, неразбавленное!
– Благовония из Аравии! Романус, господин, смотри, унгвентум!
– Ну-ка, покажи свои благовония. Мирра у тебя есть? – дородный римлянин снисходительно склонился над изящно орнаментированным алабастром – двухсотграммовым продолговатым сосудом, закругленным снизу, который маленький щуплый набатей почтительно поднес сановному покупателю. – Говоришь, аравийская? В самом деле?
– Не извольте сомневаться, господин. Эта мирра прямо из Сабы. Изумительный аромат! И держится очень-очень долго. Берите, не пожалеете. Всего э-э… тресенти денариев.
– Сколько?! Дусенти, ты хотел сказать!
– Помилуйте, господин! Как можно двести, когда и за триста почти в убыток отдаю. Только для вас, римского гражданина, романус сивис, из почтения к великой империи.
– Да ври больше.
Иллута усмехнулся про себя:
«Молодец Вакихэль, хорошим купцом стал, ишь как заговаривает зубы напыщенному чужеземцу! Да, в Рекеме в последнее время толчется много римлян, слишком много».
Он еще послушал торг кипятящегося римлянина с хитрюгой Вакихэлем, густо пересыпающего эллинскую речь выражениями на ломаной латыни, потом, не торопясь, двинулся дальше. Иллута с самого утра околачивался на открывшейся сегодня ярмарке, которую набатейские цари традиционно устраивают каждый год в конце зимнего месяца кислев, когда в Рекем прибывают караваны из Египта и далекой Серики. Огромный рынок раскинулся на ровном каменистом плато, со всех сторон окруженном холмами, в непосредственной близости от Рекема.
«И зачем Раббэлю понадобилось переносить столицу в Бостру? – в который раз задавал себе вопрос Иллута, разглядывая разношерстную многоязыкую толпу. – Разве Рекем хуже? Вон у нас какая ярмарка, не меньше, чем в самом Дамаске. Чего тут только нет: узорчатые персидские ковры, тончайший шелк из страны серов, драгоценные украшения и посуда из Сирии, аравийские благовония, пряности и слоновая кость из Индии, изумительные льняные ткани, хлеб и зерно из Египта. И конечно, кожи, сыр из козьего молока и мед, которыми так славится Набатея».
Иллута с большим удовольствием бродил среди многочисленных товаров. Впрочем, сам он ничего не продавал и не покупал. У доверенного агента царского советника Саллая была другая задача – сбор информации. Когда солнце начало клониться к закату, Иллута, продолжая прогуливаться по рынку, словно случайно оказался рядом с небольшим скромным шатром, разбитым в самом дальнем конце территории, отведенной под ярмарку. Дружески кивнув стоящему у входа человеку в одежде набатейского ремесленника, но с солдатской выправкой, Иллута быстро юркнул внутрь.
– Ну, докладывай, – небрежно бросил Саллай, наскоро обменявшись приветствием со своим агентом. – Что интересного?
– Купцы из страны серов жаловались, что хотели было проехать прямо в Дамаск через Пальмиру, да не смогли. Парфяне не пустили.
– Не пустили? Почему?
– Потому что дураки. Предложили купцам продать им свой товар, мол, мы сами в Дамаск повезем.
– Неудивительно, – усмехнулся Саллай. – Парфяне на все готовы, лишь бы римлянам какую-нибудь пакость сделать.
– Да, но цену-то дали смехотворную. Те, естественно, ни в какую. Тогда парфянские чинуши заломили за проезд через границу такую пошлину, что серы предпочли развернуть караван на юг. Пришли в низовье Тигра и Евфрата, там наняли корабль и, обойдя морем Аравийский полуостров, прибыли к нам, как раз к ярмарке. Чем столько денег платить, говорят, лучше мы в Ли-Кане сначала поторгуем, а уж оттуда что останется повезем в Да-Цинь.
– Что за тарабарщина! Какой такой Ли-Кан?
– Серы так наш Рекем называют, а Да-Цинь – это Сирия по-ихнему.
Саллай удовлетворенно кивнул:
– Нам это только на руку. Выходит, парфяне на нас сработали.
– Да, они плохие посредники. Это дело тонкое, тут искусство требуется, куда им невежам. И опять же через нашу землю безопаснее. Парфяне хоть и завоевали Вавилонию, да власти-то настоящей у них в стране нет: говорят, там на сухопутных дорогах разбойники вовсю орудуют. Вот купцы и неохотно теперь тем путем ездят, за товар боятся.
– Понятно. Что еще?
– Еще говорят э-э… о близкой войне с римлянами, – Иллута виновато посмотрел на своего начальника.
– Ну, это очевидно, – Саллай пожал плечами. – Мы готовимся к защите государства открыто, да и римляне не стесняются в заявлениях. После того как пала Иудея, последняя из наших соседей, мы у них как бельмо в глазу. Давай конкретно. Каковы настроения?
Иллута вздохнул:
– Невеселые. Все понимают, что римляне любой ценой постараются уничтожить независимую Набатею, чтобы получить контроль над торговым трактом к Сабейскому царству и забрать в свои руки доходы от перевозки товаров. Поэтому многие считают, что надо покориться и избежать бессмысленного кровопролития.
– Кто эти многие? – резко спросил Саллай.
– Ремесленная община, – угрюмо ответил Иллута и продолжал. – А купцы уверены, что им перемена власти ничем не грозит. Говорят: «Нам-то что? От нашего посредничества римляне не избавятся, сами торговать не станут».
 Саллай нахмурил брови:
– Стало быть, особого патриотизма не наблюдается?
– Не наблюдается. Хотя, конечно, простолюдины не прочь подраться, им терять нечего. Но ведь они не слишком хорошие воины, и не они решают исход сражений.
– Ну что ж, всегда лучше знать правду, – советник набатейского царя тяжело вздохнул, затем гордо выпрямился. – Как бы то ни было, Раббэль не подчинится Риму, и Набатея не станет очередной «добычей римского народа», как они изволят выражаться. Наш государь твердо намерен бороться до конца.
;;;;;
 
Примечания к главе 2
1. Archaeological excavation permit (англ.) – разрешение на производство археологических раскопок.
2. Мэрхаба (арабск.) – привет.

Глава 3. Прибытие в Петру

– В древнекитайских источниках Ли-Кан, он же Рекем, так в древности называли Петру, упоминается как один из конечных пунктов Великого шелкового пути из Китая, в то время называвшегося Серика – страна шелка, на Ближний Восток, где сходились морские и сухопутные пути из Южной Аравии.
– Столица набатеев, действительно, была очень важным перевалочным пунктом в торговле пряностями и благовониями из Южной Аравии и Индии, – уточнил заявление Маркова глава экспедиции. – В Южную Аравию из Набатеи вел старинный караванный тракт через оазисы ал-Ула, Йатриб и Мекку. Морская дорога из Индии шла вдоль аравийского побережья Красного моря в порт Эйлат, а позже и в Ампелону, отвоеванную у египтян, которую набатеи назвали Левке-Коме. Здесь товары перегружались на верблюдов и перевозились в Петру, а оттуда – в Газу или Риноколуру и снова морем, теперь уже Средиземным, доставлялись в страны западного мира.
– Между прочим, если верить «Периплу Эритрейского моря», в Петре набатеи держали гарнизон и брали с купцов неплохую пошлину: в размере одной четверти товара, – вновь перехватил инициативу Игорь. – Правда, последний царь Набатеи Раббэль II перенес столицу в Бостру.
– Да-да, я читал об этом, – заинтересованно откликнулся Лыков. – Но из литературы, которую мне довелось держать в руках, трудно понять, зачем он это сделал. А вы как думаете? – обратился он к руководителю экспедиции.
Тот поправил очки в черной массивной оправе:
– Сложный вопрос. Некоторые исследователи считают, что таким образом Раббэль пытался избавиться от излишней опеки своих же демократических органов власти.
– То есть?
– Ну там отчетов перед народным собранием, периодического устройства совещаний-пиршеств, где ему приходилось выслушивать нелицеприятные речи от старейшин. По мнению других ученых, перенос столицы на север вызван экономическими причинами. Парфяне жаждали захватить посредничество на Великом шелковом пути в свои руки и старались не допускать прямых контактов китайских купцов с римской Сирией, поэтому все больше караванов в Дамаск шло через Бостру. Набатеи при этом выступали проводниками, так как к Бостре путь шел через Аравийскую пустыню, а набатеи имели многовековой опыт по переводу верблюжьих караванов через безводные территории. Обосновавшись в Бостре, Раббэль II прочно брал в свои руки контроль над этим торговым путем, который становился все более важным, я бы сказал, стратегическим.
– Да… – задумчиво протянул Лыков, – действительно, весьма веский довод.
– Вот именно, – кивнул археолог. – Но лично я думаю, что последний царь Набатеи преследовал не только экономическую цель – получить больше выгоды, но и политическую. Он пытался, закрепившись на путях, ведущих через Заиорданье в Сирию, сохранить независимость государства от Рима, хотя бы относительную, как сателлита, союзника.
Марков скептически хмыкнул:
– И это во время правления Траяна, который признан самым успешным завоевателем среди римских императоров? Раббэль II, очевидно, был безумцем, если надеялся, что Набатея сможет избежать судьбы соседних государств, которые к этому времени, началу второго века, уже поголовно стали римскими провинциями.
Профессор снисходительно усмехнулся:
– Да ведь он не читал учебников, в которых написано, что при Траяне, получившем титул optimus princeps – наилучший император, Римская империя максимально расширила свои границы и пережила период наивысшего расцвета. Набатейский царь просто боролся за свободу своей страны всеми доступными ему средствами.
– Что заслуживает всяческого уважения, – тихо проговорил Лыков, задумчиво глядя в окно автомобиля на проносящиеся мимо удивительной красоты ландшафты.
Джип то и дело нырял с высоких плато в живописные долины. Мягкие очертания красновато-песочных холмов и обширные равнины с пасущимися белорунными овечками настраивали на мирный лад, навевая мысли о библейских временах. Они уже второй час двигались на юг Иордании по Королевскому хайвею, возраст которого, о чем не преминул сообщить Сергею приятель, превышал пять тысяч лет.
– Хотя глядя на столь суперсовременное шоссе, в это трудно поверить. Верно? – прищурившись, добавил археолог.
Марков явился сегодня в отель к восьми утра.
Сергей, который был уже на ногах и ждал его, глядя на отливающие холодным блеском ботинки Игоря, не удержался от шутки:
– Ты как Пуаро – при любых обстоятельствах в лаковых штиблетах. Я еще вчера удивлялся, как ты не устаешь в такой обуви.
– Что делать? Охота пуще неволи, – рассмеялся археолог. – Ты же знаешь мою слабость, люблю все блестящее. Но на раскопе я, конечно, как и все, в кроссовках. В обуви с гладкими подметками по скалам не полазаешь. У тебя-то башмаки как в этом смысле?
– Отличная рифленая подошва, – Сергей продемонстрировал ботинок, – идеальна для гор, проверено на раскопках в Крыму.
Вскоре они на всех парах катили в Петру. Игорь познакомил его с главой экспедиции, и всю дорогу Лыков увлеченно беседовал со Станиславом Воронцовым, который несмотря на внушительный список регалий оказался еще нестарым человеком.
«Похоже, ему нет и шестидесяти», – решил про себя Сергей.
Стас, как демократично отрекомендовался гостю руководитель экспедиции, оказался большим знатоком набатейской истории. Лыков с удовольствием задавал археологу вопросы, которые не давали ему покоя с того самого момента, как он сошел с трапа самолета, прочитав за время полета книгу о культуре и жизни древнего народа. Периодически в их диалог вклинивался Марков, нарочно, как показалось историку, вставляя вызывающие замечания, провоцируя профессора на возражения.
Спустя пять часов впереди показались куполообразные горы неправдоподобного красно-розового цвета.
– Прибыли, – торжественно изрек Игорь и, скорчив уморительную гримасу, заговорил противным голосом, пародируя туристического гида. – Итак, перед вами знаменитая Петра. Она располагается в долине, окруженной скалами из розового песчаника. Максимальная высота скал достигает тысячи трехсот тридцати шести метров, откуда и название древнего города, ведь ;;;;; по-гречески означает «скала».
– Да полно дурачиться, уверен, нашему гостю все это прекрасно известно, – недовольно проворчал Воронцов и обернулся к Сергею. – Мы сейчас заедем в наше жилище – администрация города предоставила нам отдельное здание, быстро перекусим, а затем сразу отправимся на раскоп. Наши все сейчас там.
Автомобиль в это время уже ехал по улице, застроенной аккуратными трех- и четырехэтажными домиками белого и светло-бежевого цвета. Лыков вопросительно посмотрел на Игоря.
– Это Вади-Муса, – сказал тот, правильно истолковав его взгляд. – В верхнем городе, по которому мы сейчас едем, находится администрация, большинство домов местных жителей и отели подешевле. Отсюда до Петры пешком топать минут двадцать пять с горки. А мы обосновались в нижнем городе, где располагаются в основном дорогие гостиницы, магазины, рестораны, кафе и прочие атрибуты туристического бизнеса. Жилья там относительного немного, но, как сказал Стас, нам выделили целый дом.
 – Надо сказать, было весьма любезно со стороны местной администрации поселить нас в нижнем городе, – добавил Воронцов.
– Угу, можно сказать, прямо у входа в историческую зону, – кивнул Игорь.
Джип тем временем, спустившись с пологого склона, петлял по узким улочкам и вскоре остановился возле одноэтажного дома из белого камня, перед которым располагался небольшой двор, обнесенный оградой. Из ворот вышел смуглый человек плотного телосложения в бедуинской накидке и приветственно поднял руку.
– Ассаляму аляйкум, – сказал он приглушенным низким голосом.
– Привет, Фейсал, – бодро откликнулся Марков
А Стас, тепло кивнув иорданцу, представил его Сергею:
– Наш охранник – мастер своего дела.
Араб вежливо поклонился.
– Надеюсь, поездка была удачной? – тихо спросил он профессора, в то время как его проницательные глаза внимательно разглядывали Лыкова.
– Вполне, вполне, – рассеянно ответил Воронцов. – Ну, прошу в дом. Игорь, покажи гостю его комнату.
– Мы тут устроились по-королевски, у каждого отдельная спальня, – похвастался Марков, быстро ведя Сергея через длинный коридор. – Постепенно разберешься, кто где, сейчас не буду тебе голову морочить. А вот и твоя комната, рядом с моей. Заходи.
Помещение оказалось маленьким и темноватым, зато узкая металлическая кровать была устлана роскошным пушистым пледом, а пол покрывал красивый ковер. На прикроватной тумбочке стояла настольная лампа с красным абажуром, возле входа приткнулся довольно неказистый умывальник.
– Это, конечно, не гостиница, обычный жилой дом, насколько можно, приспособленный для экспедиционных нужд. Умываемся мы у себя, а ванная и туалет, уже не обессудь, в конце коридора, как в коммуналке.
– Да это все пустое, какие проблемы… – равнодушно отозвался Лыков, думая о своем.
Он прислонил к стене чемодан и, чуть поколебавшись, решился:
– Игорь, я тебе хотел кое-что сказать.
– В чем дело, старина? Выкладывай, не стесняйся.
Сергей, запинаясь, рассказал Игорю о лице в музее и обыске его вещей.
– Понимаешь, я настолько уже запутался, что даже сейчас мне почудилось нечто невообразимое.
– Что?
– Вот этот ваш охранник…
– Фейсал?
– Да.
– А что с ним не так? Он отличный парень.
– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Только, видишь ли, его лицо мне кажется знакомым. По-моему, это он подглядывал за нами в музее.
Марков задумчиво почесал в затылке:
 – Та-ак, действительно странно, – протянул он. – Ты уверен, что это был именно он?
– Даже не знаю, – заколебался Лыков. – Меня удивляет сама мысль о слежке, это кажется таким нелепым.
– Не так уж это нелепо, как ты думаешь, – неожиданно заявил в ответ Игорь и, коротко взглянув на приятеля, быстро продолжил:
– Здесь есть кое-что. Я не хотел сразу тебя огорошивать, думал, будет лучше, если ты составишь собственное впечатление.
– Впечатление о чем?
– Видишь ли, тут все не так просто, за минуту не расскажешь… Стоп, босс идет, – вдруг прервал себя Марков и, хитро подмигнув приятелю, тихо добавил. – Вечером поговорим.
Заглянувший в комнату профессор успел переодеться, сменив модный костюм на удобный рабочий комбинезон из натурального льна. Он поинтересовался у Сергея, как ему понравилась его обиталище, и пригласил в столовую. Она представляла собой просторный зал, в центре которого находился длинный деревянный стол, покрытый зеленой клеенкой и окруженный топорно изготовленными стульями. Все остальное пространство было заставлено узкими лавками, на которых как попало размещалась различная хозяйственная утварь – медные котлы, казаны, кастрюли и сковороды разных размеров. Старенький буфет был до отказа забит глиняной посудой, на стенах висели связки каких-то сухих трав. На маленьком столике стояли несколько чайников в окружении разноцветных жестяных коробочек с заваркой. Экспедиционный повар Самир ловко расставил на столе тарелки, поместив в центре большое овальное блюдо, наполненное незнакомыми Лыкову кушаньями – маленькими треугольничками из теста и шариками из мясного фарша.
– Это традиционные арабские закуски – фатаир и киббех, – сказал Марков, щедро накладывая на тарелку Сергея горячую еду, – очень вкусные.
  Пока они подкреплялись, Фейсал распорядился насчет транспорта в Петру, и вскоре все трое уже сидели в странной на вид коляске с высокой крышей, в которую был впряжен забавный длинноухий ослик шоколадного цвета.
– Ну как тебе экипаж? – спросил Сергея приятель, когда повозка медленно тронулась в путь по каменистой дороге.
– Честно говоря, вид у этого сооружения прямо-таки допотопный. Я думал, вы ездите на машине.
– На автомобиле в Петру не проедешь. Это запрещено, да и неудобно: последняя часть каньона Сик – очень узкое ущелье, – объяснил профессор. – А что касается вашего замечания, вы не столь уж далеки от истины. Во всяком случае, бедуины утверждают, что на похожих повозках, только поменьше, рассчитанных на двух седоков, ездили еще набатеи.
– Не сомневаюсь, что так и было, – смеясь, ответил Сергей, – конструкция вполне архаическая.
Продолжая улыбаться, он с интересом оглядывал окрестности. Яркое послеполуденное солнце слепило глаза, но все же развертывающееся перед ними зрелище было бесподобным. Они уже приблизились к каньону. Скалы удивительно яркого красного цвета с мягкими как бы текущими очертаниями возвышались по обе стороны дороги. Плавные переходы гор контрастировали с угловатостью неровных узоров, которыми были испещрены их мощные уступы. Казалось, еще немного, и удастся прочесть это зашифрованное послание из прошлого.
– Трудно поверить, что эти узоры, так похожие на древние письмена, простая прихоть ветра и эрозии, – не удержался Лыков.
– Вы правы, – Воронцов прищурился, вглядываясь в скалы. – Но ведь песчаник всегда создает такую иллюзию, это очень мягкий материал.
– И поэтому как раз рукотворное письмо плохо сохраняется, – с сожалением добавил Марков. – Надписи находят здесь очень редко, так быстро разрушается эта порода.
– Однако справедливости ради надо сказать, что, возможно, причина не только в  этом, – поспешил смягчить безапелляционность своего сотрудника профессор. – Некоторыми учеными высказывается предположение, что в зданиях Петры почти не осталось никаких надписей, поскольку набатеи тексты наносили на штукатурку, которой были покрыты стены. За многие века штукатурка облетела, уничтожив таким образом письменные источники.
Тем временем красно-коричневые стены, окружающие тропинку, становились все выше и сжимались все сильнее, пока наконец повозка не оказалась в невероятно узком пространстве, стиснутым громадами скал так, что вверху виднелся только маленький клочок неба. Воздух вокруг потемнел, и стало несколько страшновато. И вдруг за очередным поворотом в узенькой расщелине показалось сказочное в своей красоте видение – нежно-розовые резные колонны, словно плавающие в мягком сиянии.
Лыков не смог сдержать восторга:
– Так вот она, знаменитая Аль-Хазне!
– Она самая, – проворчал Игорь. – Несколько приевшаяся картинка, надо сказать: этот фасад торчит буквально на каждой открытке.
– Но никаких сокровищ здесь на самом деле, конечно, нет? – Сергей полувопросительно глянул на профессора. – Ведь хазне по-арабски значит сокровищница.
– Разумеется, ничего здесь нет, – Стас пожал плечами. – Это все бедуины выдумали. За роскошным фасадом находится выдолбленная в скале сравнительно небольшая пещера, состоящая из нескольких комнат, вероятно, культового назначения, как и большинство сохранившихся зданий в Петре. Если, конечно, не считать сокровищем сами стены с потрясающе красивыми розово-коричневыми узорами на фоне оливковых жил песчаника.
– Однако есть версия, что сокровища набатеев все-таки существуют, только спрятаны где-то в пещерах, на нижних уровнях, до которых археологи еще не докопались, – задиристо ввернул Марков.
Профессор слегка поморщился:
– Ну да, ну да. Но это дилетантская точка зрения, – он обернулся к Лыкову. – Не верьте. Этой версии, как выражается Игорь, придерживаются в основном местные жители да гиды, и то, по-моему, больше чтобы раззадорить туристов.
– Категорически протестую! – тут же воскликнул Игорь. – Сторонники этой гипотезы есть и среди ученых.
– Для такого утверждения должны быть основания, причем... – начал было Сергей, но приятель нетерпеливо прервал его на полуслове.
– Основания есть, и весьма солидные. По крайней мере, на мой взгляд. Во-первых, набатеи неизбежно должны были скопить значительные средства. Ведь они, с одной стороны, выполняли роль, если можно так сказать, таможенников, собирая дань с проходивших через эти земли караванов, с другой – и сами были профессиональными торговцами. Они поставляли Риму товары, которые очень высоко ценились жителями империи: благовония из Южной Аравии, пряности из Индии, шелковую ткань из Китая и прочее. При этом на вырученные деньги набатеи практически ничего не покупали, что и неудивительно. Много ли надо полукочевому народу? Наряды, украшения? Но у набатеев даже цари ходили в простой одежде. Римляне были крайне недовольны таким поведением своих контрагентов, что засвидетельствовано историком Плинием, который писал: «По самым осторожным подсчетам, набатеи забирают у нас ежегодно богатств на сто миллионов сестерциев. В такую цену обходятся нам любовь к роскоши и избалованность наших женщин». Это подтверждает и Страбон, который в своей «Географии» упоминает  о распространенной с давних пор молве об огромных богатствах набатеев, так как они-де обменивали благовония и драгоценные камни на серебро и золото, а сами никогда ничего не тратили из полученного. Но ведь набатеи должны были куда-то девать эти средства!
– Может быть, они употребили их на строительство этого неправдоподобного, словно неземного города? – тихо обронил Сергей, любуясь необычными зданиями-скалами, мимо которых медленно двигалась повозка.
Игорь скептически фыркнул:
– Частично да, я готов согласиться, но не все же! Столько не стоил труд даже самых дорогих архитекторов и самых искусных каменщиков, которых набатеи пригласили для строительства, судя по римско-эллинскому стилю зданий Петры. И кроме того, есть еще одно обстоятельство в пользу версии о спрятанных сокровищах: набатеи были непревзойденными мастерами по созданию тайников. Исторически так сложилось, что этот народ много веков изощрялся в устройстве в пустыне и скалах секретных хранилищ самого бесценного в здешних местах сокровища – воды. Сохранилась технология оборудования набатейских подземных водохранилищ. На склоне ущелья выдалбливалась пещера квадратной формы со столбом посередине, который поддерживал потолок, с отверстием наружу. Отверстие делалось небольшим, но таким, чтобы в пещеру стекала дождевая вода. При этом отверстие тщательно маскировалось камнями или растениями, если они имелись, так что только тот, кто знал о водохранилище, мог его найти. И места этих тайников хранились в строгом секрете от чужеземцев. В таких укрытиях вода очень хорошо сохранялась длительное время. Торговые караваны могли спокойно месяцами ходить по пустыне, от тайника к тайнику. Отсюда вопрос: почему бы набатеям не использовать этот богатый опыт, когда понадобилось укрыть от наступающих римлян свои богатства?
– И многие ученые разделяют эту точку зрения? – поинтересовался Сергей.
– Достаточно. Кстати, и в наших рядах я не единственный сторонник этой гипотезы.
– Верно, – усмехнулся Стас. – Олег Сироткин еще почище выступает на тему несметных сокровищ набатеев, спрятанных в неких таинственных пещерах, прямо Цицерон.
Тем временем экипаж, подскакивая на неровных камнях древней мостовой, методично двигался мимо полуразрушенных красно-розовых стен набатейских памятников. Лыков, поглощенный интересной беседой, одновременно смотрел во все глаза, жадно впитывая необычные впечатления.
Игорь, периодически прерывая дискуссию с профессором, попутно перечислял ему попадающиеся на пути достопримечательности: 
– Остатки нимфея – городского фонтана, который располагался как раз на пересечении двух рек, питавших город. Дальше лестничный подъем к великому храму. Это одна из лучших античных построек, по стилю напоминает барокко. Там сохранились фрагменты штукатурки и очень красивые стуковые рельефы, из извести с мраморной крошкой. Справа святилище богини Ал-Уззы, его еще называют храмом крылатых львов. А слева, видишь, три купола? Это комплекс терм.
– А впереди что? Какой роскошный дворец!
– Еще бы! Это храм Душары – главного божества набатеев.
За квадратным массивом святилища Душары повозка повернула направо и мимо садика и террасы ресторана, на котором красовалась вывеска «Бэссин», устремилась в северном направлении.
– Я хотел спросить насчет Аль-Хазне, – вернулся историк к интересующей его теме. – Вы сказали, здание имело культовое назначение. А разве это не усыпальница набатейского царя? Я читал, многие ученые придерживаются такого мнения. 
– Возможно, – сдержанно ответил Воронцов. – Однако никаких признаков захоронений там не обнаружено.
– За всю историю раскопок в Петре вообще захоронения находили очень редко, можно пересчитать по пальцам, и то уже поздние, византийский период, – продолжил мысль профессора Марков и пристально посмотрел на Сергея. – В большом количестве человеческие скелеты находят только на территории Вади-Муса, там, где были жилые дома. Что ты на это скажешь?
– Ну, думаю, можно сделать вывод, что все эти здания действительно исключительно культового назначения, – задумчиво проговорил Лыков. – Возможно, это был город-храм, нечто подобное скальному святилищу Язылыкая у хеттов. Там храмовый комплекс тоже был расположен не в самом городе, а примерно в миле от жилых домов и тоже в пещерах, правда, естественного происхождения.
– Кстати, в Малой Азии есть еще одно место, отдаленно напоминающее сооружения Петры, только не в Каппадокии, а на юге, – добавил Воронцов. – Я имею в виду высеченные в скалах пещеры с портиками в Кавне, четвертый век до нашей эры, насколько я помню.
– Но в Петре были и жилые дома, – вмешался Игорь, – о чем говорит развитая система водоснабжения. Значит, это был не только храмовый комплекс.
В этот момент дискуссия неожиданно прервалась. Возница – коренастый пожилой араб по имени Халим, за всю дорогу не проронивший не слова, вдруг гортанно выкрикнул что-то неразборчивое, и ослик послушно остановился. Сергей поднялся с сиденья и окинул взглядом окрестности. Повозка стояла на краю огромной открытой песчаной террасы, справа возвышался монументальный скальный фасад какого-то здания, похожего на дворец. По архитектурному решению оно напоминало Аль-Хазне, только линии декора были строже и камень отличался более желтым цветом.
– Вот это да! – изумленно выдохнул Лыков. – Ну и высота!
– Впечатляет, верно? – довольным тоном произнес Игорь. – Это самый большой памятник в Петре: высота более сорока метров, ширина – почти пятьдесят. Его называют Аль-Дейр – монастырь.
– Монастырь? Почему?
– На задней стене вырезано много крестов, – пояснил руководитель экспедиции. – Вероятно, здесь совершали богослужения христиане в четвертом веке. А первоначально это был храм обожествленного после смерти набатейского царя Ободы I.
 Пока они разговаривали, откуда-то вынырнул худенький парнишка в сильно потрепанных джинсах и красной футболке. Размахивая руками и показывая куда-то налево от святилища, он начал возбужденно кричать на ломаном английском, явно обращаясь к профессору. Пока тот, неторопливо сойдя с повозки, с недоуменным видом пытался разобрать бессвязную речь мальчишки, из-за уступа показался невысокий стройный мужчина лет сорока, узколицый и смуглый, но с неожиданно голубыми глазами, смотревшими дружелюбно и несколько иронично.
Увидев его, Воронцов облегченно вздохнул и обратился к нему:
– В чем дело, Рамиз? Чего хочет этот парень? Я не понимаю ни слова.
– Маленький производственный конфликт, – фыркнул Марков прямо в ухо Сергею. – Не обращай внимания, у нас такие постоянно.
Тем временем Рамиз тихо говорил что-то профессору, который в ответ неодобрительно качал головой. Затем он обернулся к парню, который перестал кричать и напряженно вслушивался в разговор, и сделал успокаивающий жест.
– Вы все получите сполна, не волнуйтесь, – сказал он по-английски, стараясь четко выговаривать слова.
– Один из раскопщиков? – догадался Лыков. – Чем-то недоволен? Оплатой?
Марков слегка поморщился:
– А-а, обычная история. Когда они находят что-то стоящее, начинается торг. Вечно они подозревают, что им не доплачивают. Хотя на самом деле они получают вполне прилично.
– А что он нашел? Интересно бы взглянуть.
– Сейчас попросим Рамиза показать, – Игорь пожал руку командиру раскопщиков, который властно бросил несколько слов утихшему парню, после чего тот мгновенно исчез, нырнув за скалу, и познакомил его с Лыковым.
– У вас очень необычная внешность для араба, – не удержался Сергей. – Или вы европеец?
Рамиз улыбнулся:
– Нет, я сириец, но в Сирии много жителей с европейскими чертами лица.
– Из-за чего был сыр-бор на этот раз? – спросил Марков.
– А вот, смотрите, – Рамиз достал из кармана небольшой пластиковый пакет с прикрепленным к нему картонным ярлыком, внутри которого находилась какая-то круглая вещица темно-оранжевого цвета со светло-коричневыми прожилками.
Он вынул тонкий кружок с неровными краями и передал Игорю.
Тот положил его на ладонь и повернулся к Сергею:
– Золотая штучка, несомненно. Только вот что это?
– Монета? – предположил Лыков, наклоняясь ближе.
– Вряд ли, – покачал головой Марков. – Здесь нет ни надписей, ни изображений, да набатеи и не чеканили золотых монет, только свинцовые и бронзовые, иногда серебряные. Кроме того, монеты по размеру гораздо меньше: от пятнадцати до двадцати миллиметров в диаметре. Думаю, это медальон, – задумчиво сказал он через несколько минут, повертев в руках находку. – Видишь, здесь что-то вроде сломанного ушка, очевидно, для шнурка.
– Или серьга, – предположил подошедший Воронцов. – У набатеев было распространено изготовление таких украшений. Кругообразные серьги из цельного листового золота прикреплялись к проволоке, которая продевалась в мочку уха, – закончив объяснение, профессор обернулся к Лыкову и сделал широкий гостеприимный жест. – Ну что ж, прошу к нашему шалашу.
Сергей с недоумением поглядел на отвесную скалу, на которую указывала рука археолога.
Марков расхохотался:
– Ни за что не догадаешься, что здесь раскоп, верно?
– Да где же?
– Сейчас увидишь, – Игорь взял Лыкова под руку, и они вслед за главой экспедиции, который прошел вперед, озабоченно обсуждая что-то с Рамизом, завернули за тот самый уступ налево от фасада храма Ободы, за которым скрылся буянивший раскопщик.
Оказалось, что сразу за поворотом начинается своеобразная улица, состоящая из множества пещер, выдолбленных в толще массивной скалы. К ее вершине вела сильно попорченная каменная лестница, рядом с которой красовалась табличка с надписью на английском: «Работает Археологический институт Российской академии наук, просьба не беспокоить». Лыков осторожно ступил на истертые веками и ветрами ступеньки. Крутой подъем продолжался минут десять, так что он с непривычки даже запыхался, когда лестница наконец закончилась перед двумя высокими обелисками, которые, как стражи, охраняли вход в святилище, расположенное на вершине горы. Оно представляло собой небольшую круглую площадку, в центре которой возвышался выложенный из камней жертвенник с отходящими от него желобами для стока крови жертвенных животных. Но Сергея в данный момент мало интересовали подробности религиозного культа набатеев. Как завороженный, он медленно поворачивался кругом, восхищенно обозревая открывшуюся его глазам невероятную панораму. Словно застывшее внезапно море красно-коричневых волн окружало его со всех сторон. Разноцветный песчаник под солнечными лучами играл массой необычных оттенков, что выглядело особенно эффектно на фоне лилово-багровых тонов скал, остающихся в тени.
– Ну как? – спросил Марков с таким гордым видом, словно показывал свое имение.
– Знаешь, просто не нахожу слов!
– Погоди, это только начало, ты еще закат посмотришь. Кстати, отсюда видно даже гробницу Аарона на горе Ор или, как ее называют арабы, Джебель-Гарун, – Игорь ткнул пальцем куда-то вдаль. – Хотя она находится на юге примерно в пяти километрах от основного комплекса памятников Петры, а мы в самой северной ее части. Я тебя туда отведу как-нибудь. А теперь пойдем к нашему шалашу, как сказал босс.
Они пересекли площадку и стали спускаться по внутренней стороне горы в довольно узкую расщелину. Лестница, ведущая вниз, хотя и более крутая, была в гораздо лучшем состоянии, чем наружный серпантин, очевидно, благодаря своему расположению: скала защитила ступеньки от разрушительного действия ветра и дождя. Достигнув дна расщелины, Марков поманил историка вглубь, тот сделал несколько шагов в тесном пространстве и увидел вход в пещеру.
– Ого, у вас здесь дверь! – воскликнул он. – Как странно.
Действительно, грубо сколоченная деревянная дверь, сейчас распахнутая настежь, была оснащена основательной величины засовом, на котором висел примитивный амбарный замок.
– Ничего странного, – ответил Игорь, бросив на Лыкова недовольный взгляд. – Совершенно необходимое средство защиты от любопытствующих и черных археологов.
– Как, и здесь есть черные археологи?! – Сергей даже остановился от удивления.
– Ты наивный, – Марков рассмеялся. – Черные археологи везде есть. Это закон природы. Человеческой, разумеется. Ну, входи.
Переступив порог, Лыков оказался в обширной пещере с гладкими стенами правильной геометрической формы, на которых кое-где виднелись следы лепнины, и высоким потолком, цвет которого составляли, казалось, все мыслимые оттенки багрянца, от нежно-розового до темно-лилового. Левую часть помещения занимало археологическое снаряжение: лопаты разной формы, шпатели, фонари «летучая мышь», сита, рулетки, свинцовые отвесы и еще масса неизвестных Сергею инструментов. Картонные коробки, частично уже заполненные глиняными черепками, соседствовали с кучей пустых пока пластиковых мешков. В дальнем углу чинно выстроились в ряд компрессор, два пневматических молотка и несколько складных металлических лестниц. Рядом издавал тихое гудение электрический генератор, от которого через всю пещеру тянулись разноцветные провода. Некоторым диссонансом громоздкому оборудованию выглядел раскрытый ноутбук на компактном переносном столике, над которым склонилась худощавая женщина в рабочем комбинезоне и соломенной шляпе с загнутыми полями. Она сосредоточенно набирала какой-то текст, то и дело заглядывая в блокнот.
– Привет, Лидуша, – окликнул ее Игорь. – Познакомься с нашим гостем. Сергей – историк. Вот, захотел посмотреть, как на самом деле собираются те материалы, из которых они потом делают столь далеко идущие заключения по части жизни человечества в далекие эпохи.
Лыков обменялся рукопожатием с легко поднявшейся со складного табурета женщиной.
– Ваше желание может оказаться опасным, – сказала она красивым контральто, улыбаясь и глядя на него проницательными серыми глазами.
– Почему же? – усмехнулся он.
– Наша работа по структуре похожа на айсберг. Основная часть скрыта от глаз посторонних, она происходит в лабораториях. А с виду все очень просто, даже примитивно, так что непрофессионал может легко сделать вывод о ненадежности добываемых нами сведений.
 – Ну, мы, историки, строим свои гипотезы не только на основании данных археологии, хотя, не спорю, они очень важны. Да и кроме того, я знаком со спецификой вашей работы, так как уже бывал на раскопках.
– Где, если не секрет?
– В Крыму и в Каппадокии на раскопках Хаттусы.
– О, это интересно, а вы?..
Но что Лидия хотела спросить, осталось неизвестным, поскольку в этот момент из находящегося в правой части пещеры квадратного отверстия, в которое спускались, извиваясь, электрические провода, послышался грохот и оттуда высунулась голова в каске с прикрепленным к ней фонарем, которая, впрочем, тут же нырнула обратно.
– А-а, проклятье, я уронил его, – послышался сдавленный низкий голос.
Все трое столпились у отверстия.
– Это Аркадий Чирков, – бросил Игорь историку и громко крикнул в темный лаз, из которого пробивались сполохи света. – Что случилось, Аркаша?
Вместо ответа в проеме показался здоровенный камень с округлыми краями, в центре которого красовалась белая этикетка, а затем послышался хриплый голос Чиркова:
– Эй, кто там, помогите вытащить эту штуковину.
Мужчины ухватили тяжелый камень с обеих сторон и осторожно положили на пол.
– Э-э, да тут никак надпись, – воскликнул Игорь. – Здорово. Теперь наконец опять будет работа для Олега, а то он уж затосковал.
– А он что, специалист по эпиграфике? – поинтересовался Сергей, рассматривая неровную словесную вязь, выбитую на плоском камне.
– О да, Олежка специализируется на семитических языках, он отличный дешифровщик набатейского, – живо отозвалась Лидия. – Правда, до сих пор, Игорь прав, для него было мало работы. Нам всего трижды встретились надписи, и то лишь одна относится к времени Набатейского царства, а остальные более поздние. Кстати, надпись набатейского периода была на похожем камне, только несколько необычном: он весь разрисован черными поперечными полосами. Мы еще гадали, кто и зачем это сделал. Помнишь, Игорь? Олег предположил, что это часть какого-то набатейского обряда.
– Угу, – кивнул Марков. – Хотя религиозная обрядность набатеев нам почти неизвестна, не исключено, что Олег прав. Кому и знать, как не ему?
– Да уж, будь Сироткин сейчас здесь, я бы его самого заставил тащить этот булыжник, – проворчал Аркадий, который тем временем выбрался наружу и присоединился к ним. – Уф, ну и запарился я, пока его выволок.
После короткой процедуры знакомства с Лыковым Чирков направился к ноутбуку, бросив на ходу:
– Не ждите меня. Я только занесу в дневник номер квадрата, где нашел камень.
– Мы сейчас работаем на втором уровне, – объяснил историку Игорь, пока они осторожно спускались по стремянке. – А вообще тут не меньше тринадцати культурных слоев.
– Так много?
– А что ж тут удивительного? В этих местах люди живут около пяти тысяч лет.
Внизу работа кипела вовсю. Наибольшую активность проявляли трое раскопщиков-арабов, которые под руководством Рамиза гремели металлическими ведрами и лопатами. Как пояснил Марков, они выполняют наименее квалифицированные операции, в том числе вытаскивают из пещеры отработанную каменную крошку. Затем он познакомил гостя со всеми членами экспедиции кроме Олега Сироткина, который сегодня работал в музее Петры. Лыков, который впервые видел, как происходят раскопки в пещере, с любопытством наблюдал за действиями археологов. Особенно он заинтересовался работой художницы Дины Леруа. Ее тоненькая грациозная фигурка бесшумно скользила в перекрестном свете мощных фонарей среди занятых своим делом коллег. Острым карандашом она делала какие-то наброски в альбоме.
– Честно говоря, я не понимаю, что здесь можно изображать, – наконец, не выдержав, сказал ей историк. – Да и зачем, раз есть снимки?
– Но это же совсем другое, – улыбнулась Дина, глядя на него широко раскрытыми глазами почти фиолетового цвета. – Снимок запечатлевает настоящее, а рисунок восстанавливает прошлое. Моя задача – на основании имеющихся следов показать это место таким, каким оно было, когда здесь жили люди. Ведь это сегодня, когда вы входите в исторический комплекс, минут пятнадцать приходится идти по пустынной насквозь продуваемой равнине. А две тысячи лет назад Петра являла собой большой цветущий город-сад.
 – Сейчас в это трудно поверить, – медленно проговорил Лыков, в памяти которого снова возник так поразивший его вид бесконечного каменного моря.
– Тем не менее так было. Петра утопала в зелени. Здесь росли абрикосы, маслины, инжир, а вокруг города на десятки километров простирались плантации финиковых пальм, виноградники, поля пшеницы и ячменя.

Глава 4. Рекем

;;;;; ;;;;;;;
Заходящее солнце уже коснулось края самой высокой горы каньона, окрасив раскинувшиеся вокруг скалы в зловещие кровавые цвета, когда усталый всадник достиг предместий Рекема. Сбавив темп, он закинул за плечо сбившуюся от ветра полу лацерны – широкого плаща из темно-золотистой овечьей шерсти – и окинул взглядом окрестности. Бесконечные стада верблюдов, коз и овец, пасущихся вокруг набатейских шатров, сплетенных из пальмовых листьев, уступили место зеленеющим полям ячменя и пшеницы, виноградникам и финиковым рощам, среди которых все чаще попались сложенные из камня небольшие дома. Проскакав мимо расположенных справа от дороги трех огромных каменных кубов, украшенных глубокой резьбой, путник удовлетворенно кивнул.
– Ага, вот и они – три блока с этим странным орнаментом, похожим на вороньи следы, – тихо пробормотал он и переключил внимание на левую сторону, где поднявшийся ветер лихо трепал пушистые ветки финиковых пальм.
Вскоре очередная плантация закончилась, и Марк Марций Молест, сотрудник секретной службы Римской империи, наконец достиг места назначения. Два портика, один над другим вырезанные прямо в покатой скале, примыкающей к дороге, служили входом в недостроенное здание. Нижнюю часть, выполненную в форме триклиния, украшали шесть колонн в дорическом стиле, но ниши для статуй пока пустовали. Верхний этаж представлял собой четыре конических обелиска, высеченных в глубине скалы, с входом посредине. Еще не оснащенные дверями входы, включая два боковых в нижнем секторе, зияли чернотой. Повсюду, мешая проходу, громоздились кучи камней и песка, не убранные строителями. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что за ним никто не наблюдает, римлянин спешился, отвел лошадь в пальмовую рощу и привязал к дереву так, чтобы ее не было видно с дороги. Потом, еще раз внимательно осмотревшись, бесшумно вошел в здание. Внутри было темно, пахло смо¬лой масти¬ко¬во¬го дере¬ва и кедровым маслом. Когда его глаза немного привыкли к сумраку, он обвел взором пустую просторную комнату, по трем сторонам которой размещались вырубленные в стенах скамьи. На одной из них, опустив голову, неподвижно сидел человек, одетый в тунику темного цвета и кукуль – короткую накидку с капюшоном, в каких ходят ремесленники и крестьяне. Вдруг, словно почувствовав на себе чужой взгляд, он резко вскочил и настороженно уставился на вошедшего. Его правая рука непроизвольно потянулась к поясу. 
– Ad valorem[1], –  громко произнес Молест.
– Multum non multa [2], – немедленно откликнулся его визави тонким хриплым голосом.
Обменявшись паролями, двое тайных агентов сразу почувствовали себя свободнее. Ожидавший римского посланника жестом пригласил гостя сесть, а сам с почтительным видом остался стоять возле скамьи.
– Ну как дела? – спросил приезжий. – Слежки не было?
– Не волнуйтесь, господин, все под контролем, хотя, по моему скромному мнению, все же лучше назначать встречи в городе, как раньше. Среди толпы безопаснее.
– Возможно, ты прав, Дримиле. Но пойми, попасть в Рекем можно только через каньон, а там мне пришлось бы показать свидетельство о римском гражданстве. Ты ведь знаешь недавнее распоряжение набатейского царя?
Дримиле кивнул:
– Да-да, теперь при въезде в Рекем надо обязательно предъявлять стражникам документы.
– Ну вот. А мне не с руки сейчас объявляться под своим именем. Обстановка накалена до предела, и набатеи в каждом римском гражданине готовы видеть соглядатая. Можно было, конечно, сделать фальшивые документы, но с ними возиться... – римлянин поморщился. – Да и зачем, когда есть возможность решить вопрос проще?
– Вы правы, господин. Я только хотел сказать, что в таком пустынном месте людям Раббэля выследить нас гораздо легче.
– Не думаю, укрытие надежное. Во всяком случае, я так считаю, – Молест вдруг подозрительно воззрился на своего агента. – А у тебя что, есть основания полагать?..
– Нет-нет, что вы, – испугался Дримиле. – Я бы не пошел на встречу, если бы почуял неладное.
– Ну то-то, смотри, – римлянин поднялся и сурово взглянул на собеседника. – Выдашь – живым тебе не быть, так и знай. Теперь о деле. Сначала давай, что у тебя.
– Вот, тут все описано, – суетливо пошарив за пазухой, Дримиле вынул перевязанный веревкой пергаментный свиток и с поклоном передал Молесту. – Настроения в народе, имена тех, кого можно попробовать завербовать, и все, что удалось разузнать о военных приготовлениях набатеев.
– А окружение царя?
– Это трудно, понимаете, – замялся лазутчик, – в смысле, информацию добыть. Возле Раббэля нет ни одного предателя…
– Трудно, тоже мне сказал! – возмущенно фыркнул римлянин. – А за что мы тебе платим, если не за трудность и риск? Небось ты за работу на плантации у Саломеи по десять денариев в месяц не получал. Кстати, вот, держи очередную награду, – отцепив от пояса, он небрежно подбросил небольшой кожаный мешочек, который с мелодичным звоном упал в протянутые руки Дримиле.
– О, благодарю вас, – тот проворно сунул кошель за пазуху и несколько раз подряд поклонился.
Вдруг лицо его омрачилось, и он, запинаясь, смущенно произнес:
– Конечно, вы правы, я получаю у вас большие деньги. Но, знаете, иногда мне бывает жаль…
– Что, жаль?! Не угодно ли снова стать рабом? Это мы тебе в два счета устроим, – Молест издевательски захохотал, и разнесенные эхом громкие грубые звуки посыпались на них со всех сторон просторной комнаты.
Щуплый Дримиле сжался в комок и затравленно глянул на хозяина.
– Умоляю вас, тише, – почти прошептал он.
– Да не бойся, никого здесь нет, я же проверил, – высокомерно бросил римский посланник и властно поднял руку. – Теперь молчи и слушай. Вот тебе очередное задание. Император не желает больше ждать, пока дерзкие набатеи добровольно согласятся признать владычество Рима, поэтому нам приказано перейти к активным действиям. И первое из них – убрать друга царя Саллая.
Дримиле, внимательно слушавший, опустив глаза, вздрогнул всем телом и остро взглянул на Молеста, но римлянин этого не заметил.
Чуть морщась, он несколько раздраженно продолжал:
– Это нужно сделать очень быстро. Он нам опасен. Пока жив этот человек, мы бессильны. Он окружил Раббэля преданными людьми, которые защищают его, как эти скалы Рекем.
 – Так значит, главная цель все же Раббэль, – замирающим голосом произнес Дримиле полувопросительным тоном. – Неужели вы собираетесь… царя?..
– Цыц! – сердито оборвал его Молест. – Не твое дело знать, что мы собираемся делать. Ты должен выполнять мои приказания не рассуждая, вот и все.
Неожиданно агент покачнулся и медленно опустился на колени:
– Господин, пощадите меня. Я готов вам служить: собирать сведения, доносить, но убить… я не смогу…
Римлянин презрительно скривил губы:
– Да не бойся ты. Я прекрасно знаю, что у тебя кишка тонка. Это сделает другой человек, а твое дело – всего лишь раздобыть нужную информацию: чем планирует заниматься Саллай до следующих календ. Особенно обрати внимание, где и когда его можно застать одного или с одним-двумя людьми. Насколько я знаю, он довольно смел и часто ходит без охраны. Так вот, все вызнаешь точно, составишь график и передашь послезавтра в полдень на рыночной площади человеку, который назовет тебе пароль…
– Тот же, что и сегодня?
– Не перебивай! Другой. Запомни хорошенько: пароль – periculum in mora [3], отзыв – alea jacta est [4]. Все понял?
– Да, господин.
– Ну так за дело. И смотри, без колебаний. Помни: один неверный шаг – и ты покойник! Vale! [5] – Марк Молест небрежно кивнул поникшему собеседнику и, запахнувшись в плащ, быстро вышел.
Оставшись один, Дримиле некоторое время стоял замерев, затем, словно очнувшись от забытья, растерянно огляделся и, тяжело вздохнув, побрел к выходу. Осторожно выглянув наружу, он несколько мгновений всматривался в сгустившуюся темноту холодного вечера, поеживаясь от пронизывающего ветра, потом набросил на голову капюшон и, крадучись, стал пробираться среди куч строительного мусора. Выйдя на дорогу, лазутчик бросил последний взгляд на место тайной встречи, горько усмехнулся и торопливо зашагал по направлению к скалам, окружающим город. Возле недостроенного дворца стало тихо и пустынно. Воцарившееся безмолвие нарушал лишь нежный шелест пальмовых ветвей, колеблемых усиливающимся бризом. Вдруг в эту мелодию вторгся посторонний звук: со второго этажа постройки осыпалось несколько мелких камешков, затем послышались неспешные мягкие шаги, и в проеме бокового входа показалась фигура человека в длинном темном плаще. Высокий худощавый мужчина постоял, прислушиваясь, затем, убедившись, что вокруг никого нет, легко спрыгнул вниз и, завернув за скалу, углубился в чащу масличных деревьев. Отвязав спрятанную в зарослях лошадь, он вывел ее на дорогу и поскакал в сторону Рекема. Вымощенная известняком мостовая вскоре привела всадника к выложенной из камней дамбе, которая защищала город от зимних паводков. Поднявшись по ее пологому склону, а затем спустившись, он оказался внутри узкого каньона, по обе стороны которого располагались неглубокие ниши, в которых, кутаясь в плотные шерстяные плащи, стояли часовые. Один из караульных решительно двинулся было навстречу приближающемуся всаднику, взяв наизготовку короткое копье, но тут же, узнав друга царя Саллая, склонился в почтительном поклоне и посторонился, давая дорогу.
– Все в порядке? – спросил Саллай стражника, спешиваясь.
 – Так точно, господин мой, – отрапортовал тот.
Подбежавший конюший принял у советника царя поводья и повел лошадь в стойло, расположенное тут же неподалеку в широкой нише.
– Среди проезжающих сегодня никого подозрительного не заметили? – продолжал расспрашивать Саллай.
Караульный добросовестно задумался:
– Вроде нет. Обычный набор: купцы, ремесленники, пастухи, землепашцы. Словом, все, кто обычно толчется на ярмарке. Разумеется, иноземцев много.
– Римляне были?
– Из незнакомцев сегодня свидетельство о римском гражданстве представили только двое – один художник, второй торговец. Имена я запомнил – Гай Антоний Пиктор и Секст Фабриций Курсор. Всего за день проехали шесть римлян, но остальных четверых мы знаем, они часто бывают в Рекеме. А основной поток помимо наших – эллины, египтяне, евреи...
– Значит, никто не бросился в глаза как, скажем, похожий на соглядатая?
– Нет, господин мой, иначе мы задержали бы этого человека.
– Ну ладно, молодцы, – Саллай устало вздохнул и направился к нише с фронтоном, в которой располагались шесть каменных бетэлей набатейских богов. Почтительно поклонившись божественным защитникам города, он прошел дальше к лестнице, уходящей в глубь скалы.
Поднимаясь по крутым ступенькам, он думал:
«Рекем, безусловно, защищен надежно. Много видел я крепостей, но лучше нашей не найти. Ведь скалы эти построены не человеком, а богами. Нам оставалось только вырубить в податливом песчанике помещения для гарнизона, охраняющего подходы к городу, и проложить каналы для снабжения водой. Вон они, идут вдоль стен каньона: слева покрытый каменной плиткой медленный канал, по которому вода поступает самотеком, с отстойниками для песка, справа – второй самотечный канал и система керамических труб, построенная по принципу сообщающихся сосудов, которая позволяет подавать воду в высоко расположенные пещеры. У входа в отводной тоннель, предназначенный для сбора воды, в засушливое время года тоже дежурит пост охраны. Ну и конечно, с единственной открытой стороны – северной, где возможен доступ к городу, мы построили каменную стену. Так что отсюда опасности быть не может. А вот люди… Хотя я постарался окружить царя надежной охраной, но государь очень открыт и слишком легко идет на контакт с простолюдинами. Да и среди высшей знати нельзя исключить возможности предательства. А ведь скоро прием по случаю отъезда в столицу». 
Советник набатейского царя снова вздохнул и прервал размышления. Он был уже почти на верху скалы, где находилось помещение для гарнизона – вырубленная в глубине песчаника комната, в которой в случае надобности могли разместиться человек тридцать. Часть помещения занимало аккуратно сложенное оружие – пращи, луки и колчаны со стрелами, пучки пропитанной горючей смесью пакли для зажигательных стрел. В выдолбленных в стенах шкафах хранились запасы продовольствия, у входа стояли два вместительных каменных водоноса, в дальнем углу дымился выложенный из камней квадратный очаг. На расположенных вдоль стен узких скамьях, застеленных козьими шкурами, сидели и лежали солдаты гарнизона. Завидев в дверях высокую фигуру Саллая, который, как все знали, был правой рукой царя, они мгновенно повскакивали со своих мест и вытянулись во фрунт. Придворный жестом приказал воинам продолжать отдых и, подозвав десятника, спросил, где Иллута.
– Он наверху, господин мой, – ответил тот и предупредительно распахнул перед советником царя дверь на лестницу, ведущую к наблюдательной площадке.
Предназначенная не только для наблюдения, но и для обороны прямоугольная площадка, на полметра углубленная в скальную породу, почти наполовину была загромождена боевой техникой – катапультами и баллистами с запасами стрел и каменных ядер. Иллута стоял у самого края и задумчиво смотрел на огни раскинувшегося внизу города. Скромные крыши жилых домов, сложенных из камней, и помпезные фасады вырубленных в скалах святилищ и дворцов в неровном свете многочисленных факелов принимали фантастические очертания. Феерическую картину дополняла только что взошедшая полная луна, в холодном бледном свете которой окрестности отчетливо просматривались на несколько миль вокруг. Рекем расположился в долине так уютно, будто кто-то бережно положил его в самый центр плоской террасы, орошаемой двумя реками. Одна пересекала город с востока на запад, другая несла свои воды с северо-востока. Посредством искусно выложенной из камней дамбы бурлящие горные потоки во время паводков отводились за пределы Рекема. С трех сторон город защищали скалы, две самые высокие гряды замыкали террасу с востока и запада. На северной стороне, где доступ к городу с высокогорного плато был наиболее легким, возвышались оборонительные укрепления набатеев. Размышления Иллуты об удобном расположении города были прерваны весьма ощутимым хлопком по плечу.
Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и облегченно вздохнул:
– О, это вы, господин мой. Слава богам, вы вернулись в целости.
– Ну, старина, твое донесение оказалось очень полезным, – удовлетворенно кивнув, проговорил Саллай. – Ты заслуживаешь награды, и ты ее получишь.
– Моя награда – служить господину моему Раббэлю, – тихо ответил Иллута и, помолчав, спросил. – Значит тайная встреча соглядатаев состоялась?
– Да, – Саллай устало опустился на каменную скамью. – Мне удалось подслушать весь разговор.
– Я очень переживал за вас. Мне казалось, там негде спрятаться. Не надо было вам идти одному.
– Ерунда. Я был на втором этаже. Потолок первого яруса снизу кажется монолитным, но это не так. Там в дальнем углу есть отверстие, откуда все прекрасно слышно. А когда они ушли, я спустился в соседнюю комнату и выскользнул через боковой вход.
– Отлично! – воскликнул Иллута с довольным видом. – Нам здорово повезло, что римские шпионы решили устроить свидание в недостроенном здании, полном дыр. Так что зря стратег Тура расстраивался: его дворец все-таки пригодился! – он коротко хохотнул.
– Не думаю, чтобы это его утешило, – усмехнулся царский советник. – Говорят, он вбухал в него немало денег: участок плюс строительство. Дворец-то был почти готов, когда стало известно о переносе столицы в Бостру.
– После чего наши сановники сразу потеряли охоту строить роскошные усадьбы вокруг Рекема, – Иллута иронически скривил губы, но тотчас посерьезнел. – Простите, господин мой, я отвлекаю вас на глупости. Так что же замышляют наши враги? Или мне не положено знать?
– Еще как положено. Нам с тобой предстоит первыми принять удар, – лицо царского советника помрачнело. – Дела на самом деле очень плохи. Вывод из сказанного имперским посланником однозначен – они готовят покушение на Раббэля.
– Что?! – у собеседника даже голос прервался от возмущения. – Да как они смеют?! И римляне еще похваляются, что несут другим народам гуманность! У них де страх внушают только законы…
– Нам без разницы, чем они там похваляются, – резко оборвал его Саллай. – Давай к делу. Первое, что они собираются сделать, – убить меня, поскольку хорошо понимают: я близко не подпущу никого подозрительного к государю. Шпиону по имени Дримиле дано задание узнать мое расписание до конца месяца. Следовательно, твоя задача – опознать и схватить его. Он с завтрашнего дня наверняка будет слоняться поблизости.
– Но в качестве кого?
– Этого я не знаю.
– А приметы какие-нибудь есть?
– Внешность его мне неизвестна. К сожалению, я не мог видеть ни того ни другого. Отверстие в потолке слишком мало, да и темно было. Но голос я запомнил – тонкий такой и хриплый. Я обязательно его узнаю, если услышу. Он, похоже, отпущенник, раньше работал на плантации у некой Саломеи.
– У Саломеи? – встрепенулся Иллута. – Землевладелицы из Махозы?
 – Да почем я знаю? – сердито буркнул Саллай. – Это как раз твое дело выяснить.
Агент друга царя оживленно потер руки:
– Узнаю сегодня же. Если это она, проблем не будет.
– Почему ты так думаешь?
– Когда я гостил в Махозе у моего двоюродного брата Халифу, он мне показывал огроменные плантации финиковых пальм его соседки Саломеи. Эта богачка – вдова иудея Шимеона. Тот был купцом, как и Халифу, и они дружили, так что брат частенько бывал у них и хорошо знает большинство слуг.
Саллай пожал плечами:
– Ну и что? Не факт, что лазутчик говорил именно об этой женщине. Имя Саломея у иудеев чрезвычайно распространенное.
– Да я понимаю, – Иллута почесал в затылке. – Но ведь шанс есть. И проверить легко. Брат как раз сейчас живет у меня, привез ячмень на ярмарку. Если этот Дримиле был рабом у нашей Саломеи, мы его быстро вычислим.
– Хорошо бы. Займись этим немедленно. А я приму свои меры, – царский советник на мгновенье задумался, потом, заметив, что Иллута смотрит на него выжидающе, тряхнул головой, словно отгоняя докучливые мысли, и договорил. – Ну, у меня все пока. Ты хочешь о чем-то спросить?
Доверенный агент на секунду замялся:
– Вообще-то да. Хотя я понимаю, это не мое дело…
– Да не тяни ты, – нетерпеливо проговорил Саллай. – Что там у тебя?
– Я все гадаю, зачем царь сделал такой неожиданный шаг: перенес свою резиденцию из Рекема в Бостру? Сейчас вот опять смотрел вниз, – Иллута повел рукой в сторону города, – и думал: это же самая лучшая крепость, защищенная самим Душарой, здесь можно выдержать какую угодно осаду.
– Ах вот что тебя занимает, – друг царя понимающе усмехнулся. – Да, Рекем действительно идеальная крепость, в этом ты прав. Я, кстати, сам об этом размышлял, пока поднимался сюда. Но ты не понимаешь одной вещи: чтобы выстоять в борьбе с могущественным Римом, надо не прятаться, а наступать.
– Как? Но ведь Рим…
– Дослушай. Наступать не в военном смысле. У нас нет шансов, конечно, в открытом поединке с империей. Я имею в виду наступление в экономике. Наш государь сделал ставку на этот единственно правильный путь. Сделав столицей Набатеи Бостру, мы тем самым закрепили наше господство на торговых путях через Заиорданье в Сирию.
– Эх, жаль Сирию! Когда-то царь Великой Армении отвоевал ее у господина нашего Ареты, возлюбившего эллинов, и, как говорится, ни себе ни людям – ее тут же заграбастали римляне. Хотя сам Дамаск мы потеряли сравнительно недавно. Сколько же времени прошло? Лет тридцать? Нет, уже тридцать пять.
– В своих действиях надо исходить из того, что есть в данный момент, – сухо ответил Саллай, поджав губы. – Что толку сожалеть о былом? Наш государь делает все возможное, и даже больше. Ведь согласись, мало кто верил, что удастся вернуть под руку Раббэля Негев. Тем не менее сейчас там заново отстраиваются наши города.
– Вот бы и с Дамаском так же… – мечтательно протянул Иллута, но, поймав скептический взгляд собеседника, смешался. – Я в том смысле, что иноземные купцы очень уважают тамошнюю ярмарку. Если б нам снова захватить этот важный центр!
– Боюсь, в настоящее время это маловероятно, – осадил Саллай не в меру разошедшегося подчиненного.
Тот понял, что позволил себе лишнее и смиренно потупился.
– Наша задача сейчас – гибко отстаивать свои интересы, всячески мешая римлянам в освоении торговых путей на юг Аравии, к Сабе, – продолжал царский советник, – при этом делая вид, что мы по-прежнему являемся верным союзником Рима.
  – Да уж союзнички они что надо, – возмущенно фыркнул Иллута, снова не в силах сдержать эмоций. – Этот так называемый союз с римлянами обходится нам слишком дорого. Ведь он обязывает выплачивать огромную подать – двести талантов ежегодно. В то время как нам не хватает на самое необходимое! Отказаться надо платить эту унизительную дань, вот что.
– Невозможно, – жестко отрезал Саллай. – Если Раббэль не подчинится, Набатейское царство тут же будет объявлено врагом римского народа, а ты знаешь, что это значит.
– Знаю, – мрачно ответил Иллута. – Войну с римлянами и гибель.
;;;;;

Примечания к главе 4
 1. Ad valorem (лат.) – сообразно цене.
2. Multum non multa (лат.) – многое в немногих словах.
3. Periculum in mora (лат.) – опасность в промедлении.
4. Alea jacta est (лат.) – жребий брошен.
5. Vale (лат.) – прощай.

Глава 5. Кража

– Главным богатством набатеев было выгодное географическое положение, делающее их хозяевами гаваней и караванных стоянок, – Олег Сироткин, невысокий блондин с загорелым круглым лицом и доверчивым взглядом бледно-голубых глаз, немного помолчал, затем пояснил свою мысль. – С третьего по первый век до нашей эры они занимали обширные пространства Южной Палестины, включая Негев, все Заиорданье и Хауран.
– Хауран – это возле Босры? – спросил Лыков, который еще не совсем освоился в местной географии.
– Да, это большая равнина, на которой расположена Босра, – тут же принялся разъяснять Воронцов со свойственной ему педантичностью. – Кстати, к перечисленному Олегом надо добавить еще территорию побережья Красного моря. Диодор сообщает, что набатеи жили и на берегу Лихъянского залива и в эллинистический период, по сведениям Агафархида, грабили корабли, идущие из Египта, практически сделав невозможным для египтян нормальное мореплавание. А в царствование Ареты III в восемьдесят четвертом году до нашей эры набатеям удалось присоединить к своим владениям даже Дамаск.
– Но очень ненадолго, – скептически пожав плечами, возразил заведующий экспедиционной лабораторией.
Петр Бортко был высоким видным мужчиной плотного телосложения с густой копной каштановых волос, несмотря на его тридцатипятилетний возраст уже тронутых сединой. Говорил он чуть картавя мягким баритоном:
– Как вы прекрасно знаете, спустя всего четырнадцать лет этот важный торговый центр у набатеев отвоевал армянский царь Тигран II, а вскоре вся Сирия перешла под владычество римлян.
– Совершенно верно, в шестьдесят четвертом году до нашей эры, – снова уточнил профессор. – Но не забывай, дорогой Пьер, что при Арете IV, вероятно, в тридцать седьмом году, уже нашей эры разумеется, Дамаск снова оказался под властью набатеев.
– Причем набатейский царь получил его из рук римлян, – ехидно парировал Бортко. – А ты, Стас, все талдычишь о какой-то независимости этого народа.
– Постойте, постойте, – снова вмешался Лыков в разговор археологов, в основном, впрочем, состоящий из перепалки главы экспедиции с заведующим лабораторией, которого все почему-то называли на французский манер Пьером. – Как в тридцать седьмом? Мне казалось, раньше.
– Едва ли, – профессор повернулся к Сергею. – Арета враждовал с Тиберием, и передача ему Дамаска могла произойти только после смерти императора, когда новый цезарь Калигула пытался как-то наладить мир на Востоке. А Тиберий умер, как известно, в тридцать седьмом.
– Но окончательно набатеи потеряли Дамаск при Малхе II, если я не ошибаюсь, – наморщив лоб, припомнил Лыков. – Только вот в каком году это было?
– В семидесятом, незадолго до его смерти, – ответил Воронцов. – Этот царь правил тридцать лет, с сорокового года. Затем на престол вступил Раббэль II.
– О, последний царь набатеев, – задумчиво протянул историк. – Фигура таинственная, по-моему. Знаете, в результате прочитанной литературы у меня сложилось впечатление, что у него был некий замысел относительно восстановления могущества Набатейского царства.
– Да, Раббэль II обнаруживал стремление к созданию сильного государства, это бесспорно, – с готовностью подхватил профессор.
– Я бы не стал так уж настаивать на бесспорности подобного утверждения, – нахохлившись, как большая птица, снова возразил Бортко. – Опять ты оседлал любимого конька, Стас.
– Набатеи были очень вольнолюбивым народом, – невозмутимо гнул свое Воронцов, ничуть не смущаясь гневными взглядами, которые бросал на него коллега. – Это легко доказывается фактами. Ты же не станешь отрицать, Пьер, что Набатея на протяжении всей своей истории имела самостоятельную и чрезвычайно сложную политику?
– Ну да, набатеи были весьма искушенными политиками, – нехотя признал тот, – и вели довольно опасные игры с мощными соседями, порой на грани фола. Но это вовсе не означает, что Набатейское царство всегда было самостоятельным…
– Минуточку. Я никогда этого и не утверждал. Но я настаиваю на постоянном и сильном стремлении этого народа к независимости. Тот факт, что Набатею не удалось подчинить даже Александру Македонскому, говорит о многом. И позже один из его преемников Антигон Одноглазый дважды безуспешно пытался завоевать царство.
– Но ведь они покорились Риму, не так ли? С шестьдесят второго года до нашей эры, когда первый проконсул Сирии, ставшей римской провинцией, Марк Эмилий Скавр заставил Арету III признать римское владычество, отношения с империей у набатеев были по сути вассальные. Помнишь тот денарий пятьдесят восьмого года, что мы нашли в прошлом году, где набатейский царь изображен стоящим на коленях рядом со своим верблюдом, с мольбой протягивая руки к победителю?
– Пьер, не передергивай, пожалуйста. В тот раз дело как раз и ограничилось обещанием контрибуции да выпуском монеты в утешение Скавру.
– Неправда!
– Правда! – с нажимом сказал Воронцов. – Если Набатея тогда покорилась Риму, зачем спустя семь лет понадобился новый поход – Авла Габиния? А? То-то.
– Но набатеи же помогали Риму, – не сдавался Пьер. – Малх I сжег египетские корабли в Суэцкой гавани, тем самым не дав Клеопатре бежать от Августа. Малх II во время Иудейской войны предоставил римлянам вспомогательные войска. Я могу привести еще примеры. Факты однозначно свидетельствуют, что набатеи были верными союзниками римлян, – Бортко взъерошил свои и без того лохматые вихры и победоносно посмотрел на Воронцова.
Тот снисходительно усмехнулся:
– Ну это только на первый взгляд. А если повнимательнее почитать источники, мы увидим, что набатеи были очень странными союзниками. Там, где они брались содействовать римлянам, все почему-то кончалось для последних весьма плачевно. Вспомним хотя бы их «помощь» Риму в освоении путей на юг Аравийского полуострова – в страну благовоний – во время царствования Ободы II. По приказанию Августа снарядили военную экспедицию во главе с префектом Египта Элием Галлом, а сопровождал ее отряд набатеев под командованием Силлая – «брата царя», это титул высших сановников в Набатее, как вы знаете. Набатеи здесь выступали в роли проводников. Ну и чем все кончилось? Полным провалом. Из-за цинги и нехватки воды Галл потерял большинство людей, а выжившие через полгода вернулись ни с чем.
– Это объективные причины.
– Неужели? – Стас насмешливо посмотрел на своего визави. – Набатеи сотни лет водили огромные караваны через эти места, и все было в порядке. И только в тот раз почему-то вышло так неудачно!
– Но…
– Ну все, на сегодня довольно, вы нас уморили, – вмешалась Лидия своим звучным хорошо поставленным голосом. – На эту тему вы можете спорить бесконечно.
– Действительно, пора сделать передышку, – поддержал Горскую доктор, медлительный толстяк с серьезным умным лицом. Эдуард Бусыгин по натуре был, видимо, очень молчаливым человеком. До сих пор Лыков только однажды слышал его голос – при коротком знакомстве на раскопе.
Дина предложила:
– Давайте выйдем на воздух.
Все стали с шумом выбираться из-за стола. Дискуссия, которую сейчас с таким трудом удалось локализовать, возникла спонтанно во время ужина, когда все члены экспедиции вернулись домой. Сергей, несколько подуставший от переполненного впечатлениями дня, побаивался, как бы не пришлось топать обратно пешком, весьма критически оценивая возможности экспедиционного экипажа. Но, оказалось, все продумано. К пяти часам вечера, когда солнце начало клониться к закату, к подножию скалы, где работали археологи, помимо повозки Халима лихо покатили пять довольно потрепанных двуколок, управляемых парнями в разноцветных куфийях. Как объяснила Сергею Дина, с бедуинами, предоставляющими «транспортные услуги» туристам, заключен договор на постоянное обслуживание экспедиции: утром они отвозят археологов на раскоп, а вечером доставляют домой.
Ужин получился весьма романтичным: по причине отключенного света трапезничать пришлось при свечах, что в совокупности с непривычными восточными кушаньями вызвало было у Лыкова ощущение некоего сдвига во времени, столетий эдак на двадцать, однако разгоревшийся вскоре ученый диспут разрушил чары. Выйдя во двор, Сергей примкнул к курящей части команды, сгрудившейся возле некоего подобия русской завалинки. В этом сплоченном кружке помимо Игоря оказались Аркадий, Александр Корман, жгучий брюнет с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, которая очень шла к его смуглому лицу, добродушный фотограф, почему-то откликавшийся на имя Кузя, хотя на самом деле его звали Феликсом, Лидия, еще не остывший от спора Пьер и неожиданно для Лыкова Рамиз.
– А я думал, арабы не курят, – несколько смущенно заметил Сергей, поднося  зажигалку к сигарете сирийца.
– Увы, как раз наоборот, арабы курят, и много, пожалуй, даже слишком, – усмехнулся тот.
Хотя Лыков неплохо знал литературный арабский, с разговорным иорданским диалектом он до сих пор не сталкивался, поэтому беседа вначале продвигалась медленно. Однако Рамиз деликатно помогал собеседнику, стараясь четко артикулировать и переводя наиболее трудные слова, так что вскоре они уже болтали вполне сносно. Сергею особенно понравилась манера сирийца щедро пересыпать речь пословицами.
Когда он сказал об этом, Рамиз искренне удивился:
– Как же иначе? Араб не разговаривает без пословиц. Это все равно, что еда без соли! Конечно, у каждого свои пристрастия, да и в каждом поселке в ходу разные пословицы, ведь у нас их масса. Например, моя любимая: есть ли на свете хоть один верблюд, который мог бы увидеть свой горб?
– А мне больше всего нравится такая: если ты гвоздь – выноси удары, если ты молот – бей, – подошедший к ним Марков громогласно захохотал. – Сказано как отрезано, верно?
Рамиз тоже рассмеялся.
– Ну а меня, помню, поразила вот эта пословица, – включилась в игру Лидия, – тот, кто может проглотить верблюда, подавится комаром.
Постепенно к ним стали подтягиваться остальные. Каждый старался припомнить интересные арабские пословицы, которые когда-либо слышал. Особенно отличался Корман, который так и сыпал остроумными изречениями, вызывавшими дружный смех.
Когда разговор стал общим, Игорь шепнул Сергею:
– Пойдем прогуляемся.
Они тихонько отделились от компании и направились к воротам. Выходя на улицу, Лыков оглянулся: археологи, которые теперь собрались в кучу, увлеченно болтая, не заметили их ухода, только Фейсал, сидевший в сторонке под кроной старой оливы, бросил на них острый взгляд.
– Слушай, вашему охраннику я определенно не нравлюсь, – нервно бросил Сергей, когда они оказались за воротами. – Он сейчас опять так подозрительно глянул на меня.
– Да брось ты, не накручивай, – засмеялся Игорь. – Это у него чисто профессиональное.
Неожиданно его лицо стало серьезным, и он несколько напряженным голосом продолжил:
– Хотя, если честно, у Фейсала, да и не только у него, есть основания проявлять подозрительность. Только не по отношению к тебе.
– А к кому?
– Если б я знал… – Марков развел руками. – Знаешь что, давай я тебе все расскажу, а ты подумай. Может, как раз ты и поможешь нам разобраться.
На несколько минут он умолк, собираясь с мыслями, а затем на одном дыхании выложил Сергею историю неприятных событий, которые произошли в экспедиции за последний месяц.
– С чего же все закрутилось? А, пожалуй, с пятнадцатого октября, когда мы впервые за всю историю раскопок в Петре нашли золотое изделие, – взволнованно начал археолог свое повествование, – золотую серьгу, похожую на ту, что ты видел, только побогаче. Там в золотом круге было рельефное изображение богини Ал-Уззы, окруженное изумрудами.
– Ал-Узза, кажется, богиня любви у набатеев? – спросил Лыков.
– Вроде бы да, хотя набатейский пантеон плохо изучен. Переводится это слово как «могущественная». Но дело сейчас не в этом, – Игорь нетерпеливо передернул плечами. – Слушай дальше. Все, конечно, обрадовались, поскольку это означало, как заявил Стас, что мы наконец добрались до уровней, не разграбленных в древности, и можно надеяться найти набатейские письменные источники.
– Да-да, я понимаю, как это важно, – снова не удержался от реплики Сергей. – Ведь источники о набатейской истории крайне скудны. По сути все, что мы знаем о жизни этого народа, основано на надгробных надписях, а это короткие граффити и эпитафии, да на записках греко-римских и еврейских историков, не слишком объективных. Правда, есть еще «архив Бабаты», но это капля в море. Вообще меня всегда удивлял тот факт, что сами набатеи не оставили о себе никаких письменных свидетельств, – высказал историк давно занимавшую его мысль.
– Ну, наши ученые мужи выражаются осторожнее, – поправил его Игорь. – Принято говорить так: пока не удалось найти никаких письменных свидетельств. Не забывай, что в Петре исследовано всего лишь пятнадцать процентов территории. А есть еще другие набатейские города, та же Хегра или Бостра. Воронцов, например, убежден, что письменный архив набатеев, скорее всего, спрятан где-то в северной столице, куда последний царь перенес свою резиденцию. Но я отвлекся. Так вот, как ты понимаешь, нас в связи с ценной находкой взволновало не само по себе золото. Тем не менее следовало позаботиться о ее сохранности, поэтому Воронцов запер сережку в сейф, хотя до этого все обнаруженные в ходе раскопок артефакты хранились в общей комнате в обычном шкафу.
– Незапертом?
– Почему? Он запирается, но ключ висит тут же в комнате на гвоздике у входа. Вернее, висел. После кражи Стас забрал его и держит у себя.
– Что?! – воскликнул Сергей. – Была кража? Когда?
– Я как раз к этому подхожу. Через несколько дней после находки золотой серьги Шурик наткнулся на небольшую нишу в стене, прикрытую большим камнем. Один край камня был отбит, и, посветив фонариком, он заметил внутри металлический блеск. Когда тайник вскрыли, оказалось, что там собран некий энзэ.
– Не понял, что?
– Неприкосновенный запас своего рода. Там были разные хозяйственные предметы, железные ножи, как резаки, так и перочинные, гвозди, сверла, огниво и прочее в том же духе. Но настоящий ажиотаж вызвала очень красивая серебряная шкатулка, в каких обычно дамы хранят свои драгоценности. Она была заперта весьма хитрым способом. Пьеру пришлось повозиться, прежде чем он догадался, как ее открыть, ничего не сломав. Но каково же было наше удивление и разочарование, когда подняли крышку. Внутри обнаружилась всего лишь горсть разноцветных камешков, какие валяются по всей Петре.
– Что ты говоришь? – Сергей изумленно поднял брови. – Вот так головоломка!
– Погоди, – ухмыльнулся Марков, – головоломка впереди. Сначала мы решили, что нас кто-то опередил и это шуточка «черного археолога». Но когда выгребли это каше до дна, оказалось, что такая версия не проходит: кладоискатель не оставил бы нам кинжал с золотой рукоятью, серебряный флакон для благовоний и кожаный кошель, набитый набатейскими монетами периода Раббэля II.
– Но, может быть, он в спешке их не заметил, если они были на самом дне? – предположил историк.
Игорь отрицательно замотал головой:
– Невозможно. Эти молодцы обшаривают все основательно. Кроме того, они же работают не с пустыми руками, а детектор обязательно засек бы наличие металла. Корман предложил вот какую гипотезу: замена произошла еще до закладки тайника. Возможно, хозяйка драгоценностей, кто бы она ни была, не очень доверяла своему партнеру и потихоньку спрятала их в другое место, а в шкатулку насыпала камешков для веса. Как тебе такая идея?
Лыков пожал плечами:
– Я не знаток женских характеров, но, по-моему, мысль оригинальная и, во всяком случае, имеет право на существование.
– Я тоже так думаю, – кивнул археолог. – Хотя последующие события заставили некоторых в этом усомниться. Так вот, шкатулку вместе с ее содержимым водрузили на полку шкафа в общей комнате, а кинжал, флакончик и монеты Стас запер в сейф. Это было в пятницу вечером. В субботу мы все находились на раскопе, воскресенье у нас выходной, народ, как обычно, разбрелся кто куда, а в понедельник утром Воронцов, зайдя в свой кабинет, обнаружил, что сейф вскрыт и все ценности похищены.
– Вот так дела! – сочувственно зацокал языком Сергей. – А что сказала полиция?
Марков искоса бросил на него странный взгляд:
– Полиция? Видишь ли… Собственно, полицию мы не вызывали.
– То есть как? Почему?!
– Ну как почему, – Игорь замялся. – Не понимаешь, что ли? Это же международный скандал! Ведь похититель наверняка из местных.
– Ты уверен?
Археолог сразу набычился:
– А ты что предполагаешь? Что вор – член экспедиции? Один из нас?
– Я этого не говорил, – Лыков растерянно посмотрел на воинственно насупившегося приятеля. – Просто я не понимаю логики вашего руководителя. Ведь похищены такие ценности. Неужели он решил смириться с потерей? А как он объяснит все это организатору экспедиции – академии?
Марков уже обрел спокойствие:
– Нет, конечно. Мы не собираемся оставлять это дело. Просто Воронцов решил... Вернее, Стас с нами посоветовался, и мы договорились расследовать кражу сами.
– Это же несерьезно!
– Ты послушай, – Игорь тронул Сергея за рукав. – Тот, кто это сделал, рядом. О ценных находках из местных было известно Рамизу, нашему повару Самиру, Фуазу и Халиму. Ну и Фейсалу, конечно.
– Считаешь, один из них?
– Разумеется, не хотелось бы их подозревать. Но ведь даже если это сделал чужой, то он не смог бы проникнуть в дом без помощи кого-то из…
– Погоди, значит, здесь лишь один выход – во двор? Черного хода нет?
– Вообще-то в кухне есть дверь, которая выходит в переулок, но она всегда заперта, ключ только у Стаса. К тому же к ней вплотную придвинут стол с посудой, так что проникновение снаружи исключено. После кражи мы там все проверили.
 Сергей насмешливо фыркнул:
– Проверили они! Дело хозяйское, конечно, но, если хочешь знать мое мнение, вы приняли неверное решение. Это любительщина.
– И это говоришь ты? – Марков укоризненно взглянул на неодобрительно качающего головой историка. – А кто два года назад проводил расследование в музее, когда у вас украли хаттскую табличку и убили одну из сотрудниц?
– Но это же совсем другое, – Лыков несколько смешался. – Там все произошло, можно сказать, у меня под носом, на моем рабочем месте, в родном городе. А здесь чужая страна. Да и потом, я ничего не расследовал, просто помогал немного майору Костину. Так что ты зря.
– Ладно-ладно, не скромничай, – Игорь хлопнул Сергея по спине. – Все мы твои друзья наслышаны о твоих криминалистических способностях. Поэтому я и посоветовал боссу пригласить тебя, чтобы ты помог нам разобраться в этой истории.
– Что?! – Лыков ошалело глядел на ухмыляющегося приятеля. – Да ты в своем уме?!
Лицо Маркова стало очень серьезным.
Положив руку на плечо Сергея, он веско сказал:
– Послушай, дружище. Мы понимаем, что ты не из МУРа и не просим тебя проводить настоящее расследование. Но ты пойми, ситуация критическая. Пригласить местную полицию мы не можем, потому что, если начнется расследование по всей форме, мы не сможем работать, да нам и не дадут. И постараются как можно скорее от нас избавиться, так что о продолжении раскопок придется забыть. Воронцов этого не переживет. Раскопки в Петре – мечта всей его жизни. С другой стороны, если замять дело, распадется наш дружный коллектив. В экспедиции каждый спец в своей области, Стас недаром так долго и тщательно подбирал людей. И все мы друг другу доверяем. А потихоньку начнутся подозрения, станем друг за другом следить, поглядывать косо…
– Но ведь, насколько я понял, вы все уверены, что это сделал кто-то из местных?
Археолог тяжело вздохнул:
– Вернее, хотим в это верить. Но ты ведь сам сразу усомнился, не правда ли? Так и мы, уверяем себя и других, что участники экспедиции не при чем, а внутри гложут сомнения. Помоги нам, на тебя вся надежда!
Лыков в волнении стал ерошить волосы:
– Ну и задал ты мне задачку! Ведь это ж какая ответственность! Да и по силам ли мне? Я здесь без году неделя, никого не знаю, обстановка незнакомая, народ вокруг чужой…
Игорь поспешил прервать его излияния:
– Не нагнетай, прошу тебя, взгляни трезво. От тебя требуется применить твои дедуктивные или как они там называются способности. Уверен, когда ты узнаешь все обстоятельства, а мы со Стасом все тебе расскажем подробно, ты сможешь вычислить того, кто это сделал. Кстати, я тебе еще не рассказал самого интересного.
– Неужели? – иронически хмыкнул Сергей. – Ну давай. Хотя я не представляю, что может быть интереснее того, что ты мне уже вывалил.
– А вот что. После того как обнаружилась кража из сейфа, кто-то, уж не помню кто, предложил проверить заодно и шкаф в общей комнате. Думали, может, и серебряную шкатулку сперли.
– Ну и что?
– Оказалось, шкатулка на месте и вообще все на месте кроме… камешков, что были в шкатулке.
Сергей присвистнул от изумления.
– А шкатулку тоже взломали?
– В этом не было необходимости. После того как Пьер открыл ее, она была не заперта.
– Почему?
– Запереть ее снова не удалось, там какой-то мудреный замок. Да и кто мог предположить, что вор позарится на обычные камни?
– Н-да, логично, – Лыков почесал в затылке и задумался.
В этот момент к ним подошел Фейсал и, снова бросив на Лыкова холодный взгляд, который так его нервировал, что-то тихо сказал Игорю. Тот коротко ответил, и охранник немедленно ретировался.
Марков обернулся к Сергею:
– Слушай, меня Стас зовет зачем-то. Пойдем в дом, потом договорим.
Лыков тряхнул головой:
– Ты иди, а я еще побуду немного, подышу воздухом. Да и в себя надо прийти.
– Ну смотри.
Оставшись один, Сергей еще долго стоял у ворот, с удовольствием вдыхая свежий вечерний воздух, наполненный ароматами лавра и лимона, и размышляя о странных событиях, о которых поведал ему Игорь. Его взгляд машинально скользил вдоль улицы, состоящей из аккуратных домиков, сложенных из белого и красноватого шершавого камня, который навевал мысли о древнем народе, когда-то жившем среди этих скал.

Глава 6. Задержание

;;;;; ;;;;;;;
Первые лучи утреннего солнца упали на вырубленный в скале розового песчаника величественный фасад царского дворца, нежно золотя многочисленные белоснежные колонны и оттеняя яркие краски синей и красной штукатурки, которыми были отмечены дверные проемы, окна и другие конструктивные элементы здания. Грандиозный дворец, выстроенный шестьдесят лет назад лучшими мастерами Александрии по заказу Ареты IV, деда нынешнего царя, поражал обилием изящных архитектурных украшений, несколько странноватых для глаз набатеев, привыкших к лаконичной выразительности каменных изваяний. Первый ярус дворца представлял собой широкий портик с шестью колоннами, между которыми располагались два больших барельефа, изображающие эллинских богов Кастора и Поллукса. Капители колонн оканчивались сосновыми шишками. На увитом ветвями виноградной лозы рельефном фризе красовались сосуды-канфары и грифоны. Вершину треугольного фронтона венчал солнечный диск в завитках растений, окруженный рогами изобилия и колосьями пшеницы, а с выступов карниза над угловыми колоннами грозно глядели на входящих крылатые львицы. Аттик над портиком украшали тридцать две розетты – символ царского рода. Прямо над ним расположилась изящная ротонда с колоннами, коническая крыша которой оканчивалась высокой вазой-урной. Два павильона, справа и слева от ротонды, фантазия архитекторов украсила невообразимо сложными конструкциями из надломленных на углах фронтонов, а фриз по верхнему ярусу просто ломился от обвивавших его элементов декора, причем среди плюща, граната, винограда и лавра кое-где мелькали бородатые лица чужеземных богов. Впечатление роскошной величественности довершали фигуры царственных орлов – неизменных спутников Душары, расположенные на фронтонах, над которыми уходили вершинами в скалу два гигантских обелиска, отмечавшие священный статус здания, предназначенного для обитания земного божества.
Гарму обозревал все это великолепие, стоя у подножия длинной монументальной лестницы, ведущей к входу во дворец, по которой медленно поднимались преисполненные важности сановники. Сердце каменотеса переполняла профессиональная гордость. Он был одним из тех немногих набатейских резчиков, кто пять лет назад удостоился принять участие в обновлении обветшавшего за прошедшие десятилетия грандиозного фасада дворца. И теперь Гарму не мог налюбоваться плодами своего труда. В каждой чеканной детали богатого декора осталась частица его души. Особенно сильно подобные чувства овладевали мастером в такие дни, как сегодня. Несмотря на то что нынешний царь два года назад официально перенес свою резиденцию в северную столицу Бостру, на большие праздники царский двор прибывал в Рекем. Вот и сейчас в конце кислева на ежегодный праздник в честь рождения бога Душары здесь собралась чуть ли не вся Набатея. Вельможи, чиновники и высшие воинские чины по положению принимали непосредственное участие в церемониях, а ремесленники, пастухи, земледельцы и прочий разночинный люд не могли упустить случая попировать за счет царской казны и заодно потолкаться на ежегодной ярмарке, которая всегда приурочивалась к этому празднику. Так что в течение двух месяцев в Рекеме творилось форменное столпотворение из-за огромного количества приезжих, а предместья обрастали целым лесом палаток из пальмовых листьев, в которых располагались те, кому не по средствам было найти пристанище в городе.
– Велик бог!
– Да будет благословен отделяющий ночь от дня!
Гарму прервал свои размышления и поспешно посторонился, склонившись в почтительном поклоне перед двумя жрецами, встретившимися у парадной лестницы. Пока служители богов неторопливо обменивались приветствиями, каменотес с любопытством их разглядывал. В одном он узнал Цийу, главного жреца Набатеи, второй, в одежде которого явно проглядывали александрийские мотивы, был ему незнаком.
«Вероятно, приехал из Египта, может быть, из Гесема, где самая большая наша община, – подумал Гарму. – Да, мы набатеи – истинные патриоты. Даже те, кто живет вдали от родины, на большие праздники стараются вырваться в Рекем».
Еще немного полюбовавшись на залитый ярким солнцем фасад здания, каменотес  направился в центр города. Повернув за угол скалы, внутри которой размещались покои царского дворца, он оказался в начале главной улицы, протянувшейся с востока на запад на несколько миль. По обеим сторонам широкой мощеной мостовой горделиво высились двух- и трехэтажные дома богатых горожан, окруженные садовыми деревьями и цветниками. Некоторые из них были вырублены в скалах, другие сложены из красноватого камня традиционным способом. Через некоторое время справа от дороги показалась многоярусная колоннада дворцового комплекса царицы Шакилат, матери Раббэля. После смерти царицы здесь жил ее брат Унайшу, носивший высший придворный титул «брат царя», но по старости отошедший от дел. Миновав расположенный перед дворцом аккуратный газон, где все еще горделиво возвышали головки несколько десятков черных ирисов, Гарму вскоре подошел к театру. Огромный зрительный зал, способный вместить более трех тысяч человек, сейчас был пуст, но внизу на круглой орхестре толпились люди. Шла подготовка к главному событию праздника – священному действу под названием «рождение Душары от девы-камня». Репетиция была в самом разгаре. Спустившись к сцене, Гарму некоторое время молча наблюдал за молодым жрецом Алкуфом, помощником Цийу, придирчиво проверявшим реквизит и гримировку актеров, затем негромко окликнул высокого человека в длинном черном одеянии с золоченой тиарой на голове.
– Желаю радоваться, Сарут.
– А, это ты, Гарму, – актер с облегчением снял тяжелый головной убор и подошел к приятелю. – И тебе радоваться.
– Ну как твоя жена? Надеюсь, ей лучше?
– Да, спасибо, Валат уже здорова, – Сарут глянул через плечо и кивком указал на одну из задрапированных женских фигур, застывших в трагической позе по команде старшего мима. – Вон она, в одежде богини Ал-Уззы.
– О, какой роскошный наряд! Я ее даже не узнал, – улыбнулся Гарму, но тут же его лицо стало серьезным и он, заговорщицки понизив голос, продолжил. – А я к тебе не просто так. Я прислан по делу, и очень секретному.
Сарут скептически посмотрел на друга:
– Ну-ну. Смотрю, ты в последнее время весь в секретах, расхаживаешь с таинственным видом, а теперь и меня хочешь втянуть.
– Да не шути ты, – недовольно проворчал каменотес. – Дело серьезное, государственной важности. Смекаешь?
– Пока нет, ты же еще ничего не сказал.
Гарму укоризненно взглянул на ухмыляющегося приятеля:
– Не думаешь ли ты, что я сообщу тебе о секретном задании здесь? Я пришел договориться о встрече. Знаю, что дома тебя в это горячее время не застанешь. Жду тебя в третий час вечера у южной стены города, возле мастерской, где делают сосуды для благовоний. Знаешь?
– Знаю, конечно. А почему именно там, а не в квартале, где работаете вы, резчики?
– Потом сам поймешь, – пробурчал Гарму и поспешил распрощаться, правильно истолковав нетерпеливый взгляд, который бросил на них Алкуф.
Следуя изгибам улицы, он повернул направо, затем на пересечении двух рек, текущих через город, налево и вышел к центральному фонтану. Здесь каменотес перешел дорогу и ступил на лестницу, ведущую на рыночную площадь, где несмотря на ранний час бойко шла торговля. Заполнившие город приезжие втрое увеличили население города и вдесятеро – доходы местных купцов. Морщась от пронзительных криков торговцев, Гарму с трудом пробирался сквозь толпу гомонящего народа и вдруг застыл на месте, пораженный представшей ему сценой. Двое мастеровых со значками набатейских горшечников заламывали руки щуплому человеку в кукуле, который яростно извивался, стараясь вырваться. Несколько оправившись от удивления, каменотес заметил в плотном кольце любопытствующих, ради такого случая забывших о покупках, человека, на встречу с которым шел. Иллута наблюдал задержание неизвестного с рассеянным видом досужего зеваки, но, перехватив взгляд Гарму, слегка кивнул ему. Каменотес понял сигнал и направился в лавку торговца сукном Мартая, где и было назначено свидание. Дружески поприветствовав хозяина, он прошел на расположенный за лавкой небольшой задний двор. Вскоре появился Иллута.
– Ну? – с ходу спросил он Гарму. – Видел своего приятеля актера?
– Только что.
– Придет?
– Уверен.
Иллута задумчиво пощипал свою короткую бородку:
– Ну и как думаешь, он согласится?
Гарму неопределенно повел плечами:
– Как я могу сказать за него? Конечно, такая честь…
– Но и опасность велика.
– В том-то и дело. Хотя Сарут не трус.
– Да? – буркнул Иллута. – Что ж, посмотрим. Ну, мне пора.
– Я хотел, э-э… – Гарму смешался под пристальным взглядом собеседника. – Можно спросить?
– Спрашивай.
– Тот человек, которого сейчас задержали ваши люди, кто он?
– А вот это тебя не касается, – голос Иллуты стал суровым. – И вообще, не забывай, что ты и так слишком много знаешь. Держи рот на замке, понял?
– Виноват, прошу прощения.
– Ну то-то, – Иллута дружески хлопнул каменотеса по плечу и быстро вышел.
Немного выждав, Гарму тоже покинул место тайной встречи. Снова перейдя дорогу, он быстрым шагом направился в расположенный в восточной части города ремесленный квартал. Тем временем Иллута, для быстроты воспользовавшись услугами городского транспорта, спешил на доклад к хозяину. Двуколка, запряженная коренастым вислоухим осликом, весело подскакивала на камнях широкой мостовой. Вскоре слева показались купола терм. Отсюда начинался лестничный подъем к храму Душары, массивный квадрат которого с портиком из четырех гигантских колонн, поддерживающих треугольный фронтон, величественно высился впереди. Перед храмом был расположен высокий жертвенник, соединенный лестницей с арочным фасадом. Возле комплекса терм возница свернул направо в объезд скалы, в массиве которой был вырублен храм, пересек деревянный мост через реку, затем на развилке повернул еще раз, и повозка устремилась на северо-западную окраину города. Это был самый малонаселенный квартал Рекема. Общественных зданий здесь почти не было, встречались в основном жилые дома и цистерны для воды. Наконец очередной поворот вывел экипаж на мостовую, ведущую к самому высокому в Рекеме зданию – святилищу царя Ободы, который после смерти стал богом. Архитектурно двухъярусный фасад храма напоминал царский дворец, только декоративная отделка была строже и ворота располагались более высоко, для входа в храм нужно было преодолеть восемьсот крутых ступеней, высеченных в скале. Перед холмом, на котором находился храм Ободы, двуколка остановилась. Иллута расплатился с возницей и торопливо направился по тропинке, слева огибающей скальное святилище. Миновав внушительных размеров цистерну для воды и несколько расположенных в пещерах домов, Иллута достиг резиденции Саллая. Царский советник ждал его, беспокойно расхаживая по комнате. Ему не терпелось начать допрос задержанного на рынке римского соглядатая, которого уже доставили в подземную тюрьму, находящуюся в этом же здании.
– Наконец-то, – недовольно встретил он своего агента. – Почему так долго?
– Простите, господин мой, я должен был организовать вашу встречу сегодня вечером.
– Ах да, я забыл, – Саллай тряхнул головой. – Ну и что там?
– Все в порядке.
 – Хорошо. Тогда начнем, – и советник царя распорядился привести пленника.
Представший перед ними человек выглядел довольно жалко. Темная старенькая туника была в нескольких местах порвана в результате схватки во время задержания. Потрепанный кукуль, который он держал в дрожащих руках, тоже имел солидный возраст. Переминаясь с ноги на ногу перед сидящим в кресле Саллаем, за спиной которого облокотился на деревянный расписной ларь на высоких ножках Иллута, задержанный из-под спутанных волос переводил с одного на другого испуганный взгляд круглых черных глаз.
Советник царя начал допрос:
– Твое имя?
– Дримиле, – услышав охрипший тонкий голос пленника, Саллай чуть заметно кивнул своему агенту, после чего продолжил:
– Ты не похож на эллина.
– Я египтянин.
– Почему же ты зовешься по-эллински? Значит ты лжешь, это не настоящее твое имя.
– Я говорю правду, – горячо возразил пленник. – Я родился в Набатее, и меня так назвала мать, хотя сама она идумеянка. Но в то время было принято давать детям эллинские имена.
– Что-то путано. Если твоя мать идумеянка, почему же ты говоришь, что египтянин?
– По отцу. Он был одним из тех александрийских мастеров, которых префект Египта предоставил вашему тогдашнему царю для строительства дворца. Работа длилась почти десять лет, и мастерам разрешено было обзавестись семьями. Потом префект по изволению императора Клавдия разрешил мастерам, которые захотят, остаться здесь навсегда. Это было незадолго до смерти Клавдия. Мой отец остался, работал в Рекеме, Бостре, других городах. Но когда мне было десять лет, отец умер, а через год умерла и мать. Я стал бродяжничать…
– А как ты оказался в Махозе? – вступил в разговор Иллута. – Ты ведь был рабом у иудейского купца Шимеона, не так ли?
– Верно, господин. Как-то я пристал к одному каравану, который шел в Иудею, и по дороге заболел. Это было как раз в Махозе. Жена моего будущего хозяина Саломея оказалась доброй женщиной. Она дала мне кров, пригласила целителя, который меня вылечил, и в благодарность я остался у нее.
– Но когда тебя задержали, ты представился вольноотпущенником.
– Это так. Я работал на плантациях Шимеона двенадцать лет, а потом, когда хозяин умер, Саломея дала мне вольную. Сначала я нанялся помощником к купцу…
– Ну довольно с нас деталей твоей жизни, она нас мало волнует, – Саллай нетерпеливо передернул плечами. – Расскажи лучше, да поподробнее, о том, когда тебя завербовали римляне и какие задания ты для них выполнял?
Дримиле весь сжался и исподлобья взглянул на хмурое лицо допрашивающего:
– Что вы, господин, я никогда…
– Но-но, без вранья, – грозно прервал его царский советник. – Это в твоих же интересах. Нам все известно. Твоя последняя встреча с римским посланником проходила под нашим контролем. Так что выбирай: или будешь говорить правду, или пеняй на себя.
Пленник беспомощно оглянулся, словно ища поддержки, потом тяжело вздохнул и понурился.
– Ну что ж, видно, судьба, – чуть слышно прошептал он.
– Что ты там лепечешь? – резко бросил Саллай. – Не слышу. Так ты будешь говорить?
Арестованный поднял голову:
– Да, – ответил он неожиданно твердым голосом. – Я все расскажу.
;;;;;

Глава 7. Начало расследования

– Нет ничего практичнее хорошей теории. Думаю, вам знаком этот тезис, – усмехнувшись, произнес Воронцов, наблюдая за Сергеем, который с нескрываемым восхищением обозревал полки длинного книжного шкафа, занимавшего почти всю стену кабинета.
– Вот это да! – с уважением выговорил наконец Лыков, с трудом отрываясь от своего занятия. – Никак не ожидал встретить здесь такое великолепие. Богатейшее собрание трудов по истории, химии, антропологии…
– Почему вас это удивляет?
– Ну, я не ожидал увидеть столь большую библиотеку в полевых условиях. А что касается вашего замечания, я слышал от археологов, когда был на раскопках, несколько иное: теория начинается на краю лопаты. Что вы об этом думаете?
– Эти выражения не противоречат друг другу. Как говорил наш непобедимый Александр Суворов, теория без практики мертва, а практика без теории слепа. Практика и теория должны быть в синтезе, тогда они взаимно дополняют и обогащают друг друга. Но я категорически против ведения раскопок в отрыве от теоретических методик и без учета данных исторической науки. К чему приводит подобный подход, можно видеть на примере безобразных раскопок французской экспедиции Монтэ в Библе. Несоблюдение элементарных требований теоретической археологии привело к тому, что дата протобиблских надписей неизвестна даже с точностью до тысячелетия!
– Да-да, я знаю об этом вопиющем случае, – закивал головой Сергей. – И полностью разделяю ваше мнение.
– А вот и я! – в кабинет вихрем ворвался Марков. – Прошу прощения за опоздание. Как ни странно, на почте оказалась очередь.
– У тебя всегда найдется оправдание, – с усмешкой проворчал профессор. – А я демонстрирую вашему другу место преступления. Правда, мы несколько отвлеклись.
– О, это я виноват, – поспешил вставить Сергей. – Действительно, давайте продолжим, – и он шагнул к письменному столу профессора, за которым на узкой тумбочке стоял небольшой сейф.
Осмотр места кражи происходил на следующий день после разговора с Игорем, во время которого выяснилась истинная причина приглашения Лыкова. Утром Стас, отправив Маркова на почту с очередными материалами для академии, а остальных членов экспедиции на раскоп, повел Сергея в свой кабинет. Это была третья от входной двери комната по левую сторону коридора. На осмотр сейфа не потребовалось много времени, это был простой конструкции металлический ящик с механическим замком.
– Такой замок открыть несложно, – заметил Лыков, внимательно разглядывая в лупу, которой снабдил его руководитель экспедиции, отверстие для ключа.
– Но мы не могли предположить, что произойдет кража, – смущенно пробормотал Стас. – Сколько лет работаю, и никогда ничего подобного не случалось. Мне до сих пор не верится. Все кажется, будто это чья-то дурная шутка.
– Сомневаюсь, что кому-нибудь из членов экспедиции пришла бы в голову мысль пошутить таким образом, – сухо бросил Лыков.
– Да-а, конечно, вы правы, – неохотно согласился Воронцов. – Но все же есть в этом нечто странное. Я хочу сказать, это не очень похоже на обычную кражу, когда вор гребет что попадется. Деньги, к примеру, из незапертого ящика стола не пропали. Хотя я, разумеется, не специалист в этой области.
– Я тоже, – Сергей коротко взглянул на собеседника. – Думаю, все же было бы лучше пригласить полицию.
Воронцов в ужасе замахал руками:
– Нет-нет, что вы! Это означало бы конец нашей работе. Я просто не могу на это пойти. Вы не знаете, чего мне стоило добиться осуществления этой экспедиции! Прошу вас, Сергей. Игорь говорил, что вы умеете распутывать такие дела.
– Это факт, – подтвердил Марков, укоризненно глядя на приятеля.
– Ну не знаю, насколько…
– Да перестань, Сергей, – с досадой прервал его Игорь. – Мы же вчера обо всем договорились! Мы проведем тебя по дому и все покажем, после чего ты сможешь сделать выводы.
– Ой, Игорь, если бы все было так просто, – рассмеялся Лыков. – Но твоя вера в меня просто умилительна. Хорошо, я постараюсь сделать все, что смогу. Но только, – он повернулся к профессору, – должен предупредить, что не гарантирую успеха.
– Да-да, я понимаю, – поспешно заверил Воронцов. – Но все-таки… Вдруг получится? В конце концов, вы просто посмотрите свежим взглядом, что нам недоступно: мы слишком внутри, если вы понимаете, о чем я.
– Думаю, понимаю, – Лыков с любопытством посмотрел на Стаса. – Вы хотите сказать, что для меня здесь все одинаково чужие и я не предубежден?
– Ну, в общем, что-то вроде этого.
Историк кивнул, медленно обвел взглядом помещение, затем прошелся по всей комнате, заглядывая под мебель и в заставленные дорожными баулами углы. Подойдя к единственному окну, выходящему на улицу, он тщательно осмотрел шпингалет и подергал за ручку.
– Когда обнаружилась кража, окно было закрыто, полагаю?
– Да, и никаких признаков, что кто-то к нему подходил.
– Что ж, по-моему, мы все здесь осмотрели… Стоп, а это что? – он придержал за рукав Игоря, который нетерпеливо дрыгал ногой, стараясь от чего-то освободиться. – Подожди, не дергайся.
– Да я не могу понять, за что зацепился, – с недоумением проговорил тот, глядя, как Сергей, наклонившись, осторожно вытягивает из-под шкафа какой-то шнур.
– Что это? – профессор поправил очки и подошел поближе.
– Обыкновенная проволока, – разочарованно произнес Игорь. – Зацепилась за мои брюки. Наверное, завалилась при распаковке какого-нибудь ящика.
– Не думаю, – тихо сказал Сергей, внимательно рассматривая в лупу проволочный конец.
– Тогда как это здесь очутилось? – недоумевающе пожал плечами Воронцов. – Я раньше что-то ее не замечал.
– Возможно, потому что ее и не было. Не исключено, что мы нашли инструмент, с помощью которого был открыт сейф, – Лыков возбужденно обернулся к Игорю. – Помнишь, когда мы в последний раз собирались всей университетской компанией, я вам рассказывал о воровских фокусах, о которых узнал от майора Костина? Так вот это один из них, – историк остро взглянул на Стаса. – Понимаете, профессиональные воры – медвежатники – для взлома сейфовых замков пользуются как раз куском проволоки.
– Что вы говорите? – удивился тот. – Никогда бы не подумал! Значит, это был профессионал?
– Выходит, так.
– Уф, прямо от сердца отлегло, – Воронцов заметно повеселел. – Ну, дела, видно, пошли. А что дальше?
– Теперь я хотел бы осмотреть шкаф с загадочной шкатулкой.
– Прошу.
Выходя из кабинета, Лыков обернулся и еще раз окинул комнату внимательным взглядом, затем обернулся к профессору:
– Кстати, я не спросил о самом главном. До того как была обнаружена кража, когда вы в последний раз заходили в кабинет?
– Дайте подумать, – наморщил лоб Воронцов. – Да, вспомнил. Это было в субботу вечером, сразу после ужина.
– Во сколько?
– Примерно полдевятого, мы обычно ужинаем в восемь.
– Сейф открывали?
– Нет.
– А в воскресенье вы сюда не заглядывали?
– Нет. Видите ли, в субботу я поехал в гости к моему хорошему знакомому Муниру Алафе. Он смотритель комплекса, который здесь называют Малой Петрой, живет недалеко отсюда в деревушке Умм-Сайхун. Вернулся только к одиннадцати часам вечера в воскресенье. Было уже поздно, и я сразу пошел спать.
– Ключ от кабинета вы оставили здесь или брали с собой?
– Ключ все время был у меня в кармане, как и остальные, – Стас вытащил из кармана брюк связку ключей и продемонстрировал ее историку.
– Ясно, – Лыков задумчиво провел рукой по волосам. – Ну что ж, пошли дальше.
Общая комната, или салон, как археологи называли самое просторное помещение дома, расположенное слева от входной двери, предназначалась для отдыха, а также для хранения чертежей, фотографий и прочего багажа, которым обрастает экспедиция в ходе работы. У окна, выходящего во двор, стоял ноутбук, в котором велось каталогизирование и подготовка отчета. Рядом висел прикрепленный к стене маленький телевизор. Два угла комнаты занимали небольшие диваны, слева от двери рядом с книжными полками стоял круглый журнальный столик и два кресла. На длинном столе в центре салона, окруженном разномастными стульями, были разложены светло- и темно-красные кусочки глиняной посуды. Как пояснил Марков, здесь склеивали керамические черепки. Обычно этим по вечерам занималась Лидия с добровольными помощниками из числа незанятых членов экспедиции. Пока Лыков оглядывался по сторонам, Стас отпер высокий трехстворчатый шкаф, загромождавший полстены справа от двери. Все полки в нем, кроме трех нижних, были плотно заставлены найденными в раскопе артефактами, снабженными аккуратными табличками с указанием даты, квадрата поиска и прочих необходимых сведений. Сергей начал осмотр с верхних полок, для чего ему пришлось забраться на стул.
Игорь скептически хмыкнул:
– Зачем ты туда полез? Вон шкатулка-то, ниже.
– Да-да, сейчас, – рассеянно ответил Лыков. – Для порядка надо и здесь посмотреть, мало ли…
Через минуту он спрыгнул на пол и, присев на корточки, прошелся лупой по пустым полкам.
– Что ты там ищешь? – с любопытством спросил Марков, наклоняясь к нему. – Думаешь, вор что-нибудь оставил для нашего удобства?
– А ты напрасно иронизируешь: случается, и оставляют. Ну, показывайте вашу шкатулку с секретом.
Воронцов снял с полки, расположенной на уровне его макушки, маленькую шкатулку с прикрепленной к одной из ее ножек этикеткой, поставил изящную вещицу на стол и осторожно поднял крышку:
– Предоставляю вам возможность убедиться, что в ней ничего нет.
Лыков взял шкатулку в руки и заглянул внутрь. Там действительно было пусто, лишь кое-где по металлическому дну катались разноцветные песчинки, свидетельствующие о том, что здесь находились кусочки известняка. Он слегка наклонил серебряную коробочку, намереваясь поставить обратно, и в этот момент у него перед глазами что-то блеснуло. Сергей замер – тот же блеск он заметил несколько минут назад на самой верхней из пустых полок.
«Что бы это могло быть?» – подумал историк, осторожно наклоняя шкатулку под другим углом.
В глазах снова мелькнул тот же странный блеск. Мелькнул и исчез.
– Э-э, есть чистый лист бумаги? – спросил он.
– Конечно, – ответил профессор, с удивлением наблюдавший за манипуляциями Лыкова.
Он кивнул Маркову, и тот, открыв ящик письменного стола, на котором стоял компьютер, протянул приятелю писчий лист.
– Ты что-то нашел? – сгорая от любопытства, спросил он.
– Погоди. Положи на стол, – Сергей решительно перевернул шкатулку над бумагой, и вниз с легким шелестом посыпались песчинки.
Наклонившись к самому столу, он стал разглядывать их в лупу.
– Ты прямо как Шерлок Холмс, – съязвил Игорь. – Ну что там? Расскажи, нам же интересно.
– Я и сам не знаю, – медленно ответил Лыков, разгибаясь.
Он бережно завернул песчинки в бумагу и сунул пакет в карман:
– Надо подумать.
– А пока?
– А пока пойдем дальше. Где мы еще не были?
– В лаборатории. Хотя не знаю, надо ли вам?.. – Воронцов заколебался. – Ведь оттуда ничего не украли.
– Все равно посмотрим, – решительно заявил Сергей.
Они вышли из салона и направились в конец коридора к крайней двери по левую сторону, которую Воронцов отпер своим ключом.
– Вот наша полевая лаборатория, – он сделал приглашающий жест.
– Вы всегда ее запираете? – поинтересовался историк, переступая порог длинной сумрачной комнаты и морщась от ударившего в нос острого запаха ацетона.
– Естественно, здесь же полно ядовитых субстанций, – ответил профессор. – Мы используем метиловый спирт, ацетон, шеллак, акриловые смолы, нитроцеллюлозу.
– Да, набор что надо, – Лыков обвел глазами высокие почти доходящие до потолка стеллажи, беспорядочно, как ему показалось, заваленные и заставленные всякой всячиной.
На полках вперемешку лежали коробки с пластилином, пластмассовые мешки с гипсом, емкости с латексом и полиформом, стояли темные стеклянные бутыли с кислотами и щелочами, хлопковые мочалки и упаковки ваты соседствовали с картонными и пластиковыми контейнерами разных размеров.
– Возьмем, например, серную кислоту, – тем временем увлеченно продолжал Воронцов. – Она применяется для очистки серебряных монет. Со временем на их поверхности накапливаются окислы и соли других металлов, в основном медных соединений, которые легко узнаются по зеленому цвету. Чтобы их удалить, надо положить монету в стеклянный сосуд или фарфоровую выпаривательную чашку и залить пятипроцентным раствором серной кислоты. Хотя годится и раствор муравьиной кислоты.
В этот момент Сергей, внимание которого привлекла скромно притулившаяся в углу большая пузатая банка с надписью «Оливковое масло», удивленно произнес:
 – Вот странно. Почему здесь масло? Ему, по-моему, место на кухне.
 – Здесь ему тоже место, – вклинился Марков. – Пьер успешно отмачивает в нем сильно загрязненные, позеленевшие или покрытые ржавчиной медные монеты.
– Ах вот как! Ну а… – Лыков вдруг громко чихнул. – Извините. Я хотел спросить, для чего вы применяете ацетон? Мой нос недвусмысленно заявляет, что он у вас очень популярен.
Археологи дружно рассмеялись, и Стас снисходительно пояснил:
– После очистки монеты нужно обязательно тщательно промыть в нескольких сменах кипящей дистиллированной воды, а потом просушить, сначала в ацетоне, затем в спирте. Вообще-то у нас есть для этого специальный сушильный шкаф, но у Пьера привычка делать именно так.
 – Вижу, у Пьера есть еще одна привычка, довольно опасная, хранить чай среди ядовитых химикалий, – заметил Сергей, кивком указывая на полку, где между склянками с аммонием и бензотриазолом красовалась красная жестяная банка с надписью «Lipton».
– Где? – профессор резко обернулся. – Я не замечал. О, действительно. Что за безалаберность! Сегодня же вечером сделаю ему внушение.
– Сегодня вряд ли получится, – вмешался Игорь. – У нас же вечером встреча почетных гостей и торжественный ужин.
– Ах да, – Стас с досадой хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл предупредить вас. Сегодня приезжают мои коллеги из Главного управления древностей и наследия Ирака – известные археологи Иссе Халмани и Амир Кассим. Мы познакомились очень давно, когда я работал в Ираке.
– Так значит вы участвовали в той знаменитой иракской экспедиции? – с уважением спросил Лыков.
– Да, советские археологи почти шестнадцать сезонов проводили полевые изыскания на северо-западе страны в Синджарской долине. Меня включили в члены экспедиции с семьдесят пятого года, мне тогда было чуть больше двадцати. И я оставался до самого окончания работ в восемьдесят пятом.
– Расскажете как-нибудь?
– Охотно.
– Но сейчас приезд иракских коллег не совсем кстати, не так ли Стас? – вернул их к теме разговора Марков.
Профессор болезненно сморщился:
– Увы, ты прав. Настроение, конечно, не для приема гостей. Но что делать? Эта встреча было запланирована еще летом, когда я встретился с ними в Москве на археологическом конгрессе.
– И какова цель их приезда? – поинтересовался Сергей.
– Они направляются к египетским коллегам, которые ведут раскопки на западном берегу Нила под Луксором. Там недавно был обнаружен так называемый «Золотой город». Вот заодно решили заехать к нам, посмотреть, как идет работа, поделиться опытом. Они должны прибыть сюда часам к двум, я их встречу и привезу на раскоп. А вечером все приглашаются на дружеский ужин в ресторан «Сэндстоун». Это недалеко от входа в Петру, – Воронцов помолчал, затем вопросительно взглянул на Сергея. – Ну как? Будете еще что-нибудь осматривать?
Историк нерешительно повел плечами:
– Думаю, на сегодня достаточно. Наверное, нам с Игорем лучше отправиться на раскоп. Теперь я хотел бы поговорить с участниками экспедиции.
Профессор понимающе кивнул:
– Халим отвезет вас. А мы с гостями подъедем часам к трем.
Едва приятели, расставшись со Стасом, направились к повозке, Марков нетерпеливо спросил:
– Ну? Что скажешь?
Задумавшийся Сергей ответил не сразу:
– Что? О чем ты?
– Как о чем? Ты сделал какие-нибудь выводы из увиденного?
Историк вздохнул:
– Игорь, ты похож на капризного ребенка, который с нетерпением ждет, когда фокусник вытащит кролика из шляпы. Я пока собираю факты, только и всего. О выводах говорить еще очень рано.
– Но что-нибудь важное ты заметил?
– Кое-что я заметил, – Лыков помолчал. – Но, насколько это важно, я не знаю. Да и вообще…
– Что?
– Ничего. Не торопи меня. Сначала я должен поговорить со всеми.
Прибыв на раскоп, Сергей сразу же приступил к осуществлению своего намерения. Он начал с первого, кто ему встретился. Им оказался доктор Эдуард Бусыгин, выполнявший, пока его профессиональные услуги не требовались, работу археолога. Он сидел на складном стульчике перед входом в пещеру, широкой кистью осторожно расчищая поверхность керамической плитки. Историк мысленно поздравил себя с удачным началом, доктор нравился ему своей сдержанностью.
«Именно такой человек, наблюдательный и серьезный, может дать ценную информацию», – подумал он.
Однако разговорить Бусыгина оказалось непростой задачей. На просьбу Сергея рассказать о предшествовавшем краже дне он лишь удивленно поднял брови.
– Зачем? – после довольно продолжительного молчания наконец спросил он.
– Видите ли, ваш руководитель попросил меня, неофициально конечно, попытаться пролить свет на это… э-э… малоприятное событие.
Последовала очередная пауза, после чего доктор коротко бросил:
– Понятно.
– Так вы расскажете мне?
– Что конкретно вы хотите знать?
– Мне бы хотелось уяснить, что делали лично вы, начиная с вечера субботы и до утра понедельника, когда была обнаружена кража. А также буду благодарен, если вы сообщите мне, что помните о передвижениях других членов экспедиции.
– Понятно, – еще раз сказал Бусыгин и надолго замолчал, видимо, собираясь с мыслями.
Наконец он вздохнул и, устремив на Лыкова проницательный взгляд,  лаконично и четко изложил последовательность своих действий.
– В субботу после ужина я пошел в салон и оставался там до одиннадцати часов, помогая Лидии очищать и склеивать керамику. Дина вначале тоже принимала участие, но около десяти пожаловалась на усталость и сказала, что пойдет спать. Кузя возился в углу с фотоаппаратом. Шурик с Рамизом какое-то время травили байки на завалинке. Оттуда были слышны их голоса и смех. Пьер ушел в лабораторию, в тот день я его больше не видел. В полдесятого в салон зашел Олег и включил телевизор. Позже к нему присоединилась Лидия. Что делали Игорь и Аркадий, не знаю, по-моему, их не было в доме.
– Вы видели, как они уходили?
– Нет.
– А Воронцов?
– Сразу после ужина он уехал в гости в соседнюю деревню.
– Что было в воскресенье?
– После завтрака я выходил, мне нужно было пополнить запасы медикаментов.  Шурик порезал руку, а бинты у меня кончились. Сделав покупки, я зашел в кафе напротив аптеки и выпил чашечку кофе, затем вернулся на базу.
– Вы имеете в виду – в дом?
– Да, мы так называем наше жилище. Я поменял Шурику повязку и немного поболтал с Олегом, который тоже только что вернулся из города, как мы называем Вади-Муса, хотя это по сути просто деревня. После обеда каждый занялся своими делами. Я написал несколько писем…
– Вы писали в салоне?
– Нет, в своей комнате. Потом пару часиков соснул. Около шести ко мне заглянули Шурик с Аркадием, позвали прогуляться. Мы прихватили еще Игоря и отправились в отель «Петра Палас», там самый популярный бар, подают местное пиво, кстати, довольно крепкое. Вернулись около девяти. Я еще немного посидел в салоне, где были почти все наши, смотрели телевизор, потом пошел спать.
– Ночью ничего подозрительного не слышали?
– Нет, – доктор устремил на Сергея пронизывающий взгляд. – Иначе я бы сразу сообщил, – после паузы добавил он.
– Ну что ж, благодарю за исчерпывающие ответы, – Лыков с признательностью пожал руку Бусыгину и вошел в пещеру.
Там он застал Сироткина, аккуратно ставящего на место ромбовидную лопатку, и обратился к нему с той же просьбой. Тот согласился, но говорил как-то рассеянно и мало что смог сообщить. Казалось, он с трудом вспоминает даже собственные передвижения.
– А что вы хотите? Прошло уже две недели, – нервно ответил он, когда Сергей выразил удивление такой забывчивостью. – И вообще я не вижу смысла в ваших расспросах.
– Но я же объяснил…
– Да-да, я понимаю Стаса, конечно, но он неправ. Здесь уже ничего не поделаешь.
– То есть вы считаете, надо смириться?
– Ну, если вы так ставите вопрос, да, по моему мнению, сейчас важнее подумать о том, как обеспечить сохранность будущих находок, – ответил Олег, как показалось историку, с некоторым даже вызовом. – Главные ценности впереди.
– Вы так уверенно говорите, – удивленно заметил Сергей. – Откуда вы знаете?
В этот момент их разговор прервали. С нижнего уровня поднялась Лидия и с довольным видом продемонстрировала новую находку – глиняную статуэтку бородатого мужчины, держащего в руке какой-то предмет, похожий на блюдце.
– Похоже, это владыка неба Баалшамен, – радостно сообщила Лидия, – почти без повреждений. Как здорово!
Сергей немедленно переключился на нее. Ему не терпелось поговорить с Горской. Как он узнал по дороге сюда от Игоря, ее комната – как раз следующая за кабинетом.
«С другой стороны к кабинету примыкает комната Воронцова, но его в ночь с субботы на воскресенье не было, – думал он. – Поэтому, если кто и мог слышать ночью шум в кабинете, так только она».
Сироткин воспользовался паузой и улизнул, а Лыков, коротко повторив причину расспросов, с надеждой посмотрел на задумавшуюся женщину.
– Я понимаю, – медленно протянула она, глядя на историка с некоторым сомнением. – Честно говоря, не уверена, что идея Стаса меня вдохновляет, но если он настаивает… Что ж, я расскажу. Не подумайте, что я хочу бросить тень, уверена, есть вполне невинное объяснение.
– Тень? Какую тень?
Лидия вздохнула и просто сказала:
– Никакого шума в кабинете ни в ночь с субботы на воскресенье, ни в следующую я не слышала, но зато я кое-что видела.
– Что же?
– Дело было так. В субботу я легла поздно. Мы с Олегом смотрели до полдвенадцатого какой-то дурацкий фильм, от которого у меня разболелась голова. Я пошла спать, но никак не могла заснуть, поэтому, промучившись некоторое время, встала, чтобы выпить пенталгин. Таблетки у меня были, но я обнаружила, что забыла налить воду в стакан, как обычно делаю. Пришлось идти в столовую, где в холодильнике мы храним канистры с питьевой водой. В коридоре я увидела Рамиза, входящего в свою комнату.
– Не помните, во сколько это было?
– Без двадцати два, я посмотрела на часы, когда встала.
– Вы уверены, что это был Рамиз?
– О, ну а кто же еще? – опешила Лидия. – Конечно, в коридоре было темно, и я видела входящего со спины, но комната Рамиза вторая от столовой, и, естественно, я подумала, что это он.
 – А это не мог быть Сироткин? Насколько я понял, его комната рядом, как раз возле столовой.
– Ну. возможно… – Лидия заколебалась. – О, прошу вас, Сергей, вы заставляете меня выдумывать!
– Выдумывать не надо, – сурово ответил Лыков.
В глубокой задумчивости он спустился на второй уровень и, стараясь не мешать работе археологов, потихоньку переговорил с остальными. Спустя полчаса Сергей вышел из пещеры и, поднявшись к скальному святилищу, устало присел у жертвенного камня. Он чувствовал, что ему нужна передышка.
Закурив, историк некоторое время сортировал полученную информацию:
«Итак, если принять в качестве рабочей гипотезы, что кража была совершена в ночь с субботы на воскресенье (а это вероятнее всего, так как именно в эту ночь комната Стаса рядом с кабинетом пустовала), что мы имеем. Раскопщиков я исключаю: им не проникнуть внутрь без помощи своих соотечественников, но из них в доме живет только Рамиз, остальные – во флигеле, что слева от ворот. Труднее всего было бы совершить кражу Халиму и Фуазу, проще всего – повару Самиру, который почти целый день находится в доме. Особая статья Фейсал, который ведет себя крайне подозрительно. Может быть, кража его рук дело? Но тогда зачем он следил за нами в Аммане? Если это, конечно, был он. Непонятно. Теперь члены экспедиции. Пойдем по порядку: сначала комнаты по левую сторону коридора. Комната Воронцова между салоном и кабинетом пуста, затем кабинет, следующая – Лидии. Она сказала, что видела Рамиза, но это мог быть и его сосед слева Сироткин, тем более что они примерно одного роста и комплекции. Правда, Олег блондин, но в темноте, как говорится, все кошки серы, цвет волос Лидия не могла заметить. Потом идет комната Кормана. По его словам, он ничего подозрительного не заметил, но у меня сложилось ощущение, что он не все говорит. Дальше Пьер. Этот меня встретил откровенно враждебно и ограничился короткими фразами: ничего не видел, ничего не слышал, которым, однако, верить нельзя. Ясно, он просто хотел от меня отделаться. Интересно бы узнать, что за этим стоит. Последний на левой стороне фотограф Феликс Кузин, Кузя, как его все называют. Здесь тоже информации ноль. Правая сторона начинается с кухни и столовой, к которой примыкает комната Олега, рядом живет Рамиз, за ним Дина, которая сказала нечто важное. Она слышала слабый шум в комнате Рамиза, похожий на звук открывающегося окна, и за стеклом мелькнула чья-то тень. К сожалению, время она смогла назвать весьма приблизительно: где-то после полуночи. Данные обстоятельства, если все это ей не пригрезилось, опять же возвращают нас к Рамизу или Сироткину. Сам Олег страдает странной забывчивостью. А Рамиза я, пожалуй, оставлю напоследок, тем более что он сейчас очень занят, контролируя работу раскопщиков. Дальше комната Аркадия. Боюсь, мне несимпатичен этот малый, скользкий какой-то, глаза отводит, да и отвечал он довольно уклончиво. За ним расположился доктор. Все-таки я не ошибся: Бусыгин очень наблюдательный человек: как четко он изложил передвижения участников экспедиции. Даже странно, что он не дал мне никакой зацепки. И последние комнаты – Игоря и моя. Вернее, есть еще одна незанятая, а в те выходные были две пустующие комнаты. Но не думаю, что вор воспользовался ими».
Сергей почувствовал, что отсидел ногу. Он с трудом поднялся и снова окинул взглядом застывшие на века каменные волны. Ему вдруг стало грустно оттого, что приходится заниматься таким прозаическим делом, как поиски преступника, находясь в самом центре живой поэмы, тысячами деталей красноречиво повествующей о происходивших здесь когда-то драматических событиях. Он прислушался. Ему показалось, что среди монотонного гула многоязыкой толпы туристов, периодически разрываемого гортанными выкриками торговцев сувениров и возниц, он различает иные голоса – тихие призывные голоса, прилетевшие из минувших столетий.

Глава 8. Секретный план

;;;;; ;;;;;;;
– Ave, Caesar! Evviva Caesar! [1]
Ликующие крики толпы и пронзительный рев труб и горнов сливались в оглушительную какофонию, но Молесту эти звуки казались пленительнее самых изысканных мелодий, какие ему только довелось слышать в римском театре. Это был счастливейший день в его жизни: он стоял перед великолепным дворцом набатейских царей в первом ряду почетных гостей, встречавших императора, который торжественно въезжал в побежденный Рекем. Марк Ульпий Траян, гордо расправив плечи, восседал в центре запряженной белыми рысаками массивной золоченой квадриги, держа в руках скипетр из слоновой кости с золотым орлом наверху и лавровую ветку. Палудаментум – плащ ярко-багряного цвета, знак императорского величия – развевался на ветру, открывая пурпурную тунику, расшитую золотыми пальмовыми ветвями. Короткие начинающие седеть волосы венчал лавровый венок. Стоящий позади раб держал над его головой золотую корону.  Пятидесятидвухлетний император был в расцвете сил, даже на расстоянии чувствовался исходящий от него мощный заряд энергии. Как и все в империи, Молест знал, что Траян обладал огромной физической силой и невероятной выносливостью. Армия обожала его. В походах он часто широким шагом шел впереди войска. Солдаты, вернувшись с полей сражений, взахлеб рассказывали, как император наравне с ними продирался сквозь лесные дебри и греб, находясь на флагманском судне, во время переправ через реки. Но его любили не только воины. Траян не в пример своим предшественникам был скромен и обращался с подданными как с равными и в Риме, и в провинциях. Он часто заходил в гости к друзьям, навестить заболевшего или поздравить с праздником. Когда друзья укоряли его за то, что он со всеми держится слишком просто, он отвечал, что хочет быть таким императором, какого сам предпочел бы иметь, будучи подданным. Агент секретной службы Марк Марций Молест, как и многие в метрополии, был искренне предан своему императору и сейчас дрожал от радости, не веря себе, что удостоился такой чести. Ему предстояло быть награжденным лично цезарем за заслуги перед отечеством в покорении Набатейского царства. Вот уже зазвучали литавры, триумфальное шествие близилось к своей кульминации…
Внезапно Молест резко покачнулся и едва не свалился с чепрака – кожаной подстилки на спине лошади. Сладостное виденье исчезло.
Он остановил коня, который шарахнулся, испуганный метнувшимся у самых его ног дикобразом, огляделся по сторонам и вздохнул.
«Что-то я замечтался не вовремя. До этого счастливого дня еще очень и очень далеко, – подумал он с легкой досадой. – Да и в любом случае все будет не так. Колесница, запряженная четверкой, просто не проедет через это проклятое ущелье. Ну и ушлый народец эти набатеи. Ухитрились так устроиться, что и природу заставили служить себе».
– Но ничего, мы заставим их построить триумфальную арку для императора, – с недоброй ухмылкой сказал он сам себе вслух и тронул поводья.
Лошадь послушно потрусила дальше по неровной каменистой дороге. Вокруг расстилался все тот же тоскливый пустынный пейзаж, который Молест наблюдал с утра: 
скалистые горы, кратерообразные каньоны и песчаные дюны. Он уже шестой час скакал по пустыне Негев, направляясь в Вирсавию, самый южный город римской провинции Иудея. Но вот наконец на горизонте показался еще один скальный город набатеев – Авдат, последнее набатейское поселение на границе с Иудеей и один из основных торговых центров на Дороге благовоний. Так в империи называли караванный маршрут, соединявший страны Средиземноморья с Сабейским царством, откуда доставлялись драгоценные ароматические смолы – ладан и мирра. Повсюду по склону горы среди причудливых фасадов святилищ и дворцов набатейской знати виднелись виноградники. Римлянину очень хотелось остановиться ненадолго в пригородной харчевне, промочить пересохшее горло глотком местного вина, славившегося отменным вкусом, но он решительно направил коня на обходную дорогу.
 «Надо успеть добраться до вечера, – мысленно напомнил он себе. – А то придется пробираться в темноте среди еврейских поселений. Сомнительное удовольствие».
Марк Марций Молест считался одним из лучших специалистов по восточным провинциям империи. Он прекрасно знал историю и обычаи народов, проживающих на завоеванных территориях от Каппадокии до Сирии и Иудеи, но при этом относился к ним с презрительным высокомерием урожденного romanus civis – римского гражданина. А что касается евреев, к этим чувствам примешивалась еще изрядная доля опасений. Иудея стала римской провинцией почти сто лет назад, и долгое время римские наместники пребывали в уверенности, что полностью подчинили местное население, не считая серьезными периодически возникающие беспорядки. Но как оказалось, под наружным спокойствием полыхало страшное пламя, которое наконец прорвалось невиданным по масштабу восстанием. Чтобы подавить его, Риму при всей его мощи потребовалось больше четырех лет. Но даже после взятия Иерусалима самые отчаянные из восставших сопротивлялись еще три года, засев в горной крепости Масада. С тех пор минуло больше трех десятилетий, и внешне все выглядело вполне мирно. Но всякий раз, бывая в Иудее, Молест читал в глазах местных жителей неизбывную ненависть. Они ничего не забыли и ничего не простили.
Агент ехал с докладом к своему непосредственному начальнику. Руководитель секретной службы Сервий Папирий Руф ожидал его в одной из резиденций, разбросанных по всей территории империи. Выстроенной по римскому образцу загородной виллой под Вирсавией формально владел Тит Габиний Лентул – чиновник императорской курьерской службы и тайный агент подразделения Руфа. Вскоре римлянин достиг каньона, расположенного на расстоянии около двух миль от Авдата. Он невольно залюбовался яркими красками оазиса, слепившими глаза после монотонности пустынного пейзажа. Вокруг быстрой речки, прорезавшей глубокое ущелье в скальных меловых породах, буйствовала вечнозеленая растительность всевозможных видов, включая пальмы, земляничные и фисташковые деревья. На дне каньона бурлили водопады, по берегам мирно паслись горные козлы и антилопы, непонятно как удерживающиеся на почти отвесных скалах. Но чудное видение вскоре скрылось, и перед ним вновь на многие часы замаячила плоская пыльная равнина, на которой, впрочем, стали изредка попадаться первые вестники весеннего цветения пустыни – стелющиеся по земле ярко-желтые звездочки хельмонита и высокие стебли хацава, усыпанные мелкими белыми цветками.
Уже смеркалось, когда Молест, наконец добравшись до южного пригорода Вирсавии, въехал во внутренний двор виллы, выстроенной в классическом римском стиле. Двухэтажный каменный особняк, образчик крепости знатного римлянина, надменно возвышался среди хаотических застроек предместья восточного города. К Молесту поспешно подбежали рабы, один помог спешиться, другой проводил гостя в дом. Входной портик и короткий коридор вывели их прямо к атриуму – главному помещению любого римского жилища – с традиционным домашним алтарем у входа, где размещались изображения богов и маски предков. Поскольку уже начинало темнеть и освещения через отверстие в крыше не хватало, по углам атриума горели бронзовые масляные лампы на алебастровых подставках, сделанных в виде колонн с изображением ласточек. Наверху каждой колонны человеческая фигурка поддерживала диск, на котором и стояла лампа. Рассеянный свет несколько смягчал режущее глаз роскошное убранство комнаты: стены облицованы белым каррарским мрамором и расписаны сценами из жизни олимпийских богов, пол и потолок украшены мозаикой, которая недавно вошла в моду в империи, повсюду расставлены изящные вазы из янтаря, порфира и бронзы.
– Salut, mi amicus! [2] – услышал Молест за спиной знакомый скрипучий голос.
– Salve, mi patronus! [3] – почтительно приветствовал он шефа, поднимая руку в характерном римском приветствии.
Сервий Папирий Руф был маленьким тощим человечком с увядшим морщинистым лицом, на котором лишь глаза светились молодым блеском. В свои шестьдесят лет он сохранил почти юношескую гибкость, и волосы, хотя изрядно поредевшие, все еще оставались огненно-рыжими, полностью оправдывая его cognomen [4]. Подчиненные побаивались его за резкость и зло-ироничную манеру разговора, но уважали за необычайные способности. Он был гением тайных операций и мастером придумывать изощренные ловушки для противника.
 – А где же наш любезный хозяин? – осведомился агент, оглядываясь.
– Ты, что, соскучился по беседе с этим занудой? – Руф метнул на собеседника насмешливый взгляд из-под густых бровей. – Я попросил его сделать мне одолжение и встретиться кое с кем в городе. Думаю, он вернется к третьей страже [5].
Молест понимающе кивнул. По крытой галерее, состоящей из двух рядов беломраморных колонн, которые обрамляли перистиль – внутренний сад с цветниками и замысловатым фонтаном в центре, они вошли в просторный триклиниум – обеденный зал, как и атриум, помпезно украшенный фресками с изображением сцен из жизни богов. Агент увидел, что его ждали. Красивый овальный стол на одной ножке из слоновой кости был сервирован на двоих. Среди тяжелых серебряных блюд нежно светились грани чаш из горного хрусталя, на высоких кубках сверкали, переливаясь, скифские огни – изумруды из загадочной страны на крайнем севере ойкумены. На окружающие стол трехместные низкие ложа были накинуты голубые покрывала, такого же цвета большие подушки обозначали места для возлежания.
– Сначала отведаем этих прекрасных кушаний, – сказал Руф, любезно улыбаясь. – Думаю, ты в этом нуждаешься. Сколько времени ты был в пути?
– От mane до suprema [6]. Я сделал лишь несколько коротких остановок, чтобы дать отдых лошади, но нигде не задерживался надолго, понимая срочность нашего дела, – собеседники многозначительно переглянулись.
Рабы сняли с них сандалии, омыли ноги водой, ароматизированной лепестками роз, и вытерли льняными салфетками, после чего римляне, воздав хвалу богам, приступили к трапезе. За едой разговор касался исключительно посторонних тем. Сервий Руф с присущей ему язвительностью сообщил последние столичные сплетни, Молест в свою очередь позабавил шефа рассказом о чудных обычаях набатеев, которые он имел возможность наблюдать во время путешествия в Рекем. Эта встреча была необычной. Как правило, глава секретной службы при необходимости вызывал своих агентов в Рим. Но сейчас был особый случай. Поскольку тайный план, заключавшийся в уничтожении высших лиц Набатейского царства, предстояло привести в исполнение в ближайшие дни, Сервий Руф срочно выехал в ближайшую к Набатее резиденцию, чтобы самому контролировать ход событий. Воздав должное изысканным блюдам, римляне вымыли руки и прошли в таблинум. Кабинет также был богато украшен, но в более строгом стиле. Бюсты известных философов и обширная библиотека папирусов и манускриптов настраивали на серьезный лад. Вокруг внушительных размеров стола с письменными принадлежностями стояли несколько стульев тонкой работы, жаровня на колесиках и два светильника в высоких мраморных канделябрах.
– Итак? – нетерпеливо произнес шеф секретной службы, едва они уселись. – Что ты мне привез?
– Все готово, патрон. Операцию можно начинать послезавтра.
– Где?
– В одном из отдаленных кварталов Рекема. По распорядку праздничных мероприятий, который передал мне верный человек, после кульминации торжеств – священного действа в театре – Сал…
– Тс-с… Nomina sunt odiosa [7], – Руф покосился на занавес, отделяющий кабинет от атриума.
– О, патрон, – пораженно воскликнул агент, – не думаете же вы в самом деле, что нас могут подслушать! Здесь?!
– Конечно, нет. Но осторожность никогда не помешает. Я понял, о ком ты. Продолжай.
– Да, так вот Эс вместе с царем в сопровождении почетных горожан и гостей отправится в храм Душары, где будет совершено жертвоприношение. После этого он планирует отделиться от основной группы и в сопровождении двух-трех слуг посетить святилище Ободы, находящееся в самом конце города, в северной части.
– Что-то подозрительно, – недовольно заворчал Руф. – Зачем бы ему отделяться?
– Чтобы воздать почести своему обожествленному предку, ведь Эс происходит из рода этого царя. По донесениям моих людей, он часто заглядывает в этот храм даже в будничные дни. Так что ничего необычного в этом нет, – Молест помолчал, ожидая реакции собеседника, но тот только пожал плечами и сделал знак продолжать. – Эта церемония займет еще какое-то время, и, по моим подсчетам, когда Эс выйдет из святилища, как раз начнет темнеть. Спустившись с холма, на котором находится храм, он должен будет пройти по тропинке мимо огромной цистерны для воды, чтобы выйти на дорогу, ведущую к улице с жилищами набатеев. Но до них довольно далеко, да и двери в пещерах открываются таким образом, что тропинки не видно. Мы проверили. Это место нам очень подходит. Здесь тропинка делает крутой поворот, и человека, который идет первым, его спутники на некоторое время совершенно теряют из виду, поскольку они следуют за своим хозяином на отдалении, как положено по набатейскому этикету.
– Так ты думаешь там? – Руф задумчиво потер губу.
– Да. Я намереваюсь прямо за цистерной поставить Ар... Ну, вы поняли.
– Дальше.
– Ну вот. Он дождется Эс и сделает свое дело. Вы же знаете, он убивает совершенно бесшумно. Пока подойдут спутники убитого, пока они поймут, что случилось, он уйдет по узкой тропке за цистерной, ведущей к расселине, которая называется Ущелье верблюда. Оттуда он попадет в другой квартал и, вернувшись в центр города, затеряется в толпе. По случаю праздника народу уйма, так что покинуть Рекем не составит труда. Как видите, я все продумал, – Марк умолк и, откинувшись на спинку стула, постарался напустить на себя скромный вид, ожидая похвалы патрона за столь изощренный план.
Но тот скептически покачал головой:
– Боюсь, что не все.
– О чем вы?
– А если Эс, выйдя из храма, спустится по парадной лестнице и повернет не налево к твоей тропинке, а направо? Что там, кстати?
– Огромная открытая терраса, видимо, для процессий и тому подобного. А дальше – скала.
– Тоже с пещерными домами?
– Нет, там вырублена ниша, оформленная как маленький храм. Очень красивая отделка, надо признать.
– Так что, если Эс направится туда?
Молест отрицательно затряс головой:
– Исключено, патрон. Он никогда там не бывает. По донесению моих людей, Эс всегда ходит одной и той же дорогой, той, что слева огибает храм.
– Интересно. А почему? И куда это он ходит одной и той же дорогой? – Руф пристально посмотрел на своего агента.
Тот смутился:
– Честно говоря, это… э-э… не удалось выяснить. Я неоднократно посылал опытных лазутчиков следить за ним, но они докладывали одно и то же: Эс всегда входит в один из домов, вырубленных в скале, но, сколько они ни дежурят там, никогда не выходит оттуда, а появляется внезапно совершенно в другом месте.
– Плохо.
– Я понимаю, – Молест виновато взглянул на хмурящегося шефа и сделал попытку спасти положение. – Но думаю, что нам за дело до этого? Главное, мы знаем, где устроить засаду.
– Этого мало. Надо предусмотреть и худший вариант. Что если наш человек не успеет расправиться с Эс в этом месте? Мы должны продумать, как он будет его преследовать и где можно сделать еще попытку. Второй момент: ты предлагаешь назначить операцию на темное время суток. А если он не узнает Эс и убьет другого? Ведь твои расчеты строятся исходя из того, что Эс пойдет первым. Но он может пустить вперед кого-то из подчиненных, чтобы освещать дорогу, например. Тогда твой план не сработает.
– Этот человек всегда идет первым, – угрюмо ответил Молест. – Он очень смел и очень горд. А с фонарями набатеи не ходят, они и в темноте как-то ориентируются в своих каменных дебрях. Им, видимо, хватает света факелов, что зажигают по вечерам на стенах зданий.
– Все равно надо принять дополнительные меры.
– Что вы предлагаете, патрон?
– Нужна страховка. Я имею в виду, нужен еще один лазутчик, желательно из тех, что сейчас находятся в Рекеме, чтобы не бросался в глаза. Он должен неотступно следовать за Эс и, когда тот будет на подходе к назначенному месту, подаст сигнал: все в порядке – нужный человек приближается и идет впереди.
Молест с сомнением покачал головой:
– Опасно. Сигнал может насторожить его или сопровождающих.
– Можно придумать какой-нибудь безобидный звук, который ничего не скажет непосвященным, – Руф снова потер губу. – Ну, скажем, крик ребенка, зовущего свою маму, – его самого позабавила эта выдумка, он весело рассмеялся. – В общем, подумай на досуге, ты лучше знаешь шумовой фон этого города.
– Есть.
– И по поводу человека, которому можно доверить это сверхсекретное дело.
– Слушаюсь, патрон.
– Ну что ж, тогда, пожалуй, на сегодня все. Пора отдохнуть.
– А я думал, мы сейчас проинструктируем нашего исполнителя.
– Нет. Мы сделаем это завтра на рассвете, перед тем, как вы отправитесь назад.
– Как, вместе?!
– Нет, конечно. Он поедет под видом раба купца Дэ. Тот повезет в Рекем на ярмарку пурпурную ткань из Финикии. Чудесный товар, – Руф иронически скривил губы.
– Да уж, – агент тоже усмехнулся, – пурпурная ткань всегда в цене.
– Они ждут моей команды на постоялом дворе недалеко отсюда.
– Понятно.
Молест подумал, что это хороший выбор. Торговец Дазий был связником секретной службы Рима. Он давно работал в этом регионе и свободно говорил по-арамейски, что имело в данном случае немаловажное значение, так как арамейский был разговорным языком не только иудеев, но и набатеев. Дазий курсировал со своими возами между Финикией, Дамаском, Пальмирой и Рекемом. В Финикии он покупал ткань, выкрашенную знаменитой местной краской. Возле Тира из раковин добывалась не знающая себе равных краска разных оттенков, от голубого до пурпурного. Особенно дорого ценилась пурпурная ткань. Дазий очень выгодно сбывал ее на ярмарках, а в перерывах между ними поставлял владельцам городских лавок. Он считался среди них своим человеком, что обеспечивало ему репутацию солидного купца и давало возможность получать ценную информацию.
Незадолго до рассвета Марк Молест и его начальник приехали в условленное место. Дазий уже ждал их. Это был плотного сложения коренастый мужчина средних лет, его обычно улыбающееся пухлое лицо с короткой бородкой сейчас выражало озабоченность. В углу темноватой комнаты сидел на корточках еще один человек весьма неприметной наружности. При появлении хозяев он неторопливо встал и поклонился. Никто из сотрудников секретной службы не знал возраста и национальности Арсака. Все знали о нем только одно – он был профессиональным убийцей. Работал четко и быстро, никогда не оставляя следов и всегда убивая бесшумно. Арсак презирал хитроумные изобретения, предлагаемые прогрессом для умерщвления ближних, нападая на жертву с простым ножом. Нож был его единственным оружием, но владел он им виртуозно. Инструктаж агентов занял примерно полчаса, после чего конспираторы расстались. Первым уехал глава секретной службы, за ним последовал Молест: вскочив на своего коня, он поспешно отправился в обратный путь. А чуть только занялась заря, окрасив полоску неба в слабо-розовые тона, из ворот постоялого двора выехали две груженые повозки. На задней, тесно прижавшись к тюкам, сидел невзрачный человечек в типичном одеянии раба – темного цвета заношенная туника с короткими рукавами, грубошерстный кукуль с остроконечным башлыком и самодельные сандалии из веревок. Его грязно-смуглое узкое лицо было неподвижным, как маска, лишь маленькие угольки глаз непрестанно двигались, беспокойно обозревая кривые улочки окрестных сел. На окраине последней деревни тюки с товарами перегрузили на верблюдов, и Дазий с сопровождающими его рабами присоединился к каравану, направлявшемуся в Рекем.
;;;;;

Примечания к главе 8
1. Ave, Caesar! Evviva Caesar! (лат.) – Радуйся, император! Да здравствует император!
2. Salut, mi amicus (лат.) – Привет, мой друг.
3. Salve, mi patronus (лат.) – Здравствуйте, мой патрон.
4. Сognomen (лат.) – фамильное имя, прозвище. Rufus (лат.) – рыжий.
5. К полуночи. Римляне делили ночь на четыре стражи, по три часа каждая.
6. День у римлян имел следующие части: mane (раннее утро), ad meridiem, meridies, de mendie (время к полудню, полдень и непосредственно за полуднем), suprema (последняя часть дня вместе с закатом солнца).
7. Nomina sunt odiosa (лат.) – Не будем называть имен.

Глава 9. Визит иракских коллег

– Ну что, каковы результаты опроса свидетелей? – с ухмылкой спросил Игорь Лыкова, когда тот снова спустился к пещере, где работали археологи. – Узнал что-нибудь новое?
– Кое-что узнал, – проворчал Сергей, недовольный легкомысленным тоном приятеля. – Кстати, ты сам-то ничего интересного не заметил?
Марков издал ехидный смешок:
– А я уж подумал, что ты меня пропустишь. Представь себе, заметил.
– Что ж ты молчал?
– Решил, будет лучше, если ты сначала получишь сведения от других. Не хотел как-то повлиять на твое мнение.
– Ну, выкладывай.
– Это было за сутки до обнаружения кражи, в ночь с субботы на воскресенье. Мне не спалось: что-то разнылся зуб, и я долго крутился с боку на бок. Читать не хотелось, думать тоже, я лежал и просто слушал тишину, у нас тут очень спокойное место. Я уже начал задремывать, как вдруг услышал звук торопливых шагов под окном. Как ты помнишь, окна всех комнат с нашей стороны выходят в узкий переулочек, ведущий на соседнюю улицу. Он почти всегда пуст даже днем, поэтому мне стало любопытно, кто это шастает там по ночам. Я открыл окно, выглянул и увидел смутную фигуру удаляющегося человека.
– Откуда он шел?
– Со стороны улицы, на которую выходят наши ворота.
– Он не показался тебе знакомым?
Марков смущенно взглянул на Сергея и виновато вздохнул:
– В том-то и дело, что показался. Я почти уверен, что это был Фейсал.
– Ах вот как. Теперь понятно, почему ты настаиваешь, что вор из местных. Но как тебе удалось его узнать в темноте?
– Это трудно объяснить словами. Понимаешь, коренастая фигура, арабская повязка, походка… Не знаю, просто ощущение.
Лыков почесал лоб:
– Странно. Воронцов мне сказал, что в ту ночь никто не покидал здание и тем более не выходил за ворота.
– Но он же говорил со слов Фейсала. Ведь это как раз его обязанность – следить, кто входит или покидает территорию.
Они многозначительно переглянулись.
– Что ж, если так… – историк оборвал фразу и задумался, потом с досадой прищелкнул языком. – Эх, тогда не получается.
– Чего не получается?
– Видишь ли, у меня уже сложилась некая версия, которая теперь рушится.
– Почему?
– Потому что по этой версии в краже замешан Рамиз. Лидия видела его в ту ночь в коридоре, а Дина слышала из его комнаты звук открывающегося окна, а потом заметила мелькнувшую тень человека.
– Так, может быть, Фейсал – его сообщник?
Лыков отрицательно покачал головой:
– Маловероятно. Даже невозможно.
– Не понимаю почему.
– Смотри. Если ценности похитил Рамиз, он договаривается с сообщником и в ту же ночь передает ему похищенное через окно. Спрашивается, зачем? Во-первых, чтобы в случае вызова полиции и обыска их у него не обнаружили, во-вторых, чтобы самому не выходить на улицу и не попасть под подозрение. Логично?
– Вполне.
– Ну вот. Но если Рамиз действовал в сговоре с Фейсалом, зачем эта сложная комбинация? Он мог просто выйти во двор и там передать все охраннику, а тот унес бы и спрятал в надежном месте. И если бы даже кто-то заметил их, нет ничего необычного в том, что двое сотрудников экспедиции встретились во дворе и поговорили. Для чего Фейсалу огибать двор снаружи и подходить к окну? Его мог кто-то увидеть, и это возбудило бы подозрения, в то время как ему ничего не мешало когда угодно выйти из ворот на улицу. Нет, это противоречит здравому смыслу. Правда, Лидия могла обознаться в темноте. Возможно, она видела не Рамиза, а Сироткина.
– Что? Олега?!
– Но это не меняет сути. Все равно Фейсал как сообщник не вписывается...
– Постой-постой, – Марков замялся. – Я подумал… Знаешь, не исключено, что я ошибаюсь, и человек, которого я видел, был не Фейсал. На взгляд европейца арабы же все в общем похожи друг на друга.
– Ишь ты, европеец выискался! Ты же говорил, что почти уверен.
Археолог смутился:
– Ну, скажем так: теперь я не вполне уверен. Я мог внушить себе, что видел Фейсала, просто потому, что тот человек был примерно того же роста и комплекции, вот я подсознательно и решил…
– Ох, Игорь, плохой ты свидетель, – удрученно покачал головой Сергей.
– Чем же плохой? – обиженно засопел Марков.
– Уж очень быстро меняешь показания, – историк засмеялся при виде расстроенной физиономии приятеля и хлопнул его по спине. – Ладно, спасибо за сведения. Я подумаю над тем, что ты сказал.
Но в тот момент подумать ему не пришлось. Как раз прибыл Воронцов с гостями, и началась обычная в таких случаях суета взаимных представлений, обмена комплиментами, вежливых расспросов и демонстрации места раскопок. Около пяти часов вечера вся компания шумной гурьбой направилась в ресторан «Сэндстоун», расположенный недалеко от входа в историческую зону, где заранее был заказан роскошный ужин. Правда, дорога туда заняла гораздо больше времени, чем предполагалось, поскольку археологи едва ли не на каждом шагу останавливались и затевали жаркую дискуссию по поводу очередного набатейского строения. Дольше всего процессия задержалась возле храма Душары. Пока Воронцов и Халмани спорили о дате постройки, Лыков с восхищением разглядывал ровные красно-коричневые стены древнего сооружения, которое даже в руинах сохраняло величественный вид. Наконец, к шести часам они добрались до ресторана, который оказался очень симпатичным, и, что самое приятное, обеденный зал был расположен на открытом воздухе. Дружеский ужин получился великолепным – неяркое освещение, приятная ненавязчивая музыка, бесподобная арабская кухня. Из разнообразных кушаний Лыкову особенно понравилось традиционное бедуинское блюдо мансаф – сочная вареная баранина с рисом и кедровыми орешками, политая соусом из взбитого йогурта и бараньего жира. Арабская пословица гласит: «Когда еда подана, беседа умолкает». В данном случае правило соблюсти не удалось. Наоборот, поскольку большинство присутствующих на трапезе были представителями не восточного мира, еда и соответствующие напитки только усиливали желание высказаться. Вначале застольная беседа была общей, каждый хотел принять участие в разгоревшемся еще по дороге споре относительно даты постройки и назначения Аль-Хазне. Амир Кассим настаивал, что здание было возведено еще в первом веке до нашей эры, против чего протестовали Воронцов и Пьер, склонные относить его строительство к периоду правления Ареты IV, умершего в сороковом году нашей эры. По поводу назначения этого уникального сооружения мнения тоже разошлись. Сироткин считал Аль-Хазне святилищем богини Тихэ, или Исиды, на том основании, что именно она изображена в центре фронтона с рогом изобилия в руках, а Кассим уверял, что это гробница кого-то из набатейских царей. Лыков знал об этих двух точках зрения, но для него стало полной неожиданностью заявление Иссе Халмани. Тот слушал высказывания коллег, скептически покачивая головой, а потом вдруг безапелляционно объявил, что разделяет мнение исследователя Дэна Гибсона, который уверен: Аль-Хазне не что иное как библиотека. Его аргументация показалась историку довольно убедительной. Во-первых, бросается в глаза поразительное сходство архитектурного решения фасадов Аль-Хазне и здания библиотеки в Эфесе, во-вторых, параметры внутреннего помещения памятника Петры рассчитаны таким образом, что освещаются солнцем с часу дня до шести, это традиционное рабочее время библиотек Греции и Рима. Последний довод, впрочем, вызвал дружный отпор со стороны русских: Стас и Пьер почти одновременно объявили его несостоятельным: царский дворец не меньше библиотеки нуждается в хорошем освещении.
– Это может быть аргументом лишь в пользу того, что Аль-Хазне однозначно не гробница, – добавил Воронцов.
– В-третьих, именно библиотеки часто строились у самого входа в город, – невозмутимо продолжал развивать свою идею иракский археолог, не реагируя на раздающееся вокруг насмешливое фырканье. – Наконец, без принятия этой версии становится необъяснимым, как могла Петра в византийское время стать одним из центров христианской мысли. Церковный писатель Евсевий спорил с богословами из Петры, позже в середине четвертого веке епископ Петры Асторий называется как один из участников дебатов с арианами. 
– Позвольте, но какая же связь? – удивленно поднял брови Пьер.
– Ну как же! Все это говорит о том, что Петра издавна была городом, где развивались наука и философия. А подобный статус невозможен без библиотеки. Думаю, большое центральное помещение было читальным залом, а три боковые комнаты с нишами служили хранилищем для папирусов и манускриптов, как это принято в греческих и римских библиотеках, – Халмани с торжеством оглядел сидящих за столом, но его оппоненты лишь с сомнением качали головой и пожимали плечами.
Не придя к согласию по этому вопросу, археологи переключились на не менее животрепещущую и спорную тему о статусе самой Петры: была ли она обычным городом, где жили люди, культовым центром или погребальным комплексом.
– Ну, последнее предположение, как мне кажется, можно отвергнуть твердо, – сказал Воронцов.
– Это почему же? – немедленно вскинулся Кассим.
– Потому что за все время раскопок в Петре в этих так называемых гробницах обнаружено всего несколько захоронений, и то поздние, не раньше византийского периода.
– Но надписи свидетельствуют о том, что это именно погребальные сооружения, – поддержал иракского коллегу Сироткин.
– Факты – упрямая вещь.
– Думаю, кости найдутся, – также решительно принял сторону Кассима Пьер, – в более глубоких слоях. Возможно, последние захоронения не состоялись по какой-то неизвестной нам причине, а раньше они были. Или погребения подверглись разграблению.
Тут не выдержал Корман:
– Можно представить, что часть захоронений была разграблена, но не все же. Да и кости-то должны были остаться, они же грабителям не нужны.
– Действительно, так не бывает, – поддакнул Аркадий.
– Не понимаю, о чем мы спорим? – Кассим пожал плечами. – Обнаруженные надписи однозначно говорят, что кебра – мавзолей – это место погребения. Возьмем, например, аналогичную надпись из Хегры, – он включил свой планшет, быстро нашел нужную запись и громко процитировал. – Это мавзолей, который построили Васух, дочь Баграта, и Кайну и Нашакуйа, ее дочери из Таймы, каждая для себя и для Амират и Ацранат и Эльанат, сестер их, дочерей Васух этой, и для их геров всех, чтобы они были погребены, Васух и дочери ее, упомянутые выше, и геры их все в мавзолее этом.
– Кто такие геры? – тихо спросил Лыков у сидящей рядом Лидии.
– Предположительно так называли неполноправных поселенцев, находившихся в зависимости от своих патронов, нечто вроде римских клиентов. Впрочем, это только гипотеза, возможно, геры были некой разновидностью слуг – не свободные граждане, но положением выше рабов.
– Но тот же термин мог относиться и к сооружениям, имевшим иное назначение – культовое, – выдвинул неожиданную гипотезу Стас. – Ведь у набатеев, например, душа и надгробный памятник обозначались одним словом – нефеш. Почему нельзя предположить, что мавзолеем они именовали не только родовое место погребения, но и родовое место молитвы, например?
– Причем, не исключено, что так назывались строения не всюду, а только в культовых центрах, каким была Петра, – подал реплику Игорь. – Тогда противоречие снимается.
Кассим с сомнением покачал головой:
–  Не думаю. Для этого употреблялось другое слово – масгида. Оно так и переводится – место для молитвы.
– Нет-нет, вы не поняли, – раскрасневшийся Воронцов даже встал, стараясь лучше донести свою мысль. – Масгида – это общественное заведение: храм, святилище, посвященное какому-то божеству, где ему приносят жертвы и тому подобное. А мы говорим о постройках, принадлежащих частным лицам, одной семье или роду, как бы о частных молельных домах, что ли. Мы, конечно, недостаточно знаем культ набатеев, но, мне кажется, есть один нюанс, который подтверждает мою идею. Я говорю об этих загадочных усеченных пирамидах, которые мы называем обелисками, – символ души, устремленной в небо. Я считаю ошибкой считать сооружения, над которыми воздвигали такие обелиски, местами для погребения. По моему глубокому убеждению, эти ритуальные памятники венчали собой вовсе не погребальные камеры, а родовые молельни или даже жилые дома. А нефеш, возможно, являлся стелой в память умерших предков данного рода. Кстати, памятники, которые мы воздвигаем известным людям, тоже ведь в каком-то смысле надгробия, хотя тел там нет. Может быть, эта наша традиция – отголосок какого-то языческого верования…
– Ну и ну!
– Браво, Стас!   
– Вот это идея!
Захмелевшие археологи зашумели. Кто-то встал с места, пытаясь обнять руководителя экспедиции, кто-то тянулся к нему с бокалом.
Невнятный сумбур голосов прорезал сухой четкий голос иракского профессора:
– Простите, это слишком фантастическая версия. Языческие культы изучены достаточно хорошо. Ни у одного народа нет ничего подобного.
– И тогда решается загадка назначения Петры, – Воронцов, продолжая свою мысль, возвысил голос, стараясь перекрыть поднявшийся гам, – которую ваша точка зрения никак не объясняет.
– Что вы имеете в виду?
– Большое количество объектов общественного назначения – бассейны, термы, фонтаны, кроме того, обнаружены следы садов и парков. А сложнейшая система водоснабжения? Непонятно, зачем, например, три водопровода.
– Как зачем? Для страховки от разрушения природой или врагами...
– Но ведь, по-вашему, здесь находились только погребальные сооружения, – прервал его разгорячившийся Стас.
– Конечно, но здесь проходили религиозные обряды, приносили жертвы богам. Я не отрицаю, что в городе были жители. Возможно, жреческая община находилась в нем постоянно.
– Такое количество воды жрецам не нужно. Если же мы согласимся с тем, что это был город для живых, все становится на свои места. Тогда понятно, зачем несколько водопроводов: по двум самотеком шла вода для хозяйственных нужд, третий, выстроенный как система сообщающихся сосудов, доставлял чистую воду для питья. Тогда объясняется большое количество цистерн по всему городу – для сбора дождевой воды. Наконец, получает смысл наличие театра, бань, фонтанов, бассейнов, парков и садов. В городе мертвых все это лишнее.
– Но твоя оригинальная теория, Стас, не учитывает того факта, что б;льшая часть зданий – все-таки святилища, – возразил Пьер.
– Не вижу противоречия. Это мог быть одновременно жилой город и сакральный центр. 
– Я согласен с вами, что город представлял собой культовый и общественный центр, – снова подал реплику Кассим. – Но настаиваю, что он также являлся одним из пяти погребальных комплексов Набатеи. 
– Но там же были и постоянные жители, – вставил Марков, – насчитывают до двадцати-тридцати тысяч.
Халмани с негодованием замахал руками:
– Что вы?! Это выдумки журналистов. Серьезные ученые считают – не больше двух тысяч. И то при условии, что в каждой комнате жили по десять человек. Ведь помещений, которые можно считать жилыми, очень мало.
– Если принять гипотезу Стаса, их окажется в разы больше, – задумчиво сказала Лидия. – Кстати, никто не упомянул еще один аргумент в пользу того, что Петра не являлась городом-кладбищем. Не принято погребать умерших рядом с жилыми домами.
– Почему же? В Уре мы находили захоронения непосредственно на территории домов, – парировал Кассим. – Да и в соседней Иудее, как показали раскопки, в древности существовал обычай хоронить умерших непосредственно в домах.
– Вы приводите слишком отдаленный временной отрезок, – вновь заговорил руководитель экспедиции. – В той же Иудее с четвертого тысячелетия до нашей эры этот обряд изменился. Сначала делалось временное погребение, возможно, тело находилось в пещере, затем кости собирали в специальный глиняный сосуд – оссуарий и захоранивали вне жилища. А набатеи появились в этих местах гораздо позже: какую бы из предполагаемых датировок мы не взяли – седьмой или шестой век до нашей эры, в любом случае это первое тысячелетие. В этот период погребальные комплексы повсеместно было принято размещать уже вне места обитания живых. Кроме того, одно дело похоронить родственника в особом дворе дома, и совсем другое – рядом с баней или бассейном. Такое не сообразно ни с какой логикой. Притом версия города мертвых противоречит известной фразе Страбона, – Стас предъявил главный козырь. – Вспомните, в шестнадцатой главе своей «Географии» он говорит, что набатеи относятся к своим умершим как к мусору.
–  Он выражается даже посильнее, – со смешком подхватил Игорь, – как к куче дерьма.
 – Неужели он так написал? – поразился Лыков. – Что-то я не помню. Правда, я читал довольно давно.
– Да, Страбон действительно выразился именно таким образом. И этому факту до сих пор не найдено объяснения, – признал Халмани.
Амир Кассим поправил очки:
– Он мог ошибаться. Нельзя же так наивно верить всему, сказанному в древних источниках. Страбон, рассказывающий о своих впечатлениях, был чужеземным путешественником. Возможно, он был свидетелем, как хоронили какого-то бедняка или даже раба на общественном кладбище возле городской стены, которая обычно являлась местом свалки отбросов и мусора, и посчитал это традицией набатеев.
– Минуточку, – Воронцов поднял вверх указательный палец. – Дословно высказывание Страбона звучит так: «Мертвые тела они считают навозом, поэтому погребают даже царей у навозных куч».
– Не похоже, чтобы Страбон здесь ошибался, – тихим голосом вставил Сироткин. – Большинство сведений об Аравии он, как известно, получил от своего друга философа Афинодора, который жил в Петре. Так что по идее они должны быть достоверными.
– Но это же невозможно! – воскликнул Кассим. – С чего бы набатеям так непочтительно относиться к своим мертвым?
– Возможно, набатеи догадывались, что душа важнее тела, поэтому воздавали почести душе, строя памятники, и мало заботились о мертвых телах, – задумчиво проговорила до того молчавшая Дина.
Иссе Халмани покачал головой и примирительно сказал, как бы подводя итог:
– Мы можем спорить до бесконечности, но ни к чему не придем. Ни у кого из нас нет достаточного количества аргументов, чтобы подтвердить свои гипотезы.
– Остается одно – копать дальше, – смеясь, воскликнул Пьер.
– Ну разумеется, окончательно наш спор можно будет разрешить лишь по результатам раскопок. Возможно, ваших.
Лыков, пользуясь передышкой, потихоньку покинул компанию и вышел на улицу. Он был несколько утомлен ученым разговором профессиональных археологов. Возле входа в ресторан стояли Рамиз и Корман, тоже вышедшие передохнуть и покурить. Вскоре к ним присоединился Игорь.
– Ну что, голова кругом пошла? – усмехнулся он.
– Да, честно говоря, подустал, – признался Сергей.
– Это еще что. Ты бы послушал, какие баталии бывают, когда наши профессора всерьез спорят! Только пух и перья летят!
– Ничего себе, всерьез! А сейчас они что же, шутки шутят?
– Сейчас они общаются на мягких лапах, дипломатично, – поддержал Маркова Шурик. – Да и тема не та.
– Не понял.
– О Петре так мало подтвержденных данных, что научная дискуссия по сути невозможна, – пояснил Игорь. – Каждый волен выдвигать любые гипотезы, но они ничем не лучше догадок дилетантов, так же основаны на песке.
– Неужели по этому вопросу нет общепринятой точки зрения? – поинтересовался Лыков.
Марков пожал плечами:
– Общепринятой нет. По моим ощущениям, большинство специалистов считает, что Петра была все-таки обитаемым городом.
– А твоя личная версия?
– Мне кажется, поскольку набатеи изначально были кочевниками, логично предположить, что значительная часть населения кочевниками и осталась. Значит, они должны были жить вне стен города – в шатрах, пасли свои стада верблюдов и овец, или в маленьких поселках, таких как Вади-Муса. Дома в этих поселениях строились из сложенных камней, поэтому они не сохранились. А в Петру народ собирался на религиозные праздники и официальные мероприятия, если признать, что там была резиденция царя.
– Что ж, неплохо, – одобрил Сергей.
Он выпил немного лишку, и думать о серьезном не хотелось. К счастью, к тому времени как он вернулся за стол, общая беседа распалась. Не в последнюю очередь под влиянием выпитого (на столе имелось как вино, так и более крепкие напитки) застолье разделилось на группки, толкующие о разном. Историк взглянул на часы – было уже десять минут девятого. А в половине девятого планировалось всей компанией отправиться на вечернее представление «Ночная Петра», билеты на которое тоже были взяты заранее.
В этот момент он услышал слабый голос приятеля:
– Сергей… Ты не мог бы?..
Лыков обернулся к сидящему рядом Игорю и едва не вскрикнул: у того был вид человека, который вот-вот упадет в обморок. Он как-то странно скособочился на стуле, его тряс озноб, побледневшее лицо и руки покрылись «гусиной кожей».
– Игорь, что с тобой?! – в тревоге склонился к нему Сергей.
– Воды…
– Это приступ малярии, – сухо сказал тут же оказавшийся рядом Бусыгин. – К сожалению, у меня с собой ничего нет. Я отвезу его на базу.
– Да-да, Эдик, – Воронцов с благодарностью посмотрел на доктора. – Позаботься о нем. 
– Я провожу и побуду с ним, – решительно сказал Лыков, принимая из ослабевших рук Игоря стакан.
Но тот отрицательно покачал головой:
– Нет, друзья мои, не волнуйтесь, мне уже лучше. Халим отвезет меня. Оставайся здесь, Сергей. И ты, Эдик. Хинин я сам приму, – он печально усмехнулся. – Не первый же раз.
– Ну что ты, Игорь, как можно? – возразил Сергей. – Я поеду с тобой.
– Ни за что, – упрямо продолжал твердить Марков.
Как его ни уговаривали, он все-таки настоял на своем. В итоге его осторожно усадили в повозку Халима, дежурившего на всякий случай рядом с рестораном, и отправили домой. Лыков с беспокойством смотрел, как старенький драндулет подпрыгивает на камнях мостовой, пока его зеленая крыша не скрылась в темноте.
– Чего вы хмуритесь? – спросил его подошедший неслышно Бусыгин.
– Чувствую, что должен был поехать с ним, – ответил Сергей. – Не следовало отпускать Игоря одного.
– Ничего, до базы рукой подать.
– А лекарство? Вдруг он не найдет?
Доктор успокаивающе похлопал его по руке:
– Хинин есть у него в комнате. А утром я дам ему хлорохин, хотя…
– Что?
– В прошлом месяце, когда у Игоря тоже был приступ, он наотрез отказался принимать этот препарат.
– Почему?
Бусыгин пожал плечами:
– Сказал, что предпочитает хинин, который прописал ему врач в России. Вроде бы он ему помогает лучше.
– Как? Игорь заболел малярией еще в России? Не понимаю, – Лыков в недоумении потер лоб.
Доктор хотел что-то сказать, но его опередила Дина.
– После первого приступа Игорь рассказал нам, что подцепил малярию в июне, когда ездил в Египет. Мы работаем в Петре до последних чисел мая, потом делаем перерыв на три месяца, летом здесь слишком жарко, и снова собираемся в сентябре, – пояснила она.
– А когда же Игорь был в Египте? – растерянно спросил Сергей. – И как он там оказался? Мне он ничего не говорил.
– После окончания прошлого сезона он, перед тем как вернуться в Россию, ездил на три дня в долину Луксор, – снова пустилась рассказывать Дина. – Там в прошлом году испанские археологи обнаружили неразграбленную погребальную камеру, стены и потолок которой расписаны рисунками и выдержками из «Книги мертвых». Игорь сказал, что хочет взглянуть. Заодно Стас попросил его передать какие-то книги руководителю Высшего совета Египта по древностям. Ну вот, а когда он приехал домой, тут-то, говорит, и начался приступ. А потом был еще один в октябре, уже здесь. Мы испугались, но Эдик сказал, ничего страшного…
Бусыгин кивнул:
– Похоже у него не тропическая малярия, а трехдневная, хотя симптомы не очень выражены, – помолчав, он пояснил. – Вероятно, атипичная форма. При трехдневной малярии это частое явление.
Их разговор прервал вышедший из ресторана Воронцов, за которым нестройными рядами тянулись остальные участники застолья.
– Думаю, пора, – заявил профессор, взглянув на часы. – До начала десять минут.
И вся компания, весело переговариваясь, неторопливо направилась к каньону. Лыков был поражен, насколько ночная Петра отличалась от своего дневного облика. Хотя в темноте было не разглядеть разнообразных оттенков песчаника, зато Сик, освещенный множеством свеч, на всем пути расставленных по обеим сторонам дороги, производил какое-то неправдоподобное впечатление. Дрожащие блики от огня свеч и факелов в руках бедуинов, падая на уходящие в высоту темные скалы, метались, словно в ритуальном танце. Над головой виднелась узкая полоска неба, усыпанного крупными звездами, со всех сторон раздавался многократно усиленный эхом смутный гул голосов. В этом медленном движении вдоль огненной реки меж уходящими в небо черными громадами настоящее вдруг как-то незаметно исчезло, и Сергей всем своим существом ощутил невыразимое словами погружение в поток времени, уносящий его на много столетий назад. На «Ночную Петру» собралось довольно много туристов, и экскурсионная кавалькада растянулась едва не на всю длину ущелья. Сначала члены экспедиции держались вместе, но к моменту, когда каньон наконец кончился и показалась площадь перед Аль-Хазне, также освещенная сотнями свеч, Лыков потерял из виду большинство знакомых лиц. Сам он примкнул к группке, состоящей из Стаса, гостей-иракцев и Лидии. На площади началось обещанное представление, заключавшееся в бедуинской игре на флейте и рассказе экскурсовода об истории Петры. Он начал с того момента, когда в седьмом или в начале шестого века до нашей эры земли Эдома не то завоевало, не то мирно заселило племя кочевников-набатеев.
– Постепенно ими было создано сильное государство, столицей которого стала Петра, – звучный голос иорданского гида гулко разносился по обширному пространству, заполненному людьми, и, уходя ввысь, терялся среди тонущих во мраке капителей колонн Аль-Хазне. – В этом скальном городе набатеи жили, принимали караваны, привозившие товары из Индии и Китая, здесь цари Набатеи проводили многолюдные ярмарки и устраивали торжества в честь своих богов.

Глава 10. Покушение

;;;;; ;;;;;;;
Внезапно нежные звуки флейты сменились громом литавр. Под их бравурный перезвон и тревожную барабанную дробь из правого параскения медленно вышла процессия жрецов, одетых в белоснежные мантии. Они несли на плечах носилки, на которых под балдахином помещался большой куб из плотной черной материи, обернутый в основании золотой парчой, символизирующий бетэль Душары.
Изображение бога осторожно поставили в центре круглой орхестры, и главный жрец в наступившей тишине торжественно возгласил:
 – Приветствуем тебя, о Душара, владыка мира, родившийся сегодня от Хаабу.
Одетые в белое фигуры пали ниц перед верховным божеством Набатеи. Вновь мягко запели флейты и кифары.
–  Да будет Душара, покровитель этой горной страны, милостив к своим рабам…
Длившееся более двух часов священное действо подходило к концу. Иллута, стоявший у входа в левый параскений, ожидая условного знака, с облегчением вздохнул и окинул взглядом переполненный театр.
– Тысячи четыре, не меньше, – навскидку определил он количество зрителей. – Да, гостей в этом году значительно больше, чем обычно. Интересно…
–  Да ниспошлет Набатейскому царству мир тот, кто отделяет ночь от дня, – напевно продолжал Цийу заключительную речь. – В двадцать пятый день месяца кислев тридцать пятого года господина нашего Раббэля, который возродил и спас свой народ…
Но Иллута уже не слышал патетических восклицаний главного жреца. Его шеф – друг царя Саллай, сидевший в первом ряду рядом с Раббэлем, обернулся в его сторону и едва заметно кивнул. Это был сигнал к действию. Иллута в ответ склонил голову и быстро юркнул внутрь параскения. Длинная узкая комната, предназначенная для переодевания актеров и хранения декораций, была завалена брошенным как попало реквизитом, использованным во время представления, сценическими масками и костюмами. Посреди этого хаоса сидели и лежали усталые актеры, отыгравшие свои партии. Одни вполголоса делились впечатлениями, другие старательно стирали грим с лица или переодевались в повседневную одежду. Иллута, ловко лавируя между людьми и предметами, протиснулся к задней стене, возле которой у переносного трехногого столика стоял высокий худощавый человек. Налив воды из пузатого глиняного кувшина, он поднес кружку к губам и, повернувшись, встретился взглядом с агентом Саллая.
– Пора, Сарут, – тихо сказал Иллута.
Актер молча кивнул и, залпом опорожнив кружку, направился к двери, ведущей в помещение скены. В это время под оглушительные звуки труб и тамбуринов священное действо завершилось, зрители зашумели и начали покидать театральные ряды. Царь, окруженный многочисленной свитой, широким проходом между левым параскением и боковой стеной зрительного зала вышел через арку на центральную улицу. Здесь его уже ожидала жреческая община. Главный жрец Цийу, успевший сменить белую мантию на расшитый золотом парчовый наряд, почтительно передал государю изящной работы золотой жезл с изображением орла – неизменный атрибут главного бога Набатеи и символ царской власти. Сопровождающие Раббэля стратеги, высшие военные руководители, и правители областей Набатейского царства гиппархи неторопливо заняли свои места в колонне, и длинная процессия торжественно тронулась к святилищу Душары, где все было готово для традиционного обряда жертвоприношения. На площади перед храмом уже толпился народ, отделенный длинным канатом от территории возле жертвенника, предназначенной для участников церемонии. Среди собравшихся поглазеть на обряд с участием царя Иллута наметанным глазом выделил нескольких римлян, особо отметив, что один из них, недавно приехавший в город под именем Секст Фабриций Курсор, был одет как типичный набатейский ремесленник. Он нахмурился и, подозвав своего сотрудника, худенького шустрого паренька, шепотом дал ему короткое распоряжение. Тот скосил глаза на волнующуюся толпу и, отступив от шефа, мгновенно растворился среди горожан. А Иллута продолжил наблюдение. Сама церемония, виденная им сотни раз, его мало интересовала, поэтому, когда царь в сопровождении жрецов и придворных проследовал в наос – сакральное место, где стоял бетэль Душары, он остался на площади, постаравшись по своему обыкновению смешаться с любопытствующей публикой, и внимательно вслушивался в разговоры окружающих.
– Как тебе, нравится?
– Величественное зрелище, что и говорить!
– Не понимаю, почему государь так бедно одет?
– Где бедно?! Что ты мелешь?
– Ну как же! Жрецы в золотой парче, а господин наш Раббэль в такой же белой рубашке, какую носят все придворные.
– А роскошный пурпурный плащ?! Знаешь, сколько стоит такая материя?
– И заметь, пурпурную оторочку на переднике имеет право носить только царь.
– Все равно, хочется видеть государя в золоте, драгоценностях.
– Глупости, что он – женщина?
– По моему мнению, даже очень хорошо, что наш государь скромен в одежде и не подражает иноземцам. Был я в прошлом году на одном из островов Великого моря. Вы не представляете, как смешно одевается знать у тамошних обитателей. Взять хоть правителя народа кефа, ну и наряд! Юбка желтая, одна половина туники темно-фиолетовая, другая – ярко-красная, на пелерине сиреневые кружки нашиты. Что твой зимородок!
– Постойте, а куда это уходит Саллай? Он, что, не будет участвовать в пиршестве?
Действительно, в проеме распахнутых настежь дверей храма, обрамленных колоннадой, показалась узнаваемая фигура друга царя в праздничном одеянии. Закинув за плечо полу тонкого алого плаща, он с озабоченным видом сбежал вниз по ступенькам и решительно зашагал в сторону мостовой, справа огибающей святилище. За ним торопливо проследовали двое слуг, к которым на выходе с площади бесшумно присоединился Иллута. Царский советник с сопровождающими сел в поданную повозку, и экипаж направился в северную часть города. Достигнув святилища Ободы, все кроме Иллуты поднялись по длинной лестнице и вошли внутрь. Агент Саллая ожидал внизу, присев на нижнюю ступеньку и бросая вокруг острые взгляды.
Тем временем обряд жертвоприношения закончился, и царский кортеж, за которым на почтительном расстоянии следовали собравшиеся горожане, медленно двинулся в обратном направлении. Впрочем, идти было недалеко. Сразу за комплексом терм на квадратной площади, обрамленной тройными колоннами, капители которых венчали искусно вырезанные слоновьи головы, располагался Большой дом – так называлось в Рекеме здание, предназначенное для заседаний народного собрания. Здесь расторопные дворцовые рабы уже все приготовили для общего пиршества, по обычаю ежегодно устраиваемого царем в заключительный день празднеств в честь рождения верховного божества Набатеи. Столы для знати и почетных горожан были накрыты в залах верхних ярусов, куда вели две боковые лестницы. Простой люд пировал в помещениях первого и нижних этажей и во дворе, где были накрыты столы. Посуда для гостей разного сорта тоже сильно отличалась: перед приближенными царя стояли дорогостоящие металлические и финикийские стеклянные сосуды для вина и сикера, от огня многочисленных светильников загорались яркие блики на гранях серебряных и золотых кубков и чаш, тускло отливали светом днища медных и бронзовых подносов. Простолюдинам же предлагалось довольствоваться грубоватой глиняной посудой. Угощенье, впрочем, для всех предлагалось одинаковое. Столы были уставлены кувшинами с красным виноградным вином и блюдами с овечьим и козьим сыром, зеленью, овощами, смоквами, финиками, цитрусовыми и виноградом. Круглые корзины доверху наполняли ячменные лепешки из пресного теста и зерновой хлеб из Египта. Рабы на огромных подносах разносили горячее мясо, уже разрезанное на порции, – жареное на вертеле и тушеное в раскаленных закрытых ямах. В специальных керамических горшках подавалась мясная похлебка. Слух царских гостей услаждали придворные музыканты, наигрывающие на флейтах и кифарах легкие задорные мелодии.
 Веселье было в самом разгаре, когда Саллай, сидевший по правую руку царя, заметил у входа в зал возле колонн, украшенных рельефами с гирляндами цветущих вьюнков, знакомую коренастую фигуру в коричневом бурнусе, особенно выделявшемся на фоне светлых одеяний гостей. Вошедший с темной улицы Иллута, щурясь от огня многочисленных светильников, растерянно озирался по сторонам, с любопытством рассматривая пирующих, уже изрядно захмелевших. Саллай бросил на него призывный взгляд, но Иллута его не заметил, заглядевшись на изумительной красоты потолок. Полюбоваться было чем: по углам высокий потолок зала был отделан замысловатой лепниной с позолотой, оштукатуренную поверхность покрывала нежных расцветок роспись, изображавшая аистов, ибисов и вальдшнепов среди изящно переплетающихся виноградных лоз. Друг царя, извинившись перед сидящим рядом стратегом Абишу, который с восторгом старого вояки рассказывал ему какую-то маловразумительную историю из своего походного опыта, поднялся и бесшумно подошел к агенту.
– Ну что? – тихо спросил он.
Иллута поднял на него глаза и, виновато вздохнув, понуро опустил голову:
– Мы не смогли его взять.
Царский советник нахмурился, бросил небрежный взгляд на суетящихся неподалеку рабов, прислуживающих за трапезой, и коротко бросил:
– Здесь слишком людно, выйдем.
Они вышли в длинный коридор, как и комнаты, поражающий отделкой. Стенная штукатурка нежной голубовато-зеленой расцветки выгодно оттеняла композиции стуковых рельефов, которые в мерцающем огне настенных светильников, казалось, двигаются, словно живые.
Убедившись, что коридор пуст, Саллай повернулся к своему агенту и строго приказал:
– Рассказывай подробно.
Иллута, волнуясь, вытер лоб полотняной салфеткой, и начал:
– Сначала все шло по плану. Как и было задумано, по вашему сигналу я провел Сарута в храм Душары, где он загримировался и переоделся в вашу одежду. Когда обряд жертвоприношения закончился, он вместо вас направился к святилищу Ободы. Уверен, никто не заметил подмены. Сопровождая вашего двойника, я заметил, что за нами неотступно следует один подозрительный тип, на которого я еще раньше обратил внимание.
– Чем он вызвал твои подозрения?
– Я считаю своей обязанностью знать в лицо всех римских граждан, появляющихся в городе. Так вот, этот человек был одет как наш ремесленник, но я-то знал, что он римлянин, недавно приехавший в Рекем.
– Имя?
– Секст Фабриций Курсор.
– Продолжай.
– Когда Сарут вошел в святилище, я остался внизу у лестницы. Переодетый римлянин тоже ждал, притаившись на южной стороне площади за колоннами. Конечно, он хорошо спрятался, но я прекрасно видел своего человека, которого отправил следить за ним. Фарван подал мне знак, что наш подопечный здесь.
– Умно, – Саллай одобрительно кивнул головой.
– Благодарю, господин мой. Затем актер спустился и, как было условлено, пошел той дорогой, какой вы всегда ходите к своей резиденции. Огибающая святилище тропинка, как вы помните, проходит мимо большой цистерны для воды. Здесь-то злодеи и устроили засаду.
– Ну-ну, рассказывай.
– К этому времени уже порядочно стемнело, и я потерял из виду Фарвана. Но, когда, следуя за актером на расстоянии семи локтей, как принято при дворе, мы с вашими слугами приблизились к повороту, вдруг услышали осторожный свист и затем крик дозорного. Честно говоря, я бы не обратил внимания, но сразу за этим раздался сигнал Фарвана – короткая трель пастушеской свирели. Так мы подаем друг другу знак тревоги в темноте, если нельзя зажигать огонь. Это означало, что кричал римлянин. Я отдал приказ вашим клевретам, и мы пустились бегом. За поворотом возле цистерны мы застали потасовку: Сарут с каким-то человеком катались по земле, сцепившись в смертельной схватке. Того в темноте было не разглядеть, лишь в руке мелькало лезвие ножа. Мы кинулись на помощь: я на ходу снял плащ и накинул его на голову нападавшего. Он взвыл и завертелся, пытаясь сбросить опутавшую его материю. Я стал снимать с пояса шнур, чтобы связать пленника, а ваши слуги в это время помогали встать актеру. Вот тут-то мы и сплоховали. Пока я возился с веревкой, убийце удалось освободиться, и он, прыгнув, как кошка, сиганул за цистерну. Мы тут же бросились в погоню, но, увы… – Иллута потерянно развел руками, – поздно. Он исчез, словно растворился в темноте. Я кликнул подмогу, но, сколько мы со стражниками потом ни искали, вооружившись факелами, все без толку. Прочесали весь квартал…
Царский советник раздраженно передернул плечами:
– Это смешно и глупо, надеяться, что убийца будет дожидаться, пока вы его отыщете. Он давно смылся. Ты же сам знаешь, между скалами полно тропинок, по которым можно быстро попасть в другую часть города.
– Верно, господин мой, но, откровенно говоря, у меня была надежда, что этот человек заблудится. Думаю, он чужой здесь, а незнакомцы с трудом ориентируются в нашем скальном городе.
Саллай насмешливо фыркнул:
– Неужели ты думаешь, что его не натаскали? Он действовал не наобум, а по четкому плану, который придумал кто-то весьма умный. Но ты не сказал, что второй шпион? Вы схватили его?
– Нет.
– Почему?! Ведь твой человек висел у него на хвосте.
Иллута смутился:
– Видите ли, я подумал: пусть лучше останется на свободе. Он же не знает, что за ним следят, а нам это дает возможность контролировать дальнейшие действия заговорщиков. Ведь, поскольку покушение на вас не удалось, они… э-э… думаю, предпримут новую попытку.
– Это уж непременно, – мрачно согласился Саллай. – Ну что ж, ты прав, так будет лучше. Кстати, Сарут в порядке?
– Да, весь в ссадинах и синяках, но не ранен. У него мгновенная реакция, актерская выучка. К тому же он был начеку, так что нападение не оказалось для него неожиданным, на что, видимо, рассчитывал убийца.
Тут дверь распахнулась и в коридор стремительно выскочил невысокий подросток, на белой рубашке которого красовалась пара голубых крыльев – знак богини Ал-Кутбы, покровительницы вестников. Покрутив головой, он увидел в конце коридора беседующих и, подбежав к ним, поклонился ,как положено по дворцовому этикету.
– Чего тебе, Патмон? – спросил Саллай придворного посыльного.
– Государь просит друга царя Саллая к себе.
– Хорошо, иду, – царский советник обернулся к своему собеседнику. – Ты ступай тоже отдохни, присоединяйся к гостям. Да, и… Сарут здесь?
– Нет, господин мой, он остался…
– Пошли за ним. Когда народ разойдется, ждите меня в угловой комнате нижнего яруса. Решим, как действовать дальше, – Саллай кивком отпустил агента и поспешил вернуться в зал.
Подойдя к золоченому креслу, на котором, опустив голову, в задумчивости сидел царь, он негромко проговорил:
– Вы звали меня, господин мой.
Раббэль поднял глаза на своего советника и жестом указал ему на кресло. Саллай сел рядом с царем. Тот по-прежнему молчал.
– Я вижу, вы чем-то обеспокоены, – осторожно подал реплику Саллай.
Царь вздохнул:
– Да. Мой сын… Ему необходимо вернуться. Ты понимаешь.
Саллай грустно покачал головой. Он был одним из немногих, посвященных в тщательно скрываемый секрет царской семьи – крайне неприязненного отношения Ободы, сына Раббэля от первого брака, к нынешней супруге государя. Первая жена Раббэля царица Гамилат, долгие годы страдавшая болезнью сердца, умерла три года назад. Царь очень горевал о ней, но в прошлом году во время праздника урожая правитель Авдата Илкан впервые представил ко двору свою дочь, невысокую хрупкую девушку с длинными пушистыми волосами, заплетенными в замысловатую прическу. Ама сразу привлекла внимание мужской половины высшего общества, пленяя не столько даже своей редкой красотой, сколько робкой грацией движений и доверчивым взглядом бездонных черных глаз. Неожиданно для всех и для самого себя царь влюбился в эту очаровательную девушку и женился на ней. Брак сорокапятилетнего Раббэля с юной красавицей, не принадлежащей к правящей династии, вызвал смущение и глухой ропот среди ближайшего окружения царя. Это было грубым нарушением правил. По традиции, неукоснительно соблюдавшейся на протяжении всей истории Набатеи, овдовев, царь должен был взять в жены вторую из своих сводных сестер. Отец Раббэля Малх II от первой жены Хулду имел двух дочерей – старшую Гамилат и младшую Хагру. На Гамилат Раббэль согласно традиции женился, едва вступив в совершеннолетие и приняв от матери бразды правления государством. Вторая сестра Хагру, по обычаю также носившая титул царицы, до сих пор жила в Рекеме и была неизменной участницей всех официальных мероприятий, проходивших при дворе. После своей вторичной женитьбы Раббэль, всегда хорошо относившийся к сестре, желая загладить нанесенную ей обиду, приказал отчеканить партию бронзовых монет, где Хагру изображена рядом с ним, и подарил ей одно из самых красивых зданий города. Расположенный в центре Рекема особняк по величине и необычайно изящному архитектурному решению вполне мог соперничать с царским дворцом. Пятиэтажный дом был высечен в скале за исключением верхних ярусов, выложенных из камня. Фасад первого этажа состоял из чередующихся полукруглых и треугольных фронтонов, а начиная со второго – из ряда полуколонн, по мере возвышения все убыстряющих темп за счет увеличения частоты. Это был роскошный подарок, и Хагру казалась довольной, однако в ее общении с царственным братом появилась некоторая скованность. Со стороны общины Раббэль, бросивший дерзкий вызов вековым устоям, поначалу тоже встретил неудовольствие, но постепенно недоброжелательные смешки и сплетни в народе стихли. Ама несмотря на свою молодость – ей едва минуло двадцать – повела себя весьма умно. Она держалась очень скромно, сопровождая царя во время официальных церемоний, всегда оставалась на втором плане. Одевалась со вкусом, но не броско и не в пример женам придворных не злоупотребляла драгоценностями. Единственным человеком, чьего расположения юной царице так и не удалось добиться, был сын Раббэля. Обода, которому тогда исполнилось семнадцать лет, встретил мачеху откровенно враждебно. Ама, видя, как тяжело царь переносит отчуждение сына, тактично пыталась наладить отношения, но в ответ встречала лишь холодное презрение. В конце концов Раббэль принял решение, давшееся ему нелегко: уступил давнишней просьбе сына и отпустил его в Дамаск, где он стал учеником известного эллинско-египетского философа Афрания. Но за прошедшие полгода политическая обстановка в регионе так накалилась, что царевичу больше невозможно было оставаться на территории римской провинции.
Саллай, хорошо понимая опасения царя и сложность ситуации, сейчас сочувственно внимал запинающейся речи своего господина. Раббэль, казалось, с трудом подбирает слова.
– Обода должен вернуться немедленно, иначе никак нельзя, – медленно говорил царь, хмуря брови. – Хотя он живет в Дамаске под чужим именем, риск слишком велик. Римляне коварны. Кто-то может донести, и мой сын станет заложником в их руках. К тому же я ожидаю удара в любой момент, а как только начнутся военные действия, дороги будут перекрыты.
– Вы совершенно правы, господин мой.
– Так вот, я поручаю тебе это ответственное дело. Завтра же ты тайно отправишься в Дамаск.
– Но…
– Без возражений!
– Слушаюсь, господин мой, – Саллай деликатно кашлянул и, чуть помолчав, мягко проговорил. – Я только хотел сказать, что мне очень тяжело оставить вас в такой момент, когда римские агенты готовятся к покушению на вашу жизнь. Я ведь докладывал вам…
Раббэль поднял глаза на своего советника и твердо сказал:
– Знаю. И все-таки поручаю именно тебе привезти моего сына. Он верит тебе и уважает твое мнение. Я хочу, чтобы ты поговорил с ним, убедил его вести себя… иначе. Со мной ничего не случится, не тревожься, охраны у меня больше чем достаточно. Это же ненадолго. До Дамаска всего четыре дня пути, столько же обратно, да в городе ты пробудешь день, максимум два. Думаю, я смогу продержаться до твоего возвращения, – царь через силу улыбнулся.
Саллай покорно склонил голову.
–  Воля ваша, господин мой. Но с вашего позволения Иллута будет при вас неотлучно на все время моего отсутствия, – он вопросительно посмотрел на государя.
Тот пожал плечами:
– Делай как знаешь, я не возражаю.
– Благодарю. Полагаю, мне следует выехать на рассвете, поэтому прошу позволения покинуть вас, чтобы все подготовить.
– Иди.
Саллай поклонился и стремительно вышел в коридор. По привычке внимательно оглядевшись по сторонам, он спустился по боковой лестнице на первый ярус и заглянул в зал, откуда раздавались звуки кифар вперемешку с нестройным пением, смехом и невнятными речами хмельных гостей. Он слегка поморщился и вошел внутрь. Воздух внушительных размеров помещения был густо напоен ароматами жареного мяса, шафрана и белой корицы, которой набатеи имели обыкновение приправлять горячие напитки. Окинув взглядом ряды столов, вокруг которых сидели пирующие, Саллай обнаружил в дальнем углу зала своего агента и поманил его к себе. Иллута тут же встал и направился к шефу, на ходу слегка стукнув по плечу сидевшего за соседним столом Сарута. Тот обернулся и, поняв намек, тоже поднялся. Все трое прошли в конец длинного коридора и исчезли в маленькой угловой комнатке.
;;;;;

Глава 11. Убийство

Вернувшись с вечерней экскурсии, Лыков первым делом заглянул к Игорю. Тот лежал на кровати, с головой закутавшись в одеяло.
Услышав скрип двери, он приоткрыл глаза и слабым голосом произнес:
– А, это ты.
– Ну что, как самочувствие?
– Ничего, только все еще знобит, – грустно ответил Марков.
– Погоди. Я сейчас принесу тебе плед.
– Да не надо.
Сергей, не слушая, кинулся в свою комнату, стащил с кровати мохнатый шерстяной плед и укутал им Игоря поверх одеяла:
– Ну вот, теперь будет потеплее.
– Угу, спасибо. Как экскурсия, понравилась?
– Впечатление очень необычное. Но, думаю, тебе сейчас не до того. Потом расскажу. Ты постарайся уснуть, во сне все болезни легче проходят.
–  Да уж. Надеюсь, завтра буду в порядке. Эта гадость обычно держится не больше суток.
– И как это тебя угораздило подхватить малярию? – Сергей сочувственно покачал головой и отправился к себе.
Выходя в коридор, он чуть не столкнулся с Фейсалом, который, низко нагнув голову, быстро шел со стороны ванной.
– Спокойной ночи, – вежливо сказал историк, скрывая раздражение, которое в последнее время стал испытывать при виде охранника.
Тот смерил его холодным взглядом и, ответив легким поклоном, молча проследовал дальше. Заходя к себе, Лыков краем глаза увидел, что Фейсал остановился у двери в комнату Рамиза. Он машинально отметил этот факт, хотя не придал ему особого значения, приняв за вполне естественное желание иорданцев, находящихся в чужеродной среде, порой перекинуться словечком наедине. Сергей очень устал за этот насыщенный событиями и впечатлениями день, поэтому сразу улегся в постель и мгновенно заснул.

;;;;; ;;;;;;;
– Что прикажете, госпожа моя? – высокая аккуратно одетая служанка, бледная кожа которой выдавала ее северное происхождение, заботливо склонилась к роскошному ложу из ливанского кедра, на котором, опершись на подлокотник из слоновой кости, полулежала царица.
Ама, без особого интереса читавшая роман о приключениях Йамбула в стране ароматов, отложила в сторону пергаментный свиток и, приподнявшись с бархатной подушечки, приказала рабыне:
– Одень меня, Утсия. Я хочу погулять в парке.
– Слушаюсь, госпожа моя, – служанка торопливо направилась в соседнюю комнату, где в массивном деревянном сундуке, обитом бронзовыми пластинами с литыми фигурками пантер и леопардов, хранились наряды царицы.
Ама легко спрыгнула с кровати, покрытой египетским шерстяным покрывалом, затканным узорами, и подошла к стенному серебряному зеркалу, украшенному по краям диска позолоченными изображениями крылатых львиц. Взяв со стоящего рядом круглого трехногого столика с изогнутыми ножками, оканчивающимися козьими копытцами, черепаховый гребень, она слегка поправила прическу.
– Ой, зачем же вы сами? Давайте, я! – беспокойно воскликнула рабыня, которая как раз подошла к госпоже, осторожно неся на вытянутых руках платье бежевого цвета с длинными рукавами, как и ворот, обшитыми каймой из золотой нити.
– Ничего, Утсия. Я только кое-что добавлю, – царица воткнула в завитые локонами  блестящие черные волосы изящное украшение из красных кораллов и повернулась к служанке. 
Та бережно облекла ее в длинное платье из дорогой индийской ткани, перехватив по талии широким кожаным поясом с золотыми цепочками. Довершив наряд сандалиями из красной кожи с золотыми пряжками и шафранового цвета накидкой из плотного серского шелка, супруга Раббэля в сопровождении верной Утсии покинула свою комнату. Поднявшись со второго нижнего яруса, где располагались царские спальни, наверх, она вышла из дворца с эскортом из четырех воинов придворного гарнизона и отправилась на утреннюю прогулку в городской парк. Как положено по дворцовому этикету, охранники следовали за царицей строго на расстоянии семи локтей. Ама не захотела воспользоваться экипажем и в сопровождении своей маленькой свиты неторопливо прошествовала по главной улице по направлению к центру города. Возле внушительных размеров нимфея – городского фонтана на пересечении двух рек она перешла широкий каменный мост и, миновав рынок и стоянку для верблюдов, вышла к общественному парку. Большой ухоженный парк помимо традиционных для Набатеи растений состоял из множества редких деревьев, специально привезенных из разных стран. Здесь были представлены вечнозеленый дуб, лавр, мирт и олеандр из Сирии, ливанские кедр и кипарис и даже необычный сорт магнолии из далекой Серики. К саду примыкал бассейн, окруженный колоннами, с павильоном на искусственном островке посреди этого рукотворного озера. Сразу за бассейном начинался лестничный подъем к зданию народных собраний, известному как Большой дом. Некоторое время царица бесцельно бродила по аллеям, с вежливой улыбкой отвечая на почтительные приветствия встречающихся посетителей парка, которых, впрочем, было немного в этот ранний час, затем присела на деревянную резную скамью недалеко от беседки и, о чем-то задумавшись, грустно склонила свою хорошенькую головку. Сопровождающие застыли на некотором отдалении.
 – Мир тебе, дочка, – неожиданно услышала Ама тихий проникновенный голос и, удивленно подняв глаза, обнаружила возле скамьи высокого благообразного старика с посохом в поношенной тунике и запыленном дорожном плаще.
– Как ты обращаешься к госпоже, невежа! – гневно вскричала тут же оказавшаяся рядом Утсия. – Ты что, не видишь, кто перед тобой?
– Молчи, – быстро оборвала ее Ама и, знаком запретив насторожившейся охране вмешиваться, ласково обратилась к старику. – И тебе мир, аба [1]. Откуда ты и куда держишь путь?
– Я из Иудеи, иду в Дамаск.
– Вот как. А ты не заблудился? Я, правда, не сильна в географии, но мне кажется, Рекем в противоположном направлении.
– Верно. Но я специально зашел сюда, чтобы посетить священный источник.
– Что это за священный источник? Впервые слышу. Где он?
 – Совсем недалеко от города, чуть больше трех миль. Но для вас это обычный родник.
– А, ты имеешь в виду родник со сладкой водой?
–  Для нашего народа он значит нечто большее, чем родник со сладкой водой.
– Что же? Расскажи, я любопытна.
Старик улыбнулся и погладил окладистую седую бороду:
– Понимаю. Ну что ж, это не секрет. Давным-давно, когда наши предки возвращались на родину из Египта, они долго шли по пустыне и совершенно изнемогли от жажды. И тогда вождь народа Моисей помолился Богу и ударил жезлом по скале. Из камня тотчас полилась вода. Чудо это произошло много столетий назад, а я вот только вчера напился из этого источника, который с тех пор не иссякает.
– Как интересно. Но твой путь очень далек. Не нужна ли тебе помощь?
– Благодарю за доброту, дочка, мне ничего не нужно. Мой Бог помогает мне.
– Тот самый, который извел воду из камня? Кто же это – Душара?
Путник усмехнулся в бороду:
– Ты говоришь о большом квадратном камне с выдолбленными глазами? Чем же мертвый камень может помочь живому человеку?
Молодая женщина растерянно округлила глаза:
– О, ну-у, это же дом бога. Там живет Душара.
– Никто там не живет кроме демонов.
Царица испуганно ойкнула и в смятении произнесла:
– Ты говоришь странные вещи. А кто же тогда твой Бог?
– Бог, которому поклоняюсь я и мои собраться по вере, это единственный настоящий Бог, невидимый и непостижимый, сотворивший небо и землю, звезды и солнце, и вообще все, что есть во вселенной.
 – Прости, но мне это непонятно. Если ваш Бог невидимый и непостижимый, как же вы просите Его, где приносите Ему жертвы?
– Бог Сам открывает Себя человеку, если видит в нем расположение. А нашу жертву Богу – любовь к Нему – можно приносить где угодно.
– Твоя речь страшит меня. Но у тебя такие глаза… Мне почему-то хочется думать, что ты говоришь истину.
– Я рад этому.
– Как жаль, что ты уходишь в Дамаск. Я бы хотела еще послушать о твоем Боге.
– В Рекеме есть несколько человек, которые могут рассказать тебе о Нем. 
– Пришли их ко мне.
– Приходи сюда завтра в это же время. Ераст и Клавдия будут ждать у беседки.
– Хорошо, – Ама поднялась со скамьи. – Мне пора. Прощай, аба, благодарю тебя.
– Прощай, дочка.
Старик проводил светлым взглядом направившуюся к воротам юную царицу, которая казалась особенно маленькой и хрупкой рядом с рослой рабыней. Внезапно налетел ветер, ветви деревьев закачались, и с невысокой безлистной магнолии к ногам странника упал белый душистый цветок, похожий на звезду с закругленными лучами.
;;;;;

Сергей вздрогнул и открыл глаза. Несколько секунд, еще находясь во власти сновидения, он не понимал, где находится. Историк потряс головой, освобождаясь от чар, и обвел взглядом тесное помещение. Все было на своих местах, в окно лился утренний свет, и яркие солнечные лучи падали прямо на подушку. За стеной вновь послышался приглушенный шум голосов, который, видимо, его и разбудил. Лыков быстро привел себя в порядок и вышел. Ему показалось, что звуки идут из комнаты Игоря, и он встревожился.
«Вдруг ему ночью сделалось плохо, а я дрых без задних ног, – с запоздалым раскаянием подумал он, – друг называется».
Однако, очутившись в коридоре, историк понял, что голоса доносятся из лаборатории, куда он и направился. Открыв дверь, он застал взволнованных участников экспедиции, сгрудившихся вокруг руководителя.
– Всем доброе утро, – громко сказал Сергей.
– Боюсь, оно не такое уж доброе, – пробурчал стоящий ближе всех к нему Аркадий. 
– Что случилось?
– Олег запропастился куда-то, – сердито ответил Воронцов, оборачиваясь. – Признаться, уж от кого другого, а от Сироткина я не ожидал такого легкомыслия. Всегда такой аккуратный, можно сказать педантичный, а тут не соизволил предупредить.
– Не понимаю, – Лыков растерянно оглядел сбившихся в кучу археологов.
На лицах Дины и Лидии застыла тревога, Кузя хмурился, Шурик и Пьер многозначительно переглядывались, Бусыгин невидящим взглядом смотрел куда-то в пространство.
– Олег не вернулся вчера на базу, – объяснил ситуацию Аркадий. – И до сих пор его нет. Вот, не знаем, что делать: то ли на работу отправляться, то ли…
– Что значит, не знаем? Безусловно, распорядок должен быть соблюден, – резко оборвал его Стас. – Сейчас завтрак – и все на раскоп. А мы с Фейсалом объедем знакомых в Вади-Муса. Впрочем, думаю, Олег скоро заявится. Ну, получит он у меня!
Внезапно дверь распахнулась. Все дружно повернули головы, но это оказался экспедиционный повар. Широко улыбаясь, он сообщил, что завтрак подан.
– Спасибо, Самир, – кивнул ему Воронцов и решительно махнул рукой. – Ну-ка быстро все в столовую.
Археологи гурьбой повалили в коридор. Сергей тихонько тронул за рукав проходившего мимо Кормана.
– Саша, я в недоумении. Человек пропал, а Стас, кажется, не столько тревожится, сколько возмущается.
Тот слегка усмехнулся:
– Ну конечно, Стас сердит, ведь он несет ответственность. Чужая страна все-таки.
– Но если с Олегом что-то стряслось.
– Видите ли, Сироткин наверняка остался ночевать у кого-то из знакомых: или в деревне, или, может, бедуинская семья пригласила, они народ гостеприимный. Мы почти все у них побывали. Стас не возражает, но, естественно, его надо было предупредить.
– Ах вот оно что. Тогда другое дело.
– Куда вы, Сергей? Босс же приказал всем в столовую.
– Я сейчас, только к Игорю загляну, узнаю, как он себя чувствует.
– Ведите его завтракать, он, наверное, уже оправился.
В комнате Маркова Сергей застал доктора, который с озабоченным видом измерял давление у сидящего на кровати Игоря. Тот был бледен, но выглядел значительнее лучше, чем вчера.
Увидев Лыкова, он бодро воскликнул:
– Привет, привет.
– Как ты?
– Порядок. Верно, Эдик?
Бусыгин отложил стетоскоп и начал снимать с руки больного манжету тонометра:
– Давление чуть понижено, но признаков малярии я не наблюдаю.
– А я что говорю: эта штука держится ровно сутки, – Игорь резво поднялся, но тут же покачнулся и едва не упал.
Сергей с доктором подхватили его и осторожно усадили на стул.
– Слушай-ка, может, тебе еще полежать сегодня? – нахмурился Лыков. – Мы принесем тебе завтрак сюда. Как вы думаете, Эдик?
Бусыгин пожал плечами:
– Игорь пусть сам решает. Голова кружится?
– Да нет вроде. Так, слабость немного. Но, думаю, это пройдет. А лежать мне хуже.
– Ну тогда пойдем. Мы тебе поможем, – Сергей взял Игоря под руку, с другой стороны его под локоть подхватил доктор, и они медленно направились в столовую.
По дороге историк сообщил приятелю об исчезновении Сироткина.
К его удивлению, тот отнесся к этому довольно равнодушно:
– Ничего страшного, объявится. Небось просидел всю ночь у костра с бедуинами, чай пил, а теперь проснуться не может.
– А что, у вас такое практикуется?
Марков хихикнул:
– А то. Правда, Эдик?
– Бывает, – лаконично ответил доктор безразличным тоном.
Тем не менее атмосфера во время завтрака была довольно натянута. Воронцов сидел туча-тучей и упорно молчал, остальные изредка вполголоса переговаривались, не было слышно обычных шуток и смеха.
– Когда босс не в духе, его лучше не злить пустыми разговорами, – шепотом объяснил Сергею Марков, нагнувшись к самому уху. – Ох, достанется Олегу на орехи, когда вернется.
– Ну-с, прошу приступить к работе, – сухо проговорил Воронцов, когда все закончили с кофе. – Фейсал, повозки готовы?
– Давно ждут.
– Да, мы сегодня припозднились, впрочем, работа не волк… – шутливо начал было Шурик, но, взглянув на мрачное лицо Стаса, прикусил язык. – Ну, айда.
Археологи, включая еще не совсем оправившегося Маркова, и Лыков поехали на раскоп, а руководитель экспедиции, усевшись с Фейсалом в экипаж Халима, отправился на розыски Сироткина.
Петра, показавшаяся Сергею несколько иной после вечерней прогулки, встретила их поразительно яркими расцветками каменных громад, игравшими разнообразными оттенками в лучах утреннего солнца. Последним спрыгнув с повозки возле уже знакомой скалы, Лыков вместе с Игорем, которого он бережно поддерживал, собрался последовать за остальными, как вдруг замер, невольно залюбовавшись на раскраску маленькой ящерицы, застывшей у подножия.
– Смотри, какая красота! – легонько подтолкнул он приятеля. – Как эффектно смотрятся на розовом песке эти поперечные оранжевые полоски на ее зеленовато-серой спинке.
– Угу, ящерка что надо, – Марков устало присел на большой валун и склонился над изящным созданием.
– У вас на сегодня какие планы? – окликнула историка Лидия, обернувшись.
– С вами. Куда же мне?
– А в музеях Петры вы были?
 – Нет еще, – оживился Сергей. – Там есть что посмотреть?
– О, еще бы! – с воодушевлением воскликнула Горская. – Во-первых, в старом музее представлено совершенно изумительное собрание набатейской керамики! Я, конечно, фанатка, но и далекие от гончарного дела люди восхищаются искусством набатейских мастеров. А в музее Бассейна…
– Как это прозаично – музей Бассейна. Что за нелепое название?
Археологи дружно рассмеялись.
– Действительно, по-русски звучит странновато, – согласился Игорь. – Это новый музей Петры, он получил название по долине-бассейну, образованному Вади-Муса.
– Здесь, между прочим, хранятся лучшие из сохранившихся капителей великого храма со слоновьими головами, – сообщила Лидия.
– Тогда, думаю, мне надо бы сегодня туда сходить, – загорелся Сергей. – Ты не против? – повернулся он к Игорю.
– Конечно, нет. Действуй. Я бы сам пошел с тобой, но еще тяжеловато долго на ногах.
– Да, тебе пока нужен щадящий режим. Ты и сюда-то зря приехал, остался бы дома.
– Нет уж, благодарю покорно, я обалдею целый день на базе сидеть.
– Ну как знаешь. Тогда я сейчас тебя доставлю на раскоп и сразу отправлюсь по музеям. Они уже открыты, как ты думаешь?
Игорь кивнул:
– Да, они тоже начинают работать с восьми, как и мы. По-моему, до полчетвертого.
– Сами найдете? – забеспокоилась Лидия. – Музей Бассейна рядом с рестораном, где мы вчера были, напротив храма Душары, а старый – ближе к нам, справа от дороги.
– Найду, найду, – пробормотал Лыков. – И спасибо за совет.
Он помог приятелю преодолеть наружную лестницу, ведущую на вершину горы, и внутренний серпантин, а затем, оставив его в компании доктора заниматься чисткой двух найденных вчера фрагментов архитрава, вернулся в центр Петры.  Сориентировался Сергей, действительно, очень быстро и вскоре уже созерцал сокровища археологического музея, расположенного в одной из пещер. В главном зале и двух боковых помещениях были представлены артефакты, датируемые разными периодами истории Петры – идумейским, набатейским, римским и византийским. Особенно Лыкова впечатлили архитектурные фризы с изображениями цикад в зарослях каких-то вьющихся растений. Старый музей оказался сравнительно небольшим, поэтому вскоре историк перекочевал в более просторный новый. В первом зале здесь имелись хорошо сохранившиеся образцы идумейской керамики, набатейской скульптуры и гидротехники. Второй был посвящен раскопкам святилищ Петры, неолитического поселения в Бейде, именуемого Малой Петрой, и других близлежащих памятников. Отдельная экспозиция рассказывала о землетрясениях, торговых связях Набатеи и средневековом периоде. В третьем зале демонстрировалась очень приличная коллекция находок: ювелирные украшения, светильники, бронзовые и терракотовые статуэтки, керамика, монеты. Сергей получал огромное удовольствие, рассматривая предметы искусства и быта минувших веков, так что три часа пролетели как одно мгновение. Наконец, с сожалением оторвавшись от своего занятия, он неторопливо направился обратно к раскопу, по дороге размышляя о том, какими чертами характера должен был обладать народ, создавший столь оригинальную культуру. Поднявшись по серпантину к жертвеннику, Лыков, все еще занятый этими мыслями, рассеянно глянул вниз, и сердце его тревожно забилось. На небольшой площадке перед входом в пещеру взволнованные члены экспедиции, среди которых был и Воронцов, плотным кольцом обступили двух иорданских полицейских в синих брюках, голубых рубашках и шлемах с круглыми серебристыми кокардами. Историк поспешно спустился по крутым ступенькам.
Первое, что он услышал, подходя к археологам, был почти истерический вскрик Дины:
– Не может быть, не могу поверить!
 Всхлипывая и эмоционально заламывая руки, она, шатаясь, отошла от полицейских и, словно в забытьи, потянулась к Пьеру, который нежно обнял ее за плечи и отвел в сторонку, тихо бормоча что-то успокаивающее.
– Что? Что произошло? – с тревогой спросил Сергей.
Пьер коротко взглянул на него и произнес каким-то деревянным голосом:
– Олег убит.
– Убит?! То есть как?  – Лыков испытал такое чувство, как будто получил внезапный удар по голове.
Без единой мысли, совершенно растерянный он машинально подошел к руководителю экспедиции, который, нахмурившись, сосредоточенно слушал невысокого смуглого полицейского.
– Следователь из Аммана уже выехал. Он будет здесь через три часа, – донесся до Лыкова конец фразы. – Прошу до этого времени никуда не отлучаться. Договорились?
Воронцов молча кивнул. Полицейские вежливо попрощались и удалились.
Сергей тронул Стаса за рукав:
– Неужели это правда?
Тот обратил к нему побледневшее лицо:
– Что я могу сказать? Мы с Фейсалом объехали весь городишко, Олега нигде нет, никто его не видел. Приезжаю сюда, и тут являются полицейские с сообщением, что в одной из пещер найден труп человека и при нем паспорт на имя Сироткина. Вот такие дела. Они вызвали следователя из столицы, а нам велено, пока он не приехал, оставаться на месте.
– Не понимаю. А может, это не он? Мало ли что паспорт… Почему они не попросили опознать тело?
 Воронцов устало провел ладонью по лицу:
– Не знаю, возможно, они не имеют права. Это же дежурные из туристической полиции.
– Туристической?
 – Ну да. Не обратили внимание? У них нарукавные повязки с надписью на английском? Их задача охранять исторические объекты, а тут убийство.
– А точно убийство, это установлено?
– Говорят, удар кинжалом.
– О нет! – Лыков закрыл лицо руками. – Дина права – в это просто невозможно поверить.
Стас мрачно кивнул и понурился:
– Мы все потрясены, – тихо произнес он.

Примечание к главе 11
1. Аба (возм. набатейск.)  – отец.

Глава 12. Возвращение царевича

;;;;; ;;;;;;;
Марк Марций Молест, известный в кругу ближайших друзей как «Три-эм», стоял не шелохнувшись, словно статуя, а его лицо по белизне могло соперничать с театральной мраморной маской с тем лишь отличием, что гримаса страха искажала не физиономию, а сердце секретного агента. Замерев, с широко раскрытыми глазами, он наблюдал, как имперский финансист Авл Луцилий Рапт, словно всполошившаяся гиена, мечется по комнате, изрыгая потоки ругани.
«Он и внешне похож на гиену, – мстительно подумал Молест, – своими ужимками и хищным оскалом тонких губ».
Авл Луцилий Рапт обладал в империи огромной властью. В руках человека, занимавшего должность главы канцелярии a rationibus, находилось управление государственной казной. Рапт контролировал расходы по армии и флоту, снабжению Рима хлебом, постройке и ремонту общественных зданий, ведал выделением средств на нужды провинций. Он был правой рукой Траяна по всем вопросам, касающимся финансов государства. Не посоветовавшись с ним, император не принимал ни одного важного решения. Более того, помимо своей официальной должности Рапт по поручению Траяна негласно курировал деятельность секретной службы. Впрочем, он редко вмешивался в действия агентов, предоставляя Сервию Руфу самому решать все оперативные вопросы, и уж в самых крайних случаях, как сейчас, лично делал выговоры подчиненным. Все это вихрем проносилось в смятенном мозгу Молеста, пока глава финансового ведомства изливал переполнявший его гнев. Исподтишка агент бросил взгляд на шефа, которому адресовалась б;льшая порция обвинений.
Ему было мало дела до высокопоставленного сановника, вызывающего у него лишь раздражение бестолковыми попреками и визгом, но перед своим начальником он чувствовал себя виноватым:
«Да уж, подвел я его. Тщательно разработанный план, которым я так гордился, провалился с оглушительным треском».
– Вы не только не выполнили поручение, но и одного из наших лучших агентов чуть не угробили! – надрывался между тем руководитель финансовой канцелярии. – Арсак же был на волосок от гибели или плена! И еще неизвестно, что хуже…
– Думаю, второе, – неожиданно подал голос Сервий Руф.
– Что? А, ну да, конечно, – Рапт с подозрением глянул на подчиненного, удивленный его спокойным тоном. – Что, собственно, вы хотите сказать?
Глава секретной службы, в отличие от своего агента в течение всего разноса сохранявший невозмутимый вид, с готовностью начал объяснять:
– Что лобовая атака провалилась, этого и следовало ожидать.
– То есть как это следовало?
– Набатеи не так наивны, как может показаться людям, не знающим психологии этого народа. Я и не ожидал, что этот план сработает, – безмятежно продолжал Руф, хитро поглядывая на ошеломленных собеседников.
 – Но, позвольте, зачем же тогда?..
– Почему же было не попробовать? Ведь это почти ничего не стоило. Один процент из ста, но могло и получиться.
– А теперь, когда ясно, что не получилось…
– А теперь мы возьмемся за дело серьезно, – Руф с какой-то змеиной полуулыбкой потер руки. – Другой план сработает обязательно.
– Другой план еще нужно придумать, – заворчал Рапт, постепенно оттаивая.
– Он давно готов, – надменно отозвался шеф разведчиков. – Я разработал его еще до того, как мой агент предложил свой вариант.
– Почему же не начали с него?
– Потому что неудачное покушение входит в мой план как его первая часть, – терпеливо, как тупому ребенку, продолжал втолковывать свою мысль глава секретной службы.
– Ох, мудрено что-то.
Руф изобразил бровями нечто неудобовразумительное. Впрочем, Молест, к этому времени уже оправившийся от сковывавшего его страха перед высоким начальством, прекрасно понял шефа и прикусил губу, сдерживая усмешку.
«Где уж тебе, простолюдину, разобраться в тонкостях нашей игры», – вот что означала эта гримаса.
Авл Луцилий Рапт был внуком вольноотпущенника, и этот факт, хотя он добился весьма высокого положения и имел звание всадника, препятствовал ему приобрести подлинный авторитет у своих подчиненных знатного происхождения. В лицо ему воздавали соответствующие почести, а за спиной посмеивались над его непрезентабельной внешностью, корявой латынью и неуклюжими манерами. Сотрудники секретной службы были вызваны в Дамаск сразу же после того, как в ближайшем окружении императора стало известно о провале покушения. Рапт срочно прибыл сюда собственной персоной и теперь энергично старался внушить сотрудникам сознание важности предстоящей операции. 
– Вы должны действовать быстро, – раздраженно говорил глава финансового ведомства, нервно расхаживая по комнате. – У нас нет больше времени. Поймите, из-за набатеев империя теряет огромные деньги. По моим подсчетам, набатейские купцы забирают у нас ежегодно богатств на сто миллионов сестерциев, а то и больше. Они же ничего у нас не покупают, только продают, причем все дорогущие вещи. Чего стоит один шелк из Серики, который вошел в моду. Это же настоящее разорение! Сколько золота эти проклятые набатеи выкачали из государства, уму непостижимо! А ведь мы еще не до конца справились с последствиями жесточайшего экономического кризиса, который разразился десять лет назад, в правление императора Домициана. Дефицит финансов в империи просто ужасающий! Между тем приток золота в казну практически прекратился, новых завоеваний нет.
– Простите, патрон, как же нет? Шестнадцать лет назад наши легионы присоединили к империи земли германцев между верхним течением Рейна и Дуная, а сейчас блистательно близится к победному концу война с даками, – позволил себе вставить реплику Руф, с удивлением слушавший имперского финансиста, который редко позволял себе столь откровенные высказывания.
Разгорячившийся Рапт, для которого дефицит казны был больной мозолью, скорчил пренебрежительную гримасу.
– Ну, насчет блистательности я бы помолчал… – он резко оборвал фразу, заметив, как сразу насторожился старый разведчик и под нависшими бровями остро блеснули его умные глаза.
– Понятное дело, я беру лишь финансовую сторону дела, – продолжил он более сдержанно, тщательно подбирая слова. – Разумеется, непревзойденный военный гений императора позволяет нам справляться с любыми препятствиями. Но каковы наши военачальники! Что же это такое? Двадцать лет империя не может справиться с одним племенем! Я имею в виду даков. Мало того, что по мирному договору, заключенному Домицианом, мы столько лет выплачивали их хитрому царьку Децебалу весьма существенные денежные субсидии, но даже военная кампания, проведенная четыре года назад, ничего не дала. Децебал нас обманул: снова начал вооружаться и строить укрепления, так что пришлось в этом году объявить ему новую войну, причем император вынужден лично возглавить войско. А денежки-то, что были выделены на все эти дела, – тю-тю, и немалые. Да, так вот я и говорю: нам позарез нужно уменьшить издержки, а для этого сегодня есть только один путь – избавиться от набатейского посредничества и взять в свои руки торговлю между Сабейским царством, Серикой и Индией, с одной стороны, и нашими западными провинциями и метрополией, с другой. Но пойти на еще одну серьезную войну мы не можем, казна просто не выдержит такой нагрузки. Поэтому я и предложил свой план: провести секретную спецоперацию по ликвидации царя набатеев и его главного помощника Саллая, договориться с парой стратегов, чтобы после смерти Раббэля затеяли смуту по поводу преемника, и, пользуясь неразберихой, divide et impera [1] – организовать вроде бы добровольное присоединение Набатеи. Схема эта применялась в истории империи не раз, работает она безотказно. Впрочем, мой план вам прекрасно известен, задание вам дано еще накануне декабрьских календ.
– Совершенно верно, патрон, – подтвердил Сервий Руф, в продолжение длинной речи начальника, углубившегося в высокие материи, сохранявший заинтересованное выражение лица, хотя Молест догадывался по потухшим глазам шефа, что за вежливой маской скрывается скука, от которой и у него уже начало сводить скулы.
Политические и экономические соображения, занимавшие высшее руководство, секретных агентов мало интересовали. Их ум сейчас был нацелен на решение поставленной перед ними конкретной задачи, причем задачи очень сложной.
– Мы стараемся действовать как можно быстрее, – дипломатично продолжил глава секретной службы. – Однако следует помнить, что безрассудная горячность никогда не приводит к успеху. Как говорил наш знаменитый историк, мой тезка, Квинт Курций Руф, festinatio tarda est [2], – здесь опытный разведчик позволил себе слегка улыбнуться. – Нам надо все тщательно продумать, причем предусмотреть не только наши действия, но и возможные контрманевры противника. Саллай очень умен. Этим нельзя пренебрегать.
– Знаю, знаю, – Авл Рапт замахал руками. – Но я ведь нисколько не сковываю вашу инициативу, я только хочу, чтобы вы осознали беспрецедентную важность задачи и уровень ответственности!
– И мы бесконечно благодарны вам, патрон, – глава секретной службы склонил голову с подчеркнутой почтительностью, за которой лишь близко знающий его человек мог усмотреть умело скрытую насмешку.
Промариновав подчиненных еще с полчаса, чтобы снабдить абсолютно бесполезными наставлениями, имперский финансист наконец отпустил их, предварительно потребовав от Руфа ежедневного отчета.
Когда они вышли на улицу, Молест робко обратился к шефу:
– Патрон, простите за дерзость, но почему вы не объяснили ему, что это слишком рискованно при такой игре? Имперская почтовая служба, конечно, надежна, но ведь, чтобы получить доступ к почтовой повозке, гонцам надо сначала добраться до одной из наших провинций – Сирии или Иудеи, а по пути любого из них могут перехватить набатеи. Если хоть одно из донесений попадет в чужие руки…
Руф пожал плечами и высокомерно ответил:
– Кому бы они ни принадлежали, их хозяин ничего не поймет. Придуманный мною шифр раскрыть невозможно.
Молест отнюдь не был в этом уверен, однако не стал возражать, опасаясь рассердить начальника, считавшего себя непревзойденным мастером по части изобретения разных мудреных шифров для тайной переписки. Они молча пересекли огромный двор перед домом претора Дамаска, где происходила встреча с главой финансовой канцелярии империи, и вышли на главную улицу, ведущую к центральной площади. Время уже приближалось к полудню, и вокруг было полно разночинного народа, спешащего по своим делам. Деловито пробегали посыльные, рабы возвращались с рынка с тяжелыми корзинами на голове, вприпрыжку бежали из школы домой на завтрак шустрые мальчишки, с чувством собственного достоинства чинно шествовали представители знати, кокетливо семенили нарядно одетые горожанки. На площади внимание секретного агента привлекла одна пара, идущая впереди: высокий худощавый мужчина в дорожном плаще и головной повязке, в каких ходят люди пустыни, и стройный юноша рядом с ним в одежде сирийского ремесленника. Молест вдруг остановился и в волнении схватил шефа за руку.
– В чем дело? – в недоумении покосился на него Руф, насмешливо приподнимая бровь. – Сражен наповал взглядом местной красотки?
– Патрон, вон те двое, что сейчас заворачивают за угол таверны,  – запинаясь, произнес агент. – Видите?
– Ну?
– Мне показалось… Высокий мужчина очень напоминает… Вы не поверите!
– Кого?
– Саллая.
Руф нахмурился и снова устремил взгляд в указанном направлении, но подозрительные чужаки уже скрылись из виду.
Он решительно затряс головой:
– Не может быть. Сегодня рано утром прибыл гонец из Рекема с очередным донесением...
– От Курсора?
– Да-да. Курсор докладывает, что видит Саллая ежедневно, пытаясь выполнить мое задание, ты знаешь, какое. Но пишет, что пока подобраться к нему нет никакой возможности. Саллай руководит подготовкой переезда царского двора в Бостру и постоянно на людях. Так что он никак не может быть в Дамаске. Да и что ему здесь делать? Ты обознался, друг мой. Думаю, это результат плотного общения с нашим высокопоставленным шефом, – Руф озорно подмигнул агенту и ехидно добавил. – Что, впрочем, неудивительно при той форме обращения, на которую он только и способен.
Молест засмеялся и энергично закивал:
– Да уж, я от его воплей весь словно окоченел. Только сейчас начало отпускать. Думаю, вы правы, мне показалось, потому что я все время об этом думал. Конечно, Саллай не оставит царя в такое сложное время.
– Вот именно. К тому же ему следует подумать и о собственной безопасности. Полагаю, он усилил личную охрану. Мы ведь выдали себя.
– Но покушение сорвалось.
– Ну и что? Он достаточно умен, чтобы понять, что мы повторим попытку. И он наверняка принял меры.
– Проклятье! Это я виноват!
– Все в порядке. У меня есть блестящий план. Сейчас подкрепимся перед дорогой, и я посвящу тебя в детали, – Руф ободряюще похлопал своего агента по плечу, и они скрылись в дверях той самой таверны, возле которой Молест заметил заинтересовавших его незнакомцев.
Между тем двое мужчин, бывшие предметом беседы римских разведчиков, продолжали свой путь, который вскоре привел их на окраину города, где в скромной хижине жил философ Афраний. Египтянин по происхождению, он получил блестящее образование в Афинах, затем долгие годы провел в путешествиях, обойдя все провинции империи, побывал также в Парфии, а затем несколько лет прожил в Вавилонии, изучая  астрономию и математику. Наконец, будучи уже в преклонных летах, Афраний осел в Дамаске и основал собственную философскую школу. Его учение, своеобразно сочетающее прагматические воззрения эллинов с эзотерикой египетских магов и глубиной мысли халдейских мудрецов, оказалось слишком смелым и необычным для большей части образованного общества и не пользовалось массовым успехом, однако привлекало к нему думающих молодых людей, которых не удовлетворяли общепринятые представления и знания, полученные в гимназиях римского образца. Впрочем, Афраний не стремился к широкой известности и неохотно брал учеников. Тем не менее, когда шесть месяцев назад в его дом постучался бедно одетый юноша с серьезными глазами, назвавшийся Забдатом, сыном горшечника из Бостры, и попросил взять его в обучение, он согласился. И не пожалел о своем решении: новый ученик не раз поражал его глубокими познаниями в самых разных областях и неожиданными поворотами мысли. Достигнув места назначения, путники постучали в дверь ветхого жилища и, услышав приглашающий возглас философа, вошли в небольшую квадратную комнату с низким потолком и довольно скудной обстановкой. Простая глиняная лампа скупо освещала грубо сколоченный стол и две деревянные скамьи, с одной из которых им навстречу поднялся худой сутулый человек лет шестидесяти с седыми волосами и проницательными глазами на изрезанном морщинами лице. Афраний был одет по-домашнему – в одной подпоясанной ремнем тунике коричневатого цвета. Символ его статуса – традиционная философская мантия – небрежно свисала со спинки стоящего в дальнем углу старенького кресла.
– Мир тебе, учитель.
– Рад видеть тебя, Забдат. Проходи. Кого это ты привел ко мне?
– Это Саллай, ближайший друг и советник моего отца.
– Друг твоего отца всегда желанный гость в моем доме.
Саллай почтительно поклонился:
– Благодарю.
– Учитель, я пришел проститься.
Афраний, освобождавший для гостей от папирусных свитков широкую скамью, медленно разогнулся и пристально взглянул на своего ученика:
– Вот как. Ты хочешь покинуть меня?
– Не хочу. Но отец требует, чтобы я немедленно вернулся.
– Может быть, мне удастся уговорить его? – задумчиво сказал философ и перевел взгляд на Саллая. – Что, если я напишу ему письмо?
Тот решительно покачал головой:
– Боюсь, это не поможет. Обстоятельства изменились.
–  Ну что ж, – печально сказал Афраний, опуская глаза. – Ты волен поступать как знаешь, Забдат. Хотя мне очень больно отпускать тебя. Я полюбил тебя как сына.
– Послушай, Саллай, я не могу… – юноша порывисто повернулся к своему спутнику. – Я должен сказать ему, – и, прежде чем тот успел возразить, взял обе руки Афрания в свои и горячо заговорил. – Прости меня, учитель. Я обманул тебя. Мой отец не горшечник из Бостры, я сын царя Набатеи Раббэля. Римляне наши враги, и мне нельзя было находиться в римской провинции под своим именем. Мне ужасно не хочется оставлять тебя, но, как передал отец, скоро начнется война, и я должен быть с моим народом. Таков мой долг. 
– Как твое настоящее имя? – мягко спросил Афраний.
– Меня назвали Обода, в память моего царственного прапрапрадеда, который правил страной более ста лет назад.
– Так вот, Обода, я хочу тебе сказать, что понимаю тебя. Ты прав: каждый должен выполнять свой долг. Иди, и будь смел, как ты был смел в своих идеях, и мудр, как ты был мудр в своих поступках, – он крепко обнял юношу. – Прощай, не забывай меня.
– Я всегда буду помнить тебя, учитель. Прощай.
Обода, едва сдерживая слезы, поспешил выйти из дома. За ним, вежливо простившись с философом, последовал Саллай. Он был очень недоволен тем, что царевич раскрыл себя, но, понимая состояние юноши, удержался от упреков. На улице к ним присоединился гер Бафиу, доверенный слуга Саллая, которого тот всегда брал с собой в поездки. Они молча дошли до постоялого двора, где их ждала закрытая повозка с высоким кузовом, запряженная парой гнедых лошадей. Возница, в ожидании хозяев болтавший со служанками, живо бросился к экипажу и распахнул дверцу.
– Выезжаем немедленно, Тайму, – хмуро бросил ему Саллай. – К ночи мы должны быть в Бостре.
– Слушаюсь, господин мой, – проворный возница ловко запрыгнул на низкое сиденье, рядом с ним примостился Бафиу.
Тайму взмахнул кнутом и энергично выкрикнул:
– Йелла!
Лошади тронулись с места, и повозка резво покатила по мощеной дороге с многочисленными выбоинами, оставленными ободьями тяжелых римских колесниц.
– Я бы предпочел вернуться верхом, – недовольно заметил Обода своему спутнику. – Это намного быстрее. Зачем трястись четыре дня в этой колымаге? Не понимаю.
– Так безопаснее.
– Я не боюсь опасности.
– Не сомневаюсь, – сухо ответил Саллай. – Зато я боюсь. За тебя, мой друг, я отвечаю перед государем.
Обода молча пожал плечами.
– Кстати, о безопасности, – продолжал царский советник. – Мне бы очень хотелось знать, куда ты ходил вчера вечером после того, как мы расстались.
– Никуда.
– Это неправда, Обода, – Саллай тоном постарался смягчить упрек. – Ты сказал, что пойдешь спать, и поднялся в свою комнату. Однако когда чуть позже я постучал к тебе, мне никто не ответил.
– Возможно, я спал и не слышал.
– Но, не получив ответа, я забеспокоился и заглянул в комнату. Она была пуста. Я бы просил…
Царевич нетерпеливо прервал его:
– Послушай, Саллай. Я не люблю лгать, но есть вещи, о которых я не могу сказать даже тебе. Прости и не спрашивай больше об этом. Я выполняю волю моего отца и возвращаюсь. Этого достаточно.
– Но, Обода…
– Это приказ, – голос царевича стал жестким.
– Слушаюсь, – Саллай подчеркнуто вежливо склонил голову и замолчал.
На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь цоканьем копыт по каменной мостовой и невнятными возгласами возницы, привычно покрикивающего на лошадей. Обода не выдержал первым.
– Ну не сердись, – юноша мягко положил ладонь на руку Саллая. – Ведь мы же друзья. И ты знаешь, что ты мой единственный друг. Настоящий.
– У настоящих друзей нет тайн друг от друга.
– А у меня и нет тайн от тебя. Но о том, где я был вчера, я не могу рассказать. Это не мой секрет. Поверь, иначе я не стал бы скрывать. Ну скажи, что ты не сердишься.
– Хорошо, – Саллай улыбнулся. – Не сержусь. Но мне нужно поговорить с тобой кое о чем... не очень приятном.
– Говори.
– Теперь твоя очередь сказать, что ты не будешь сердиться.
– Обещаю.
– Дело вот в чем, – Саллай замялся. – Твой отец поручил мне попросить тебя об одолжении.
– Одолжении?
– Видишь ли, государя очень огорчает твое враждебное отношение к его новой супруге. Конечно, я понимаю тебя. Ты очень любил свою мать, и тебя сейчас возмущает то, что может показаться оскорблением ее памяти. Но когда ты станешь старше, Обода, и узнаешь любовь, ты поймешь, что в отношениях между мужчиной и женщиной все очень сложно и что человек не всегда властен над своими чувствами...
– Я ничего не имею против мачехи, если ты к этому ведешь, – нетерпеливо перебил его царевич.
– Но, друг мой, прости за дерзость, ты вел себя довольно грубо по отношению к царице, и государь, и я тоже конечно, хотели бы надеяться, что это останется в прошлом.
– Я сожалею о своем поведении и впредь намерен полностью соблюдать этикет.
– Да? Замечательно… – растерянно проговорил Саллай.
На его лице появилось озадаченное выражение.
– Ну, что же ты замолчал?
– Честно говоря, я не ожидал столь быстрого согласия.
– Так чем ты недоволен? Ты ведь хотел именно этого.
– Разумеется. Но я не понимаю, почему ты так внезапно переменил мнение… – полувопросительным тоном сказал царский советник и внимательно посмотрел на юношу, но тот лишь загадочно улыбнулся.
– Возможно, потому что я стал старше.
– Возможно, – с сомнением протянул Саллай, но больше не стал допытываться.
Он выглянул из экипажа и окинул окрестности внимательным взором. За беседой седоки не заметили, как повозка выехала за пределы Дамаска и теперь как раз покидала последний пригород сирийской столицы. На перекрестке двух дорог, одна из которых вела на юго-восток – к крупным городам Герасе и Пелле, другая – на юго-запад к Бостре, расположилась уютная харчевня. Вывеска над дверью, изображавшая ломящийся от снеди стол под виноградной лозой, качалась на ветру, словно посылая прощальный привет богатого хлебосольного Дамаска покидавшим его путешественникам. В тот момент, когда повозка, не останавливаясь у развилки, решительно свернула на дорогу к Бостре, на пороге харчевни показалась тоненькая как тростинка девушка, с головой закутанная в лазурного цвета покрывало. Изящным движением откинув с лица край накидки и заслоняясь ладонью от солнца, она проводила задумчивым взглядом больших темных глаз экипаж, уносящий прочь набатейского царевича, и замерла словно в ожидании некой вести.
– Зейнаб! – вернул ее на землю сердитый окрик выглянувшего из окна осанистого мужчины в дорогом одеянии, в котором без труда можно было угадать преуспевающего дамасского купца. – Что ты там, ворон считаешь? Иди к трапезе, скоро выезжаем.
Девушка вздрогнула и, чуть помедлив, ответила чистым мелодичным голосом:
– Иду, отец, – она бросила последний взгляд вслед удаляющейся повозке и исчезла в дверях харчевни.
;;;;;

Примечания к главе 12
1. Divide et impera (лат.) – Разделяй и властвуй.
2. Festinatio tarda est (лат.) – Торопливость задерживает.

Глава 13. Полиция начинает следствие

– Как вы догадались, что он член археологической экспедиции, а не турист? – спросил Лыков полицейского.
Смуглый инспектор пожал плечами.
– Это было нетрудно. При нем обнаружили паспорт: русский, виза открыта на год. Визу на такой срок здесь имеют только археологи. Кроме того, он не похож на туриста. Одет, как все ваши, – он кивнул головой на Воронцова, настойчиво втолковывающего что-то невысокому плотного телосложения следователю, который в ответ отрицательно качал головой.
Сергей подошел к руководителю экспедиции:
– Что будем делать?
– Столичный полицейский приказал нам отправляться домой и не мешать им работать, – хмуро ответил Стас. – Я предлагал нашу помощь в осмотре места происшествия, но он отказывается.
– Ну что ж, с полицией не поспоришь. Тем более с чужой.
– Я хотел, чтобы вы как следует осмотрели здесь все.
– Ничего, я приду завтра. Не думаю, что они поставят оцепление. Все-таки туристический объект.
– Но следы…
– Что касается возможных улик, полиция все сделает гораздо профессиональнее, чем я, поверьте, Стас.
– Тогда зачем вы собираетесь сюда вернуться?
Лыков задумчиво обвел глазами полукруглый грот с высоким потолком, в котором происходила описываемая сцена:
– У меня такое ощущение, очень странное, что разгадка этого ужасного преступления вовсе не в следах, а в чем-то ином.
Воронцов поправил очки и печально посмотрел на озадаченного историка:
– В таком случае нам в самом деле пора домой.
Они уныло побрели к выходу из пещеры. Оглянувшись, Сергей бросил последний взгляд на полицейских, столпившихся возле трупа, накрытого белой простыней. Выбравшись из расщелины, в которой находилась злосчастная пещера, на дорогу, они забрались в повозку поджидавшего их Халима, и экипаж направился к выходу из Петры. Ехали молча, каждый думал о своем. В воображении Воронцова рисовались мрачные картины грандиозного международного скандала и консервации работ, а Лыков сосредоточенно перебирал в памяти последние события, пытаясь уловить связь совершенной в прошлом месяце кражи с вчерашним преступлением.

;
О том, что убийство Олега произошло вчера вечером, археологи узнали от следователя Главного полицейского управления Иордании. Это было первое, о чем он сообщил, появившись на раскопе в половине четвертого. Али Аскаб был невысоким крепкого сложения мужчиной лет тридцати. Его смуглое выразительное лицо очень оживляли маленькие черные усики.
– Врач определил время смерти между девятью вечера и полуночью, – заявил он обступившим его русским. – Поэтому я хотел бы получить отчет о местопребывании каждого из вас в указанное время.
– Постойте, – с недоумевающим видом обратился к нему Лыков. – Разве вы не собираетесь сначала попросить нас опознать тело? Может быть, это и не Сироткин вовсе?
– Да-да, это само собой разумеется, – снисходительно обронил иорданец. – Я просто хочу, чтобы, пока мы с вашим руководителем будем на опознании, все подготовились. Это сэкономит время.
– Может быть, вы позволите нам подготовиться в доме? – хмуро буркнул Пьер. – Пока вы будете ездить туда-сюда, стемнеет, а вечером здесь холодновато.
– Да и вам так будет удобнее, – поддержал Бортко Стас.
Следователь кивнул.
– Не возражаю. Ну что, поехали? – бросил он, адресуясь к Воронцову.
– Э-э, конечно. Только я бы хотел попросить вас… – Стас нерешительно посмотрел на Сергея, тот кивнул, и он продолжил. – Я хотел бы, чтобы с нами поехал еще мой коллега. Видите ли, он может оказать помощь.
Иорданец нетерпеливо махнул рукой:
– Хорошо-хорошо, пусть едет.
Поскольку автомобилям путь в исторический комплекс был запрещен, следователю пришлось передвигаться по Петре на таком нетрадиционном для полиции виде транспорта, как двуколка, запряженная осликом. В этом сооружении Али Аскаб в сопровождении местного инспектора и отправился к месту преступления. Воронцов и Лыков в повозке Халима следовали за ним. Улица фасадов, возле здания театра делавшая крутой изгиб к северу, вскоре привела их к центральной части Петры. Двуколка миновала украшенный четырьмя гигантскими полуколоннами фасад трехэтажного здания, названного Гробницей с урной, и остановилась в нескольких метрах от следующего памятника набатейской архитектуры, известного как Шелковая гробница. Между ними в скалах имелась расщелина, в которую первым, указывая путь, шагнул инспектор.  В ущелье располагалось насколько пещер, служивших, вероятно, жилыми домами, в некоторых сохранились даже остатки деревянных дверных проемов. Вход в третью по счету пещеру охранял полицейский. Следователь обернулся к русским и жестом пригласил внутрь. Пещера оказалась полукруглой и очень маленькой по размеру, не считая высоченного потолка невероятного иссиня-багрового цвета, переходящего по краям в контрастные желто-малиновые оттенки. Стены грота тоже были очень красивых голубовато-пепельных тонов, однако нежные цветовые переливы сейчас никого не интересовали. Глаза вошедших были прикованы к лежащему в центре человеческому телу, накрытому белой тканью.
– Мы ничего здесь не трогали, – доложил инспектор. – Убитый лежит лицом вниз.
– Одна колотая рана. Ударили кинжалом сзади, в основание головы, – деловито доложил сухощавый человек с медицинским чемоданчиком, подходя к следователю. – Думаю, он не ожидал нападения. Следов борьбы нет.
– Мне передали, что местный врач определил время смерти между девятью и полуночью, – полувопросительно протянул Аскаб.
Медэксперт усердно закивал:
– Да-да. Это верное заключение. Я тоже так считаю.
– На основании чего?
– Во-первых, на раздражение не реагируют никакие группы мышц, включая глазные. Стало быть, двенадцать часов с момента смерти точно прошло. Во-вторых, температура тела сравнялась с температурой окружающего воздуха. Я измерял в подмышечной впадине, где это происходит за шестнадцать часов, но следует учесть, что ночью было холодно, процесс мог пройти несколько быстрее. В-третьих, по секундомеру я подсчитал, за какое время происходит восстановление трупных пятен. Получается, что он не мог быть убит позже полуночи.
– Понятно, понятно. Я что хочу сказать: три часа это все-таки многовато. Как бы нам сузить этот интервал?
Доктор обиженно поджал губы:
– Но это всего лишь предварительная прикидка по результатам видимых данных. После вскрытия смогу сказать точнее.
– Отлично. Именно это я и хотел услышать. Итак, – Али Аскаб развернулся в сторону Воронцова, который не отрываясь смотрел на белую ткань. – Начнем опознание.
Он сделал знак полицейскому, стоявшему возле трупа, и тот резким движением откинул простыню. Сергей и Стас в волнении уставились на тело человека со светлыми коротко стрижеными волосами, лежащего на животе, раскинув руки.
 – Одет как Олег, – хрипло сказал Воронцов, обращаясь к следователю. – Но…
Тот понимающе кивнул и приказал:
– Поднимите ему голову, только осторожно, чтобы не изменить положения тела.
Инспектор встал на одно колено и приподнял голову убитого, чуть повернув, так чтобы было видно лицо. Лыков услышал, как стоящий рядом с ним Воронцов издал короткий сдавленный звук.
Но тут же он взял себя в руки и тихо произнес задыхающимся голосом:
– Да. Это Сироткин.
Лыков перевел взгляд на следователя. Али Аскаб, внимательно за ними наблюдавший, помолчал, затем задумчиво произнес:
– Так.
;

Пока историк предавался воспоминаниям, повозка под умелым управлением Халима успела покинуть Петру и теперь подъезжала к дому, в котором жили участники экспедиции. В ожидании следователя Воронцов распорядился подать ужин пораньше. Однако усилия Самира на этот раз пропали даром. Почти никто не притронулся к еде – все были слишком подавлены и ошеломлены происшедшей трагедией. За столом сидели молча: говорить о постороннем не хотелось, а о случившемся – не было сил.
В конце печальной трапезы Воронцов попросил не расходиться:
– Думаю, нам всем лучше пройти в салон. Следователь, вероятно, скоро будет.
Так же в молчании археологи потянулись в находящуюся почти напротив столовой комнату, именуемую салоном.
Не успели все рассесться, как в открытую дверь заглянул Фейсал и коротко доложил:
– Шурта.
– А-а, вот и полиция, – перевел Марков слова охранника. – Не заставила себя ждать.
Следователь вошел стремительным шагом и сразу направился к стоящему в центре комнаты столу. Водрузив на него внушительных размеров кейс, он принялся вытаскивать оттуда различные предметы: набор ручек, довольно потрепанный блокнот, бланки протоколов, диктофон. Затем он сделал знак сопровождавшему его парнишке в цивильной одежде, и тот, придвинув стул, пристроился сбоку. Завершив приготовления, следователь наконец переключил внимание на присутствующих.
Откашлявшись, он оглядел притихших археологов и обратился к Воронцову:
– Ну что ж, начнем с вас, пожалуй. Расскажите, что вы делали вчера начиная с половины девятого и до полуночи.
– Одну минуту, – раздался из кресла у журнального столика резкий голос Чиркова. – Сначала я хочу кое-что уточнить. Это допрос?
– Ни в коем случае. Это всего лишь беседа с целью сбора информации для оперативных целей. Ваши ответы будут фиксироваться на диктофоне, параллельно мой помощник будет вести протокол опроса. Надеюсь, возражений нет?
– Нет, – ответил Аркадий после еле заметной паузы.
– Тогда прошу, – Али Аскаб сделал приглашающий жест руководителю экспедиции, уселся рядом с помощником и включил диктофон.
Стас подошел к столу и сел напротив иорданцев.
Он немного нервничал и от этого говорил чуть медленнее, чем обычно:
– Вы сказали, с полдевятого. Собственно, мы все вчера как раз в половине девятого отправились на вечернюю экскурсию в Петру.
– И Сироткин?
– Да, конечно. У нас был товарищеский ужин в честь наших коллег из Ирака, а затем мы все были на экскурсии до половины одиннадцатого.
– Значит, вы утверждаете, что в течение этих двух часов каждый участник экспедиции был у вас на виду и ни разу не исчезал из поля зрения?
– Нет, что вы! Я этого не утверждаю, – растерянно ответил Воронцов. – Народу было очень много, и я не могу сказать, что постоянно видел всех. Периодически мелькали в толпе знакомые лица, но так чтобы все время… нет. 
– По-моему, это естественно, – снова вмешался Аркадий. – Мы ведь уже вышли из детского возраста, чтобы нас водили за ручку, – проворчал он недовольным тоном.
Следователь предостерегающе поднял руку:
– Попрошу без реплик с мест. Каждый получит возможность высказаться, – он холодно посмотрел в сторону Чиркова, затем вновь обратился к Воронцову. – Будьте внимательны: перечислите тех, кто был у вас на глазах все время, пока шла экскурсия.
Тот сосредоточенно сдвинул брови и несколько минут молчал, затем огорченно развел руками:
– Постоянно я видел лишь гостей – Иссе Халмани и Амира Кассима, а из наших – только Лидию Горскую и Сергея Лыкова. Мы держались вместе. Остальные постепенно как-то потерялись в толпе.
– Понятно. Теперь такой вопрос: когда вы в последний раз видели Сироткина?
– Дайте подумать. Олег сначала шел с нами. На площади мы продолжили спор относительно Аль-Хазне. Помню, когда экскурсовод завел свою волынку… виноват, начал свой рассказ, мы как раз дебатировали по поводу происхождения набатеев, так как  история Петры в популистском изложении туристического гида, как вы, надеюсь, понимаете, была нам малоинтересна. Олег еще настаивал на том, что неверно отождествлять набатеев с потомками упомянутого в Библии сына Измаила Небайота по причинам языкового характера, а потом… потом он исчез куда-то, и больше я его не видел. Видите ли, мое внимание тогда было целиком отдано гостям, поскольку мой долг хозяина…
– Да-да, я понял, – Али энергично кивнул. – Что вы делали после экскурсии? 
– Мы с Лидой и Сергеем проводили иракских археологов до их отеля.
– Название?
– «Петра Палас». Он метрах в пятистах от входа в туристическую зону.
– Знаю. Дальше.
– Там мы выпили по бокалу вина в баре и пошли домой.
– Который был час, когда вы вернулись?
Воронцов растерянно потер лоб:
– Который час? Постойте…
– Без десяти минут двенадцать, – подсказал Лыков, внимательно слушавший беседу, прислонившись к притолоке возле двери.
Следователь крутанулся в его сторону:
– Вы уверены?
– Абсолютно. Я посмотрел на часы, как только переступил порог.
– А ваши часы верны? Можно взглянуть?
Сергей подошел к столу и протянул руку.
– Так. Все точно. Благодарю, – Али с интересом взглянул на историка, затем вновь повернулся к руководителю экспедиции. – И вас тоже.
Воронцов устало поднялся и прошел в конец комнаты, где на диване расположились Марков, Бортко и доктор.
Иорданец помолчал несколько секунд, затем сказал:
– Теперь попрошу высказаться тех, кто не был упомянут вашим руководителем. Начнем с вас, мадам, – обратился он к забившейся в кресло у двери Дине. – Ваше имя?
– Мое? – Дина испуганно подняла глаза на следователя. – Дина… Дина Леруа. Я художница, – она неуверенной походкой подошла к столу и заняла место Воронцова, нервно сплетая и расплетая пальцы.
– Ну-с, итак?
– Я была на экскурсии вместе со всеми.
– До самого конца?
– Да-а… да.
– Кто из ваших коллег может это подтвердить?
– Подтвердить что?
– Что вы никуда не отлучались с экскурсии.
– То есть… Разве в этом есть необходимость?
– Я могу подтвердить, – раздался твердый голос Пьера. – Мы с Диной вместе слушали гида, а после окончания экскурсии отправились домой.
– И во сколько вы вернулись?
– Вероятно, в районе полуночи. Мы не засекали время, – пожал плечами Бортко. – Но вы можете уточнить у нашего охранника.
– Я так и сделаю, – следователь устремил взгляд на сидевших рядком на диване археологов и обратился к Бусыгину. – Теперь вы, если не возражаете.
Доктор неторопливо подошел к столу:
– Эдуард Бусыгин, врач. Вместе со всеми дошел до площади. Слушал гида. Случайно в толпе оказался рядом с моим старым знакомым хирургом Виктором Прозоровым. Он приехал с туристической группой. Мы обрадовались, поболтали немного, потом решили отметить встречу и завернули в кафе, что у входа в Петру. Называется «Мистик Пица». Сидели до закрытия, затем я проводил его до отеля и пошел на базу.
– Где остановился ваш друг?
– В «Мовенпик». Это возле билетной кассы.
– Во сколько вы вернулись?
– В первом часу. Помню, когда я ложился спать, будильник показывал половину первого.
– Хорошо, – Али устремил взгляд на Маркова. – Ваша очередь.
Он было приподнялся, но тут вмешался Воронцов:
– Игоря вам нет смысла опрашивать. У него во время ужина случился приступ малярии, и Халим отвез его в дом.
– В какое время произошел приступ?
– Точно не скажу, но еще до того как мы ушли на экскурсию.
– Примерно в четверть девятого, – снова уточнил Лыков. – Я отлично помню, потому что незадолго до этого смотрел на часы.
Следователь снова пристально взглянул на историка:
– Вижу, вы очень внимательны.
– Такая уж у меня привычка, – усмехнулся Сергей.
– Ну что ж, я удовлетворен показаниями ваших коллег, – сказал Али Игорю и развернулся в сторону журнального столика, возле которого сидели Шурик и Аркадий. – Вы, кажется, хотели что-то сказать?
– Да, – Чирков пружинистым шагом подошел к иорданцу и решительно заявил. – Имею сказать следующее. Я нахожу ваше поведение недопустимым. Наш коллега был убит кем-то из местных, о чем однозначно свидетельствует найденное оружие – кинжал, какими пользуются бедуины. А вы, вместо того чтобы заниматься поиском убийцы, тратите свое и наше время на бессмысленные, более того, оскорбительные расспросы. Вы намекаете, что кто-то из нас убил товарища…
– Минуточку, – следователь успокаивающе поднял руку. – Я ни на что не намекаю. Это обычная процедура. Местными жителями я займусь в свое время, не беспокойтесь. Названный вами факт, а именно использование специфического оружия, я тоже учитываю. Позвольте прояснить ситуацию. Ничего оскорбительного в моих действиях нет. Напротив, я хочу как можно скорее освободить экспедицию от неудобств, связанных с расследованием, поэтому и решил прежде всего побеседовать с вами, зафиксировать передвижения каждого, чтобы потом уже не беспокоить и предоставить возможность заниматься своей непосредственной работой.
– И вы совершенно правы, господин Аскаб. Мы вам чрезвычайно признательны, – поспешил вмешаться Стас, сердито покосившись в сторону Чиркова. – Не принимайте всерьез необдуманные слова моего коллеги. Просто он слишком расстроен случившимся. 
– Я так и подумал, – с подозрительной кротостью ответил иорданец. – Итак, продолжим. Назовите ваше имя, пожалуйста, – вновь обратился он к Аркадию.
– Аркадий Чирков.
– Я вас внимательно слушаю.
– Да о чем рассказывать? Ходил вслед за гидом, как и все.
– Кто-нибудь из коллег был с вами, пока продолжалась экскурсия?
– Ну, с Кузей мы курили на площади.
– Кто это – Кузя?
– Это я, – бородатый фотограф неуклюже слез с высокого сиденья перед компьютером и представился. – Феликс Кузин, в просторечии Кузя.
– Вы можете подтвердить, что господин Чирков находился рядом с вами в течение всей экскурсии?
Фотограф растерянно почесал в затылке:
– Как вам сказать? Помню, мы с Аркашей перекур устроили, а потом я опять стал снимки делать. Мне хотелось опробовать новый способ съемки в темноте, которому меня научили недавно ребята из испанской экспедиции, что в Аммане работают. Поэтому я, честно говоря, не сильно обращал внимание, кто где.
– Вы тоже проводили свой эксперимент без сопровождения, насколько я понимаю?
Кузя усмехнулся:
– Знаете, когда фотограф работает, у него под ногами лучше не путаться. Кстати, вернулся я тоже один и во сколько, абсолютно не представляю.
– Но вы можете назвать, кого из коллег видели?
Фотограф почесал в затылке и неуверенно пробормотал:
– Да всех в общем видел в течение вечера, но кого когда – не скажу, то здесь, то там мелькнет в толпе знакомое лицо и снова пропадет за спинами людей.
– Ну, хорошо, – задумчиво проговорил Али, но больше задавать вопросов не стал и переключил внимание на последнего неопрошенного члена экспедиции.
– Меня зовут Александр Корман, – бодро отрапортовал Шурик, иронично поглядывая на сосредоточенного иорданца сквозь стекла очков в стильной оправе. – На экскурсии был от начала до конца, хотя не уверен, что коллеги смогут это подтвердить. Я, видите ли, немного отстал от своих, пока мы шли по ущелью. Случайно познакомился с одной симпатичной датчанкой, и мы с ней мило болтали, а когда вся эта музыка кончилась, я, как полагается джентльмену, проводил даму в гостиницу, угостил в ресторане, ну и так далее. В общем, вернулся на базу довольно поздно, думаю, уже после часа. Фейсал вам скажет точнее, я, честно говоря, был под сильным впечатлением выпитого коньяка, кстати, очень неплохого.
– Полагаю, дама сможет подтвердить ваши показания. Можно узнать ее имя и название отеля?
– Она представилась как Карен Линдстен, гостиница носит поэтичное название «Петра мун». Однако, боюсь, вам придется поверить мне на слово, так как моя случайная знакомая уже покинула Вади-Муса и направилась в Акабу. Во всяком случае, так она мне сказала, когда мы расставались.
– Но вы, конечно, обменялись номерами мобильных телефонов?
– Увы, нет. Мы разошлись, как в море корабли. Впрочем, пардон, вы вряд ли поймете…
– Саша, не паясничай, – резко оборвал его Воронцов. – Наш товарищ убит. Веди себя как полагается.
– Слушаюсь, босс. Так вот, номера телефона и адреса дама не оставила. Хотя мне и нелегко в этом сознаться, но, вероятно, встреча со мной не явилась значительным событием в ее жизни.
– Что ж, спасибо за откровенность, – следователь встал и обвел взглядом присутствующих. – Думаю, на сегодня все, благодарю за терпение. Еще только один вопрос – ко всем. Кто-нибудь видел Сироткина после того, как экскурсия закончилась и туристам предложили покинуть историческую зону?
Наступила мертвая тишина. Следователь внимательно наблюдал, как археологи молча переглядывались и один за другим отрицательно качали головами.
– Значит, никто, – Али захлопнул блокнот, кивнул помощнику, который начал проворно собирать исписанные листы, и, напоследок несколько отступив от официального тона, улыбнулся. – Уверяю, вам не о чем беспокоиться. Мы сделаем все возможное, чтобы как можно скорее раскрыть это преступление. А сейчас каждого прошу прочесть и подписать свои показания.
После этой процедуры, занявшей минут десять, иорданцы вежливо попрощались и вышли.
Некоторое время в комнате царило молчание, наконец, Лидия сказала своим красивым контральто:
– Ну вот и все. А оказалось не так страшно, не правда ли?
Ее звучный голос разрушил висевшее в воздухе напряжение, все зашевелились, задвигали стульями, облегченно вздыхая и откашливаясь.
– И то, – ворчливо согласился Кузя, разминая затекшие плечи.
– Пошли перекурим, – Шурик подтолкнул локтем Аркадия. – Пьер, Кузя, идете? Игорь, ты как?
– Хочется страшно, но я, пожалуй, повременю, – Марков с некоторым усилием поднялся с дивана. – Боюсь, как бы хуже не стало.
– Ну, смотри. Лидуша, ты где?
– Иду, иду. Угостишь сигаретой?
– Почту за честь.
– Балабол… Кстати, как твоя рука?
– Порядок. Эдик вчера смазал какой-то вонючей мазью, с тех пор не болит.
Сергей отошел к стене, пропуская направившихся к выходу курильщиков. Он подождал Игоря, взял его под руку и обернулся. Воронцов в одиночестве сидел у окна, уставившись неподвижным взглядом в одну точку.
Лыков переглянулся с Марковым, и тот негромко окликнул шефа:
– Стас, с тобой все в порядке?
Руководитель экспедиции очнулся от забытья, машинальным движением поправил очки и глухо ответил:
– Все нормально. Я сейчас.
Он медленно встал и тяжелым шагом последовал за своими сотрудниками.

Глава 14. Странствующий проповедник

;;;;; ;;;;;;;
– Так когда мы выезжаем? – царевич подошел к Саллаю и дружески положил руку ему на плечо.
– Думаю, будет лучше, если мы двинемся сразу после трапезы, тогда на третий день будем уже в Рекеме.
– Отлично. Что ж, пока готовят еду, пойду прогуляюсь.
– Обода!
– Что, друг мой?
Саллай с укоризной посмотрел на юношу:
– Куда ты собрался, зачем? Нам же скоро ехать. Не понимаю, что с тобой происходит. Я тебя просто не узнаю!
– А в чем дело? Я что, пленник, не имею права выйти из дворца на улицу в своей столице, в своей стране?
– Ты прекрасно знаешь, в чем дело, – царский советник насупился. – Я ведь описал тебе ситуацию. Вокруг шныряют римские шпионы. Твой отец в опасности. Мы не можем медлить.
– Но я не задержу наш отъезд, – прервал его Обода и, смягчившись, продолжил почти просительным тоном. – Я ненадолго.
Саллай вздохнул:
– Ну хорошо. Только, уж будь любезен, с охраной.
Царевич поморщился:
– Зачем это?
– Иначе не пущу. Я бы сам с тобой пошел, но тут как назло эти жалобщики, будь они неладны. Гиппарх Айду настаивает, что дело срочное.
–  Ладно-ладно, я возьму охрану, не беспокойся, – Обода ободряюще подмигнул недовольно хмурящему брови Саллаю и стремительно направился к выходу.
Друг царя проводил его недоумевающим взглядом, затем, еще раз вздохнув, пожал плечами и переключился на очередную проблему. Он жестом подозвал стоявшего у дверей гера. Тот немедленно подскочил и, почтительно склонившись, застыл в выжидательной позе.
– Габхат, пригласи гиппарха Айду.
– Слушаюсь, господин мой.
Едва советник царя сел в искусной работы кресло, украшенное слоновой костью и покрытое узорчатой тканью, как появился сопровождаемый распорядителем правитель столичного региона.
– Мир тебе, Саллай.
– И тебе мир, уважаемый гиппарх, – Саллай вежливо улыбнулся и предложил гостю сесть. – Прошу.
Он подождал, пока полный Айду отдышался после подъема по длинной парадной лестнице, вытер тонкой салфеткой вспотевший лоб, удобно устроился на мягких подушках кресла, поставив ноги на специальную скамеечку, и только тогда вновь заговорил:
– Итак, что там у тебя за срочное дело?
– Видишь ли, Саллай, я не знаю, как поступить. Боюсь, этот вопрос выходит за пределы моей компетенции. Три дня назад ко мне явилась делегация жреческой общины Бостры во главе с Пацелем.
– Ну и с чем же пожаловал к тебе главный жрец столичного храма Душары?
– С жалобой на некоего бродягу, еврея родом, который появился в Бостре в позапрошлом месяце, и уже успел натворить дел. Как говорит Пацель, этот человек расхаживает повсюду по городу и сбивает народ с толку. Он высмеивает поклонение бетэлям Душары и других богов, называя их злыми демонами…
– Подожди, подожди, я запутался. Кого он называет демонами – бетэли?
– Если бы. Наших богов, живущих в них.
Царский советник равнодушно пожал плечами:
– Так он просто безумец. Разве ты не знаешь, что с сумасшедшими спорить бесполезно?
– Но многие ему верят! В городе и окрестных селах целые семьи принимают от этого странника… э-э… забыл, как они это называют... ах да, крещение.
– Что это такое?
– Понятия не имею. Известно только, что с этого момента люди перестают приносить жертвы богам, а вместо этого каждый день солнца собираются в доме кого-нибудь из них и совершают какие-то непонятные действия.
– Хочешь сказать, что нашлись набатеи, перешедшие в веру иудеев? Не может быть!
– Нет-нет. В том-то и дело, что это не иудейская вера, а какая-то совсем другая, и такая странная. Я порасспросил наших купцов, из тех, кто торгует с Антиохией. По их словам, там этих людей именуют христианами, а сами они называют свою веру Благая весть…
– Стоп, стоп. Не морочь мне голову ненужными подробностями. Собственно, чего ты хочешь от меня?
– Пацель от имени жреческой общины столицы требует, чтобы я взял под стражу странствующего проповедника. Но я не знаю, вправе ли я сделать это. Он из Иудеи – а это ведь римская провинция. Вдруг римляне вступятся за него?
– У него что – римское гражданство?
– Да не похоже.
– Так чего ты испугался? Какое дело римлянам до жалкого бродяги из ненавистного им еврейского племени?
Айду нерешительно повел плечами:
– Ну, все-таки.
Саллай устало провел рукой по лбу:
– Послушай, Айду, я знаю тебя как умного человека. Почему бы тебе самому с этим не разобраться? Тем более ты уже в курсе всех тонкостей. А у меня сейчас голова полна более важных забот. Поверь, намного более важных, – царский советник выделил последние слова и многозначительно посмотрел на гиппарха. – Не думаю, что сейчас подходящее время всерьез заниматься проблемами какой-то новой веры и разными бродягами. Решается судьба государства, а ты беспокоишься о ерунде, честное слово!
На круглом лице гиппарха появилось неуверенное выражение:
– Мне кажется, это не ерунда.
Саллай нетерпеливо передернул плечами, но Айду опередил его:
– Конечно, я не так мудр, как ты, Саллай. Может быть, ты будешь столь великодушен, что сам выслушаешь Пацеля? И решишь, надо ли нам заключить того человека в темницу?
– Тогда я уж лучше выслушаю самого проповедника, – усмехнулся друг царя. – Как его зовут?
– Мисаил.
– Что ж, пришли мне этого смутьяна. Только учти, сразу после трапезы я уезжаю. Если не успеешь его отыскать, оставим вопрос открытым до возвращения государя. Вероятно, дней через пятнадцать-двадцать двор прибудет в столицу. Думаю, за это время ничего страшного не случится, пусть Пацель не волнуется.
– Благодарю тебя, Саллай, я все же постараюсь успеть, – и гиппарх поспешил откланяться, опасаясь, как бы царский советник не передумал.
Между тем царевич, расставшись с Саллаем, в сопровождении двух воинов дворцовой охраны сел в повозку и велел вознице ехать на южную окраину города. Экипаж пересек центральную площадь, где располагалась резиденция Раббэля, и помчался по прекрасно вымощенной главной улице новой столицы набатеев. Хотя Бостра почти полностью состояла из домов, выстроенных из черного базальта, она производила впечатление очень солнечного города, поскольку все строения были окрашены в белый цвет, а отделка декора радовала глаз веселой раскраской ярких тонов – красных, голубых, синих. Особенно празднично выглядели святилища и роскошные особняки набатейской знати. Впрочем, повозка царевича быстро миновала центр города с великолепными зданиями и, завернув за храм бога Шайал-Каума, украшенный красным фронтоном, синим архитравом и белоснежными колоннами, углубилась в путаные улицы, застроенные скромными жилищами простых горожан. В основном это были двух-, реже трех- или четырехэтажные дома с лестницей вдоль наружной стены, ведущей наверх, и стойлами для скота в нижнем ярусе. Как правило, к дому прилегал небольшой дворик с жерновами и цистерной для воды, обсаженный плодовыми деревьями – оливковыми, абрикосовыми, гранатовыми и непременной смоковницей. Городская растительность тоже изменилась: место важных пальм и источающих пьянящий аромат розовых кустов заняли платаны, пирамидальные тополя и неприхотливый плющ. Здесь экипаж царевича несколько замедлил свое движение, поскольку узкую дорогу то и дело пересекали прохожие: озабоченный своими расчетами лавочник с пергаментным свитком подмышкой, молодой кузнец, бережно несущий набор инструментов, помощник ткача, сгибающийся под полотнищами козьей шерсти для изготовления палаток, шустрая девчушка, куда-то бегущая по поручению матери. Наконец экипаж достиг окраины города и остановился неподалеку от постоялого двора, представлявшего собой таверну со сдающимися внаем комнатами. Обода нетерпеливо спрыгнул с повозки и в сопровождении охраны вошел в просторный двор, запруженный разномастными экипажами и гомонящим народом. Возницы в ожидании хозяев громогласно хохотали, собравшись в кружок под старым платаном, торопливо пробегали служащие с корзинами и бурдюками, отъезжающие беспокойно следили за рабами, укладывающими вещи. Скромно одетый, в темном дорожном плаще, царевич не привлек к себе ничьего внимания.
Он быстро пересек двор и у входа в таверну, обернувшись к своим спутникам, тихим голосом, но властно сказал: 
– Ждите меня здесь, я скоро.
Охранники послушно склонили головы и, несколько отступив назад, притулились в тени разлапистой смоковницы.
Обода вошел внутрь. Большая комната, уставленная длинными деревянными столами с неказистыми скамьями вокруг, освещенная лишь парой терракотовых светильников на три горелки каждая, казалась сумрачной и неуютной. Поскольку час дневной трапезы уже миновал, а время вечерней еще не наступило, людей в зале было мало. Две служанки в дальнем углу начищали до блеска медные канфары – сосуды для питья на низенькой ножке с двумя ручками, да возле окна, выходящего на передний двор, за чаркой дорогого фалернского вина четверо солидного вида купцов вели приличествующий их званию разговор.
– Я вот всю жизнь, почитай, курсирую между Риноколурой и Вавилонией, – долетел до юноши глуховатый голос одного из торговцев. – А ты, значит, возишь товары из далекой Серики?
– Верно, Иосиф. Шелк в основном, – неторопливо отозвался сидящий напротив него дородный мужчина с густой черной бородой, в которой уже проглядывала седина, одетый по последней римской моде. На безымянном пальце его левой руки поблескивал перстень с большим топазом.
– Ну и как, выгодно? – живо спросил третий собеседник, одетый в египетское платье. – А то я подумываю расширить дело. Надоело толочься в Александрии да Фиваиде.
– Да не жалуюсь, серский шелк сейчас в моде, особенно в римских провинциях – с руками оторвут. Так что дерзай, Херохор.
– Постой, я что-то недопонимаю, – вступил в разговор сидящий рядом с говорившим сухопарый мужчина явно набатейского происхождения. – Серика – это часть Индии или отдельная страна, Зиббей?
Тот лениво повел плечами:
– Да кто его знает, Ифтах? Может, Индия, а может, и нет. По-моему, это племя восточнее Индии живет. Впрочем, мы ведь, слава богам, не географы, чтобы рыскать в поисках пределов ойкумены, наше дело – торговать.
Купцы дружно расхохотались:
– Вот именно!
– Так я что имел в виду: не мешает ли там купле местная власть?
– Нет, не мешает, – Зиббей потянулся к своему кубку. – Честно говоря, я даже не знаю, какая там власть-то, я их не видал никогда.
– Значит, хорошая страна, как бы она ни называлась.
– Ну а что у этих серов еще интересного кроме шелка? – продолжал допытываться торговец из Египта. – Например, есть у них вино вкуснее этого? – Херохор поднял украшенный резьбой кубок с темно-золотистым напитком.
Зиббей поморщился и небрежно махнул рукой:
– Куда там! Как раз вино они делать не умеют. Я раз попробовал – горечь страшная! Говорят, они лепестки цветка какого-то добавляют.
– Вот чудаки! Надо же смоквы класть, чтобы снять горечь, а они цветы, ха-ха.
– По-моему, смоковницы там не растут, во всяком случае, мне они не попадались.
– Ну да? Вот бедолаги!
Обода постарался незаметно проскользнуть мимо захмелевших купцов. Он бесшумно пересек комнату и вышел через заднюю дверь в расположенный позади таверны небольшой сад. Торговцы между тем продолжали расспрашивать своего более опытного товарища.
– Что же тогда у них растет? – поинтересовался Ифтах.
– Рис в основном, причем растения достигают четырех локтей в высоту и стоят прямо в воде, я сам видел.
– Ишь ты.
– Еще растет тростник, который без пчел дает мед.
– Что же, значит им не надо ульи из глины лепить, – усмехнулся египтянин.
– А ты часом не выдумываешь? – с сомнением проговорил Иосиф. – Я вот еще слыхал, что в этой самой Индии есть деревья, на которых шерсть растет.
– Есть.
– Не может быть!
– Но-но, ты ври, да не завирайся! – Ифтах с негодованием ударил ладонью по столу, так что зазвенели металлические кубки и покрытый чеканкой кувшин с вином.
– Я говорю чистую правду, – Зиббей с достоинством оглядел возмущенных коллег. – Эту шерсть собирают и выделывают из нее ткань, весьма неплохую, хотя и не такую тонкую, как шелк. Кстати, такой шерстью можно набивать подушки.
– Ну и ну!
– Чего только не бывает на свете!
– Да, друзья мои, могу сказать не хвалясь, я повидал мир.
В этот момент на лестнице, ведущей на второй этаж, появилась закутанная в голубое покрывало девушка.
Дождавшись паузы в разговоре мужчин, она почтительно обратилась к старшему купцу:
– Отец, можно я выйду в сад погулять? У меня что-то кружится голова, в моей комнате так душно.
Тот кивнул:
– Хорошо, Зейнаб, только рабыню с собой возьми.
– Виротута сейчас занята, она готовит мое платье в дорогу.
Зиббей нахмурился:
– Так что же ты одна пойдешь? Вдруг пристанет кто-нибудь. Я сейчас кликну Гиспана.
– Не надо, отец, не беспокойся, в саду никого нет.
– Да? Ну ладно, – нехотя проворчал Зиббей. – Иди уж.
Черноглазая Зейнаб грациозно спустилась по ступенькам и скользнула к задней двери. Выйдя в сад, она осторожно огляделась и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, побежала по тропинке, огибающей дом. Завернув за угол, девушка оказалась на крошечной поляне, окруженной густой порослью лавровых и миртовых кустов. Она остановилась в растерянности, но почти сразу из зарослей раздался негромкий свист и, раздвинув ветви, перед ней предстал улыбающийся царевич.
– Наконец-то! Я боялся, отец тебя не пустит.
– Обода, как я рада тебя видеть!
– Ты сразу догадалась, что это я?
– Еще бы! Ведь этот камешек, что ты бросил в мое окно, он из Рекема, не так ли? – Зейнаб, лукаво взглянув на юношу, протянула руку и разжала ладонь. Там лежал маленький кусочек розового песчаника.
– Я оставлю его на память. 
Лицо царевича помрачнело:
– Хочешь сказать, на память о вечной разлуке?
– О, не говори так! – Зейнаб нежно прижалась к его плечу. – Мне становится страшно.
– Но это жестокая правда. Мы больше никогда не увидимся!
 – Ошибаешься! Самое большее через семь дней я тоже буду в Рекеме. 
– Что?! Твой отец согласился? Но как?
– Я уговорила его. Он сначала отнекивался, потому что ярмарка уже кончается, но я сказала, что шелк из Серики всегда в цене. И там много лавок, хозяева которых дорого дадут за ткань, поскольку все распродали во время ярмарки и теперь им нужны новые запасы.
Обода засмеялся:
– Как ловко ты умеешь уговаривать. Настоящая дочь купца!
– Вот именно – дочь купца! – с горечью в голосе повторила Зейнаб.
Ее темные с поволокой глаза затуманились грустью:
– Я тебе не пара, я это знаю.
– Зейнаб, дорогая!
– И ты тоже это знаешь. Ты наследник престола, и твой отец ни за что не разрешит тебе жениться на чужестранке, да еще не знатного рода.
– Ну, это как сказать, – губы царевича сложились в задумчивую полуулыбку. – Отец может иначе на это посмотреть. Ведь я говорил тебе, что он сам нарушил династические правила, женившись на девушке, не принадлежащей к царскому роду.
– Ну и что! – горячо возразила Зейнаб. – Это ничего не значит. Тебе он не разрешит. Родители всегда так поступают: запрещают детям делать то, что делают сами! – она помолчала, затем, робко взглянув на любимого, тихо добавила. – Я хочу уговорить отца переехать жить в Бостру, чтобы быть рядом с тобой.
Обода нахмурился.
– Не уверен, что это хорошая идея, – сказал он глухим голосом.
Девушка резко вскинула голову, ее глаза блеснули:
– Вот как. Ты уже не хочешь меня видеть? Я так и знала, что твое чувство мимолетно!
– Ты не поняла, Зейнаб. Дело совсем не в этом!
– А в чем же?
– Отец передал мне известие. Скоро начнется война с Римом.
Зейнаб побледнела:
– Не может быть!
– Увы, дела обстоят именно так. Поэтому я и не хочу, чтобы ты оставалась на территории Набатейского царства. Это слишком опасно. Римляне сильные противники, и нам придется туго. Если они захватят Бостру, представить страшно… Они невероятно жестоки. Мой друг Саллай рассказывал мне, что они сделали с жителями Иерусалима тридцать пять лет назад. Так что тебе с отцом лучше вернуться в Дамаск.
 – Мой любимый, я так боюсь за тебя, – Зейнаб приникла к юноше и нежно обвила гибкими руками его шею.
Он крепко прижал ее к себе:
– Не бойся, все будет хорошо.
– О, если бы богам было угодно, чтобы мы никогда не разлучались.
– Так и будет. Я верю.
– Ты веришь? Тогда и я буду верить… и ждать.
– Зейна-а-аб! – донесся издалека зычный низкий голос.
– Ах, это отец! – Зейнаб отпрянула от царевича и пугливо оглянулась. – Мне надо бежать. 
– Прощай, любимая! – Обода бережно взял девушку за руки и заглянул в ее источающие тревогу глаза. – Значит, до встречи в Рекеме? Где вы будете жить – в гостинице?
– Нет, в доме друга нашей семьи – эллинского купца Никарха, отец всегда у него останавливается.
– Я найду тебя.
– До свидания, мой ненаглядный! – Зейнаб медленно отняла руки и, резко отвернувшись, побежала по тропинке.
На повороте она оглянулась: царевич смотрел ей вслед взглядом, полным нежности и боли. Когда девушка исчезла за поворотом, Обода еще долго стоял неподвижно. Наконец, решительно тряхнув головой, он тоже направился к входу в таверну. Вернувшись во дворец, царевич прежде всего приказал Габхату найти Саллая.
Но, получив ответ, что друг царя в библиотеке допрашивает чужеземца, которого прислал гиппарх Айду, он отменил распоряжение:
– Пожалуй, я сам туда зайду.
Царевич поднялся на второй этаж, где в большом зале располагалась дворцовая библиотека, соединенная с картинной галереей. Откинув парчовый занавес, он неслышно вошел в помещение библиотеки и остановился у двери. Серебряные изящной работы канделябры, подвешенные на цепях к высокому потолку, были потушены, так что углы огромной комнаты, украшенные мраморными статуями и бюстами известных философов и писателей, тонули в таинственном полумраке, в то время как центр зала ярко освещали четыре бронзовые лампы на подставках в виде тонких колонн, которые фантазия художника украсила изображениями львов и леопардов. Мерцающий огонь светильников многократно умножался благодаря отражению в высоком зеркале, расположенном напротив входа. По периметру библиотеки выстроились ряды полок темно-бордового цвета высотой около четырех локтей. Каждая полка были разделена перегородками на пронумерованные отделения, в которых помещались пергаментные свитки. В центре зала за круглым столиком из драгоценного цитрусового дерева сидели два человека и, казалось, вели дружескую беседу. В одном из них, расположившемся в удобном кресле спиной к входу, можно было без труда узнать Саллая. Его собеседник, очень худой мужчина средних лет с черной как смоль бородой и карими проницательными глазами, по облику походил на странствующих философов, каких царевич не раз встречал в Дамаске. Имелся даже такой традиционный атрибут, как поношенный плащ-накидка из грубой шерсти. Не желая мешать Саллаю, царевич тихонько прошел в левый угол библиотеки к глубокой нише, отделенной от основного помещения  портьерой, и сел в кресло с прямой высокой спинкой, богато украшенной резьбой из слоновой кости. Беседа между тем была в самом разгаре.
– Вот ты говоришь о присущем вам миролюбии, – продолжал Саллай начатую речь несколько раздраженным тоном. – Зачем же ты тогда смущаешь жителей Бостры неслыханными речами?
– Не такими уж неслыханными, – спокойно ответил его собеседник. – Еще лет пятьдесят назад здесь был один из ближайших учеников Господа нашего Иисуса Христа апостол Варфоломей. Он совершил много чудес, например, Христовым именем воскресил двенадцатилетнего сына трибуна Бостры Андроника. Варфоломей провел в городе шесть лет, проповедуя Благую весть о Царствии Божием, исцеляя больных и изгоняя демонов. Некоторые из горожан тогда уверовали в истинного Бога, приняли крещение и с тех пор здесь есть наша община, правда, небольшая.
– Этого еще не хватало! Среди нас, оказывается, затесались христиане!
– Но чем вам мешают последователи Христа? Братья и сестры живут мирно, как и другие граждане Набатеи, занимаются ремеслом, пасут скот, платят налоги. 
– А ваши подозрительные сходки в день солнца? Что на них происходит? Говорят разное.
– На наших собраниях мы всего лишь славим Бога молитвами и песнопениями. Собираемся мы в день солнца потому, что в этот день Бог сотворил мир и в этот же день наш Спаситель Иисус Христос воскрес из мертвых.
– Чушь! – насмешливо фыркнул царский советник и продолжил обвиняющим тоном. – Наши жрецы утверждают, что ты бродишь по городу и громогласно выступаешь на площадях, подбивая людей не поклоняться богам. По-твоему, это тоже мирное поведение?
Мисаил склонил голову:
– Признаю, несколько раз я действительно не выдерживал и пытался вразумить горожан, поклонявшимся большим камням, расставленным по всей Бостре. Поверь, для человека, знающего истину, это страшное зрелище – видеть, как люди, созданные по образу самого Бога, достойные жители великого города, унижают себя, падая ниц перед бездушными и бесчувственными каменными истуканами! Я не мог остаться равнодушным и должен был объяснить…
– Ну вот видишь! А ты говоришь, что вы никому не мешаете, – язвительно заметил Саллай. – Кстати, а как ты вообще здесь очутился? Откуда ты родом?
– Из Вифании, это город в Иудее. Я учился в Дамаске искусству врачевания. Там большая община верующих в Иисуса Христа, и я благодаря Богу тоже познал истину. Но с тех пор как шесть лет назад император издал указ против нас, жить в римских провинциях стало трудно, и я был вынужден покинуть Сирию.
– Вот как, Траян вас преследует? – заинтересовался набатейский сановник. – За что?
– За нашу веру. Правда, надо отдать ему должное, он запретил специально разыскивать нас, но на основании доноса любой христианин подлежит аресту, и, если он не отречется от этого имени, его ожидает смерть.
– Как, за одно имя?
– Да.
– Не понимаю. Как можно казнить людей, не совершивших преступлений?
– Римляне считают преступлением то, что мы отказываемся приносить жертвы их идолам и воскурять фимиам перед статуей императора.
– Но это несправедливо! – воскликнул царский советник. – Впрочем, чего еще ждать от римлян? С них станется. Эти люди чудовищно жестоки.
Мисаил слегка усмехнулся:
– Вижу, тебя не назовешь другом римского народа. Но, честно говоря, среди набатеев мы тоже далеко не в безопасности. Сирийские братья рассказывали мне: когда Дамаск принадлежал вам, наместник города приказал схватить одного из наших самых почитаемых благовестников – апостола Павла. Общине удалось спасти его, обманув ваших стражников, но факт остается фактом.
– Когда это было?
– При царе Арете.
– Да, верно, Дамаск в те времена был наш, – сухо подтвердил Саллай и пожал плечами. – Вероятно, тогда тоже поступали жалобы от жрецов, что некий безбожник смущает народ. 
– Вот и римляне называют нас атеистами. На самом деле ни один здравомыслящий человек не назовет нас безбожными, поскольку мы почитаем Создателя всего мира и согласно с тем, как мы научены, говорим, что Он не требует возлияний и воскурений. Мы славим Его по мере сил словами молитвы. Наш учитель в этом Сын самого Бога Иисус Христос, который взял на себя грехи всего рода человеческого. Он был распят при Понтии Пилате, правителе Иудеи во времена императора Тиберия, и на третий день воскрес. Своим добровольным страданием Он искупил всех людей от рабства дьяволу.
– Ну, о своей вере можешь не рассказывать, меня это не интересует, – отмахнулся царский советник. – Тем более что это полный бред, никто не может воскреснуть из мертвых.
– Почему же? Неужели ты осмелишься утверждать, что Бог, создавший человека, не может воссоздать его? Ведь очевидно: гораздо труднее дать бытие тому, что не существовало, чем возобновить то, что уже получило его. Всякое тело – обращается ли оно в пыль или влагу, в пепел или пар – исчезает для нас, но Бог сохраняет его элементы. Посмотри на природу: цветы увядают и расцветают, деревья после зимы снова распускаются, семена не возродятся, если прежде не сгниют. Так и тело на время скрывает жизненную силу под обманчивым видом мертвенности.
– Ой, ну ты меня заморочил. Я хочу сказать, никто не видел вашего Христа воскресшим.
– Ошибаешься. Его видели многие. До сих пор жив один из ближайших учеников Иисуса Христа апостол Иоанн, который сейчас живет в Эфесе. Он был с Господом в течение трех лет Его земной жизни и как очевидец описал все события. Некоторые из учеников Господа еще раньше так поступили. Эти памятные записи мы читаем на наших собраниях. Так что, как видишь, это правда, есть свидетели. Хотя наш Господь говорит: «блаженны не видевшие и уверовавшие».
– С моей точки зрения ваша вера чудная, – равнодушно заметил Саллай, вполуха слушавший проповедника, и продолжил с легкой гримасой отвращения. – Но это все же лучше, чем римский пантеон. Их человекообразные боги ведут себя как самые отпетые мошенники.
– В этом я с тобой согласен. Но мне хотелось бы рассказать тебе побольше об истинном Боге, тогда…
– Уж не собираешься ли ты обратить меня в свою веру? – рассмеялся Саллай. – Не надейся понапрасну. Наши боги с нами издревле, изменить им было бы предательством, а я не предатель.
– Смотри, как бы ваши боги не предали вас. Ведь это же злые демоны, которые заинтересованы только в гибели отдельных людей и целых народов. Они не защитят вас от римлян.
 – А ты уверен, что ваш Христос защитит вас? – немедленно ощетинился набатейский вельможа. – Риму ничего не стоит истребить вас всех до единого.
– Тем не менее мы победим, – твердо ответил Мисаил. – Это неизбежно. Сама Истина с нами. А Рим… Империя почти достигла краев ойкумены. Но римляне, желающие лишь хлеба и зрелищ, поклоняются ложным богам, поэтому они обречены. Еще немного, и огромная империя лопнет, как мыльный пузырь, а эти «владыки мира, народ, одетый в тоги», как называют их поэты, исчезнут с лица земли.
– Поскорее бы, – сквозь зубы тихо процедил Саллай, но христианин услышал.
– Тебе ведь этого хочется, не так ли? – усмехнулся он.
– Если это случится, я перейду в вашу веру.
– Невелика заслуга присоединиться к победителю, – покачал головой проповедник.
Саллай с любопытством посмотрел на сидящего перед ним бедно одетого человека:
– Так уж и победителю! Почему ты так убежден в торжестве своей веры?
– Потому что с нами Бог – единственный настоящий, Тот, Кто сотворил небо и землю.
– Ну ты опять за свое. Не агитируй меня, пожалуйста. Это бесполезно.
– Мне очень жаль.
– Думаю, нам пора проститься, – Саллай хлопнул в ладоши, и в зале немедленно появился распорядитель.
– Вы звали, господин мой?
– Проводи нашего гостя, Габхат. Прощай, – он почти милостиво кивнул Мисаилу.
Тот поднялся и с достоинством поклонился:
– Да будет мир с тобой.
Саллай подождал, пока христианин покинет библиотеку, и негромко произнес:
– Ну, что скажешь, Обода?
– Как ты узнал, что я здесь? – изумился царевич, с улыбкой подходя к советнику.
– Очень просто, друг мой, – увидел твое отражение в зеркале.
– Ты не сердишься, что я так поступил? Мне не хотелось прерывать ваш разговор, а послушать было интересно.
Саллай пожал плечами:
– По мне так не особенно.
– Не скажи, – живо возразил Обода. – Я уже слышал нечто подобное от Афрания. Он рассказывал о своем общении с людьми, которых называют христианами. Правда, в итоге он пришел к заключению, что их вера нелепа. Однако сейчас этот человек говорил вполне разумно. Кое-что мне даже понравилось.
– Обода, прошу тебя. Еще не хватало, чтобы ты увлекся этим безумием!
Царевич засмеялся:
– Не бойся. Так что ты собираешься делать с христианином?
Саллай развел руками:
– Ну что делать? Думаю выслать его из Бостры, а то Пацель замучает, он такой настырный. Но уж в тюрьму его сажать я не буду.
– В пику римлянам? – усмехнулся Обода.
– Во всяком случае, насколько я понял, эти христиане римлян не жалуют…
– А те в свою очередь христиан.
– …На мой взгляд, этого достаточно для того, чтобы отнестись к ним снисходительно, – закончил свою мысль друг царя.
– Вообще немудрено, что римлянам не понравился христианский Бог, принявший на Себя страдания за грехи всего человечества, – задумчиво проговорил Обода. – Изучая труды их философов и писателей, я пришел к выводу, что римляне – нация узкопрактическая. Они даже научных теорий не признают, если от них нельзя получить материальной выгоды, – царевич презрительно сощурил глаза, – бог римлян – сиюминутная польза.
– В нынешней ситуации я скорее соглашусь с римлянами, – тихо проворчал Саллай. – Нам бы такой бог тоже не помешал.
;;;;;

Глава 15. Свидетель

– Само слово «христиане» возникло где-то в середине сороковых годов в Антиохии. Об этом говорится в Деяниях апостолов. Предполагается, что уверовавших в Иисуса Христа так назвали язычники, когда научились отличать сторонников новой веры от иудеев. Греческое слово ;;;;;;; – Помазанник, аналог еврейского Мессия – они приняли за имя собственное и составили наименование по той же форме, по какой обозначали последователей философов. Первые христиане сами себя так не называли, ни в одном апостольском послании не встречается это имя. Например, апостол Павел обращается к верующим: ученики Христовы, святые, избранные, братья.
– Апостол Павел, кажется, тоже уверовал в это самое время?
– Да, в тридцать шестом или тридцать седьмом году от Рождества Христова молодому фарисею Савлу на пути в Дамаск, куда он отправился для ареста, выражаясь современным языком, живущих там последователей Галилейского Учителя, явился Сам Господь, после чего Савл стал Его самоотверженным последователем и распространителем истинной веры.
– И взял другое имя?
– Нет, просто он стал называть себя латинским именем Павел, поскольку проповедовал в основном язычникам. В те времена у иудеев было принято носить два имени – одно отечественное, а другое греческое или римское. А апостол Павел к тому же имел римское гражданство. Он родом из Тарса – столицы римской провинции Киликия. Этому городу еще Марк Антоний даровал римское гражданство, которое позже было подтверждено императором Цезарем Августом. Кстати, в то время весьма немногие жители провинций империи имели статус гражданина, и то за немалые деньги.
– Тарс – это на южном побережье современной Турции, насколько я помню?
– Совершенно верно, километрах в тридцати от Мерсина. А вы знаете, что апостол Павел бывал в Петре?
– Впервые слышу, – Лыков с удивлением взглянул на своего собеседника. Настоятель храма святого Георгия, приехавший из соседнего городка, понравился ему с первого взгляда. Высокий, худощавый, с прямой спиной и копной иссиня-черных блестящих волос отец Иоанн привлекал к себе глубоким взглядом больших темных глаз, излучающих тепло и какой-то внутренний свет. Отточенные черты смуглого лица придавали ему сходство с античными статуями, которое несколько скрадывалось наличием пушистой густой бороды. Сергей познакомился с ним ранним утром на следующий день после известия об убийстве Сироткина.

;
– Отец Иоанн приехал поддержать нас в это ужасное время, – с благодарностью сказал Воронцов, представляя Лыкову священника. – Я вчера вечером позвонил батюшке и рассказал о трагедии.
– Главное в столь сильном искушении не впасть в ропот, – тихо проговорил отец Иоанн, сочувственно глядя на измученное лицо руководителя экспедиции. – Что бы ни случилось, мы не должны забывать о неисповедимых путях Промысла Божьего. Бог так чудно устроил дело спасения нашего, что зло, имея злую цель и действуя с намерением повредить людям во времени и в вечности, способствует этим их спасению. Суды Божии таинственны и непостижимы. Только в страшный день судный выяснится причина, по которой Богом было попущено то или иное событие, все откроется.
– Увы, батюшка, очень трудно это принять, зная, что где-то сейчас преступник радуется успеху своего замысла, – мрачно буркнул Пьер.
Священник обвел задумчивым взглядом понурившихся археологов и мягко ответил:
– И все-таки надо постараться понять и принять. А преступнику в любом случае не уйти от наказания. Мудрый Соломон говорит: «стремящийся к злу стремится к смерти своей; насилие нечестивых обрушится на них, потому что они отреклись соблюдать правду».
Больше никто ему не возразил, но по унылым лицам археологов было видно, что они не очень поверили ветхозаветному пророку. В молчании все направились в столовую. После завтрака Стас отправил сотрудников на раскоп. Он решил, что несмотря на следствие будет лучше продолжить работу, а сам в компании Лыкова и отца Иоанна остался ждать следователя. Они устроились в салоне. Сергей со жгучим интересом слушал православного иерея, в беседе с которым ему вдруг стали открываться новые для него грани исторического познания. В устах священника предания старины переставали казаться случайным нагромождением событий, сквозь них начинал проглядывать замысел ума более могущественного, чем человеческий. Впервые Лыков сердцем, а не рассудком ощутил пронизанность всей жизни человечества Промыслом Творца. Вскоре Воронцов, сославшись на дела, покинул их, и Сергей мог беспрепятственно расспрашивать отца Иоанна о самых разных вещах.
;
– И откуда же известно, что апостол Павел посещал Петру? – с некоторым сомнением поинтересовался он.
– Есть свидетельство самого апостола, что после своего обращения он удалился в Аравию. Так называли тогда Набатею, и можно предположить, что он был именно в Петре.
– Но ведь это не более чем гипотеза.
– Петра в то время была единственным крупным городом в Аравии и, кроме того, столицей Набатейского царства.
– А Бостра?
– Бостра находится на территории Сирии, да и крупным городом она стала гораздо позже, при последнем царе, а апостол Павел был здесь в правление Ареты IV.
– Зачем же он после своего крещения ушел в Петру, как вы думаете?
– Вероятно, ему нужно было прийти в себя, осмыслить все, что с ним произошло. Ведь ему явился Богочеловек!
– Сколько он здесь прожил?
– В Аравии он пробыл в общей сложности три года, но сколько из них он находился в Петре – точно неизвестно.
– На чем основаны ваши подсчеты?
– Как говорит сам апостол Павел в Послании к галатам, в первый раз в качестве христианина он явился в Иерусалим спустя три года после своего обращения, то есть по современному летосчислению в сороковом году. Он принял крещение в тридцать седьмом году, тогда же Дамаск был передан римлянами набатейскому царю Арете IV. А из Деяний апостолов и Второго послания к коринфянам мы знаем, что, вернувшись в Дамаск из Аравии, апостол Павел стал так активно обращать к вере в Христа своих соплеменников, что разъяренные руководители иудейской общины потребовали от правителя города взять его под стражу. Дословно там сказано так: «В Дамаске областной правитель царя Ареты стерег город Дамаск, чтобы схватить меня». Следовательно, он вернулся туда уже после передачи города Арете. Набатейский этнарх, получив донесение от местных иудеев, что некий человек сеет смуту среди жителей, приказал его схватить, а чтобы он не ушел, воины, видимо с наиболее рьяными из иудеев, контролировали все выходы из города. Но христианская община нашла остроумный выход: Павла ночью спустили в большой корзине через окно дома, примыкающего к городской стене.
– Действительно, неординарное решение, – усмехнулся историк. – Но вот о чем я…
– Прошу прощения, – прервал его заглянувший в комнату Стас. – Сергей, следователь хочет с вами поговорить. Прямо сейчас. Он ждет вас в моем кабинете.
– Со мной? – Лыков удивленно поднял брови.
Он вышел в коридор и, постучав, приоткрыл дверь кабинета:
– Разрешите?
– Да-да, прошу.
Али Аскаб сидел за столом, внимательно разглядывая что-то в лежащем перед ним плоском чемоданчике. Резко захлопнув его, он поднялся навстречу Сергею и, приветливо кивнув, пригласил сесть. Лыков устроился в массивном кресле и вопросительно взглянул на своего визави.
Иорданец тоже сел и, глядя прямо в лицо историку, сразу приступил к делу:
– Вы ведь не член экспедиции?
– Совершенно верно, я приехал по приглашению Игоря Маркова пять дней назад.
– Зачем?
Сергей на секунду замялся:
– Э-э, погостить. А что?
– Только погостить? – Али прищурился. – Возможно, была еще какая-то цель?
– На что вы намекаете? – нервно ответил вопросом на вопрос Лыков, чувствуя, что теряется.
Он не знал, что говорить. Воронцов не хотел, чтобы о краже стало известно иорданской полиции. С другой стороны, после убийства Сироткина ситуация изменилась, и скрывать от следствия улики значило стать пособником преступника. Пока историк размышлял, следователь в упор сверлил его острым взглядом.
– Ну как, решились? – неожиданно спросил он.
– На что? – опешил Сергей.
– Сказать правду, – Али вдруг мягко улыбнулся. – Вы ведь над этим вопросом сейчас думаете?
– Вы, похоже, ясновидящий, – усмехнулся Лыков.
– Увы, до этого мне далеко, к сожалению. Просто мне кое-что стало известно.
– От Воронцова?
– Нет, от Фейсала.
Сергей кивнул:
– Понимаю.
– Да. Так что вы можете со спокойной душой все мне рассказать.
– Что значит – все?
– Вы ведь приехали, чтобы найти вора, разве нет?
Сергей в замешательстве провел ладонью по волосам:
– Видите ли, это не совсем так.
– Да бросьте, я знаю, что здесь произошла кража, которую ваши соотечественники решили скрыть от правоохранительных органов и разобраться своими силами. Для этого вас и пригласили. Вы сыщик?
– Нет, я работаю в археологическом музее.
Иорданец вопросительно поднял брови:
– Вот как?
– Понимаю, это выглядит нелепо. Но, видите ли, у моего друга сложилось чересчур преувеличенное представление о моих способностях по криминальной части. В музее, где я работаю, два года назад произошли похожие события – кража и убийство. И так получилось, что я немного помогал следователю. Однако у меня и в мыслях не было ничего подобного, когда я ехал сюда. Я сразу же посоветовал Воронцову обратиться в полицию.
– Это было очень мудро с вашей стороны.
– Но он меня не послушал. Ему казалось, что огласка повредит работе, могут запретить дальнейшее ведение раскопок.
– И вот к чему это привело! – назидательно изрек Али.
Он встал и начал расхаживать по комнате:
– Если бы не это глупое нежелание вовремя заявить о краже, возможно, нам сегодня не пришлось бы заниматься расследованием убийства.
Сергей остро взглянул на своего собеседника.
– Значит, вы считаете, что второе преступление является следствием первого, – задумчиво протянул он. 
– А вы разве считаете иначе? – иорданец круто развернулся и с подозрением уставился на Сергея.
– Может быть, вы правы, но нельзя сбрасывать со счета и другие возможности.
– Совпадение? – скептически бросил следователь.
– Согласен, совпадение кажется не слишком вероятным, хотя в жизни порой происходят маловероятные события, по крайней мере по моему опыту. Но есть еще один вариант.
– Какой?
– Возможно, целью было убийство Олега. По какой-то неизвестной нам причине некто намеревался расправиться с ним, а кража явилась, так сказать, побочным обстоятельством этого плана. 
Иорданец отрицательно покачал головой, снова сел за стол и потянулся к своему кейсу:
– Я не могу принять эту версию.
– Почему?
– Вы кое-чего не знаете, – Али раскрыл чемоданчик и пододвинул его к Сергею. – Взгляните, что мы нашли на месте убийства.
Лыков поднял папиросную бумагу и удивленно вскрикнул:
– Вещи, похищенные из сейфа?!
– Именно.
– Невероятно! Просто не могу поверить!
Сергей в волнении перебирал разложенные на дне кейса изящные вещицы: кружок с неровными краями желтовато-оранжевого цвета, в центре которого в окружении крупных изумрудов было выгравировано изображение женщины, хорошо сохранившийся кинжал с изогнутым клинком и золотым эфесом, изящный серебряный флакончик, покрытые патиной маленькие монетки из темного металла. Артефакты находились в пластиковых пакетах, снабженных этикетками. К каждому пакету был прикреплен маленький пластмассовый номерок с надписью на арабском.
– Что это за бирки? А, это вы пометили улики, – догадался историк.
– Точно так.
– Вы так и нашли эти вещи – в пакетах?
– Да.
– Интересно. Значит, их не вынимали, так надо понимать?
– Не факт. Покупатель мог их вынуть, осмотреть, а потом положить обратно, – Али пожал плечами. – Видите теперь, что ваше предположение неверно? Картина преступления представляется мне следующим образом, – следователь поднялся и снова принялся мерить шагами кабинет. – Сироткин договорился с кем-то из здешних перекупщиков археологических ценностей. Затем, пользуясь рассеянностью руководителя экспедиции, сделал слепки с ключей от кабинета и сейфа, по которым с помощью, вероятно, того же перекупщика, были изготовлены дубликаты. Когда представился удобный случай, Сироткин забрал артефакты, а во время вечерней экскурсии встретился с покупателем. Вероятно, между ними произошла ссора. Возможно, археолог запросил слишком большую сумму, и перекупщик, увидев товар, пришел в ярость, полагая, что его обманывают. Он в припадке злобы ударил кинжалом, но тут же опомнился и, испугавшись содеянного, бросился наутек.
Сергей с сомнением покачал головой:
– Если мы говорим о человеке, который живет скупкой краденого, не очень-то верится, чтобы он забыл прихватить то, за чем пришел.
– А как вы объясните, что преступник оставил ценности возле трупа?
– Возле трупа? Что-то я не помню, чтобы видел…
– Ну, если быть точным, они находились непосредственно под телом убитого. Их не было видно, пока мы его не подняли.
– Вот как! – историк машинально стал ерошить волосы. – Это интересно.
– Но что вы в целом думаете о моей версии?
– Это не моя компетенция.
– Бросьте. Вы человек проницательный, с организованным умом. Я это сразу понял. Кроме того, вы сами признались, что имеете опыт расследования подобных дел. Выскажите же свое мнение.
– Что ж, я готов, только чур не обижаться.
– Обещаю.
– Ну так вот, в вашей версии не все сходится. Во-первых, мы нашли проволоку, с помощью которой был взломан сейф.
– Ну и что? Разве Сироткин не мог этого сделать?
– А зачем, если, как вы правильно заметили, у него была отличная возможность изготовить слепки? Да я и не уверен, что он сумел бы открыть куском проволоки. Для этого нужен опыт вора-профессионала.
Али сделал пометку в своем блокноте:
– Так. Что еще?
– Есть и еще. То, что Сироткин с кем-то договорился встретиться именно во время экскурсии, это бесспорно, я тоже так думаю. Но вот версия перекупщика у меня вызывает сомнения. Если бы это был незнакомый Олегу человек, он вряд ли повернулся бы к нему спиной, тем более во время ссоры. А мы знаем, что удар был нанесен сзади, причем Сироткин не ожидал нападения...
– Этот момент я могу объяснить, – прервал его следователь. – Мы ведь не знаем точно, как развивались события. Возможно, преступник постарался усыпить бдительность своей жертвы, притворно согласившись с условиями, или внимание Сироткина отвлек какой-то звук снаружи, и, когда он повернулся, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает, тот ударил.
– Но это противоречит вашей версии непреднамеренного убийства.
Али пожал плечами:
– Я не настаиваю, это пока просто прикидка. Что ж, я учту ваши замечания. Будем рассматривать все возможные и даже мало возможные гипотезы. И в этом я надеюсь на вашу помощь.
– Мою?
– Да. Понимаете, для меня члены экспедиции – чуждая среда, а работать с ними мне придется.
– Позвольте, для меня они тоже практически незнакомые люди. Я здесь меньше недели, и до приезда лично был знаком только с Марковым.
– Но они ваши соотечественники. Вы близки психологически и можете оценивать ситуацию, если так можно выразиться, изнутри, в то время как на меня постоянно давит риск неверного истолкования чьих-то слов или поступков, все-таки мы представители разных народов с весьма различным менталитетом. Ну как, убедил?
Сергей помолчал, обдумывая неожиданное предложение, потом решительно кивнул:
– Согласен. Можете на меня рассчитывать.
– Отлично. Благодарю вас. Для начала я хотел бы уточнить кое-какие детали. Когда произошла кража?
 – Две недели назад.
– А точнее?
– Точнее неизвестно. Ценные находки были заперты в сейф в пятницу двадцать второго октября, а кражу обнаружили только в понедельник, так как в субботу сейф не открывали, а в воскресенье Воронцов вообще не заходил в кабинет.
– Ну а сами-то вы как думаете?
– Удобнее всего было совершить кражу в ночь с субботы на воскресенье, поскольку соседняя с кабинетом комната пустовала. Стас был в гостях, – и Лыков подробно рассказал иорданцу о фактах, которые ему удалось собрать.   
Следователь внимательно слушал, время от времени чиркая в своем блокноте.
Когда Сергей закончил, он спросил:
– Так. Вы все мне рассказали?
– Все что знал.
– А ваши предположения – кто это сделал?
– Сейчас не могу сказать. У меня были на подозрении двое, один из которых как раз Сироткин.
– Вот видите!
– Но убийство все меняет.
– Почему бы вам не поделиться со мной подозрением относительно второго?
Историк отрицательно качнул головой:
– Это неразумно. Думаю, вам будет лучше оставаться непредубежденным. Ведь не исключено, что я снова ошибся.
– Что ж, как угодно, – иорданец, ничем не выдавая своего разочарования, поднялся. – Я сейчас отправляюсь в Петру. Мои люди рано утром проводили опрос местных жителей, вдруг что-нибудь всплывет. Не желаете составить мне компанию?
– Охотно.
Вскоре они были на месте. Вход в пещеру, где произошло убийство, по-прежнему охранял полицейский, однако Али остановился у соседнего грота и таинственно поманил за собой Лыкова. Войдя внутрь, Сергей увидел, что пещера превращена в некое подобие полицейского участка. На складном столике в левом углу пещеры лежал ноутбук в окружении листов бумаги, над которым склонился молоденький полицейский. Напротив на импровизированном стуле, представляющем собой большой валун, накрытый полосатым ковриком, сидел человек, по виду похожий на одного из торговцев сувенирами. Это был высокий пожилой мужчина с обветренным сухим лицом, покрытым сетью мелких морщин, в традиционной бедуинской галабе – длиннополом, похожим на ночную рубаху одеянии – и куфийе, перехваченной черным витым шнурком. Несмотря на непривычную обстановку он был спокоен и держался с достоинством. Пока Сергей рассматривал бедуина, с высеченной в стене скамьи, покрытой таким же полосатым ковриком, поднялся еще один полицейский, в котором историк узнал местного инспектора, вчера сопровождавшего их к месту преступления. Подойдя к следователю, он что-то зашептал ему на ухо.
– Хорошо, Ахмед, я понял, – кивнул ему Али и обернулся к Лыкову. – У нас есть свидетель.
– Этот? – Сергей кивнул на бедуина.
– Да.
– Что он видел?
– Сейчас узнаем, – следователь подошел к свидетелю и обменялся с ним приветствием.
Затем он сделал знак Сергею и уселся на каменную скамью рядом с сиденьем бедуина. Историк скромно примостился рядом.
– Я не знаю бедуинского диалекта, – тревожно шепнул он Али.
– Ничего, я буду вам переводить,  – ответил тот и начал беседу:
– Твое имя?
– Мажди Туан.
– Чем занимаешься?
– Продаю туристам разные штучки. У меня лавка в Петре.
– Точнее, где?
– Рядом с Шелковой гробницей.
– Понятно, – Али переглянулся с Сергеем. – Итак, что ты можешь нам рассказать, Мажди, о позавчерашнем вечере?
– Когда убили русского?
– Именно.
– Да, мне есть что сказать, – бедуин с важным видом несколько раз кивнул головой, потом поудобнее устроился на каменном сиденье и неторопливо начал свое повествование. – Обычно я закрываю лавку с наступлением темноты, в это время года около шести вечера, и ухожу домой.
– В поселок?
– Ну да.
– Это те одноэтажные блочные домики на высоком плато, что видны из Петры, – пояснил Сергею следователь. – Туда двадцать пять лет назад наш король переселил бедуинов из пещер.
– Но в праздники и когда бывает вечернее представление, я остаюсь на ночь здесь, – продолжал между тем Мажди.
– Не в лавке же ты ночуешь.
– Конечно, нет. Но я с сынишкой выношу кое-что из товара к площади. Послушав игру на флейте, туристы охотнее раскупают у меня мои свирели, ну и другие безделушки заодно. А потом мы с сыном уходим ночевать в дальние пещеры, у меня там оборудовано местечко.
– Да уж, конечно, – проворчал Али, качая головой. – Ведь знаешь же, что это не положено.
– Э-э, что за беда? Вы ведь не против, а? – бедуин хитро посмотрел на столичного следователя.
– Да что с вами делать! Ну, давай дальше.
– В тот вечер все было как всегда. Мы неплохо поторговали и вернулись в лавку, чтобы убрать непроданный товар.
– Во сколько это было?
Бедуин пожал плечами:
– У меня часов нет, так что точно не скажу. Но играть на флейте уже закончили, и Махмуд, который работает в туристическом офисе, начал свой рассказ.
– Понятно.
– Так вот, зашли мы с моим парнишкой, значит, в лавку, стали собираться в пещеру, еду взяли, канистру с водой для чая. Вдруг слышу – шаги, осторожные такие. Я удивился, здесь вечером некому ходить, кроме моей других лавок нет поблизости. Вышел тихонько, как раз луна взошла, вижу – в расщелине, что рядом с гробницей, блеснул лучик, как от фонаря, и в слабом свете показалась тень…
– Стоп, вот отсюда поподробнее. Чья тень, на чем?
– Ну как, на камне, на стене расщелины этой. Тень человека. Он, видно, свернул туда с тропинки. Постоял, словно прислушиваясь, и ушел в глубь ущелья.
– Ты его рассмотрел?
– Где там, я видел лишь его силуэт и то несколько секунд. Но одно могу сказать, – прикрытые тяжелыми веками глаза бедуина блеснули. – Это был городской человек, не из наших.
– Ты уверен?
– Абсолютно.

Глава 16. Новые факты

– Ну что ж, хоть время уточнилось, – вздохнув, сказал Али, покосившись на Сергея. – Ведь больше ничего нового мы не узнали. Верно?
Историк ответил не сразу, он сосредоточенно курил, глядя перед собой невидящим взглядом.
Наконец, словно очнувшись, он повернулся к иорданцу:
– Не уверен.
– То есть?
– В описании того человека, по-моему, есть кое-что интересное.
– Что на нем был европейский костюм и головной убор с загнутыми полями? – Али пожал плечами. – Такое описание подходит к любому участнику вечерней экскурсии, да и вообще к любому не бедуину, если можно так выразиться. Это ничего нам не дает, разве что подтверждает мою версию о перекупщике.
– Я не согласен. Разве бедуин не может надеть европейскую одежду в случае необходимости? Нет, я имел в виду другое. Судя по рассказу Мажди, тот человек хорошо знал дорогу и даже в темноте свободно ориентируется среди скал, а это значит, он либо живет здесь, либо часто бывает, возможно, работает.
– Так вы думаете, это был кто-то из участников экспедиции? – встрепенулся иорданец.
– Не обязательно. Это мог быть, например, один из «черных археологов», которых, как мне говорили, здесь немало.
– Это неверно, – резко возразил Али. – Наши законы сурово наказывают за такие дела. Хотя, признаю, бедуины, бывает, балуются, если найдут нетронутое захоронение, но чтобы сюда специально ехали нелегальные археологи…
– Однако все же эту версию нельзя исключать. Кроме того, почему мы решили, что Мажди видел именно убийцу? Возможно, это был Олег, который шел на тайную встречу.
– Исключено. Как я узнал от Фейсала, Сироткин всегда ходил в старой бейсболке с длинным козырьком, которую мы и обнаружили возле трупа. А по описанию речь идет скорее о шляпе, похожую на те, что носят остальные участники экспедиции.
– Да-да, я уже думал об этом. Такие шляпы у всех мужчин, включая Воронцова.   
– И у женщин.
– Что? – Сергей изумленно воззрился на следователя. – Вы же не подозреваете Лидию или Дину? Это ни с чем несообразно.
– Почему? Разве женщина не может совершить кражу?
– Кражу – да, но убить…
– Бывает, и убивают, – грустно покачал головой Али. – И не так уж редко.
– Но не таким же образом. Заколоть человека, да еще ударом в голову – для этого требуется даже физически большая сила, не говоря уже о психологической вероятности.
– Но рана, собственно, у основания головы, там, где начинаются волосы. Как говорит наш медэксперт, в этом месте сосредоточены важные спинномозговые нервные окончания и, главное, продолговатый мозг, поражение которого приводит к мгновенной смерти. Здесь большой силы не нужно, только знание, куда нанести удар.
– Вот как? Вы меня удивили.
Лыков надолго задумался, иорданец тоже молча курил, неторопливо обводя взглядом окрестности. Они сидели в тени скалы на теплых шершавых камнях возле грота, где проходил разговор со свидетелем. Наступило обеденное время, и шумная толпа туристов с открытых улиц древнего города переместилась под крыши отелей и ресторанов. Лишь несколько самых упорных, прячась от солнца под широкими полями шляп, медленно брели по улице фасадов мимо высоких полуколонн Гробницы с урной, лениво поворачивая головы на зычный голос Мажди, зазывающего в прилепившуюся к стене Шелковой гробницы лавку, где вперемешку с бутербродами и кока-колой лежали пастушеские дудочки, бусы из самоцветов, кинжалы в кожаных ножнах и пузатые бутылочки с цветным песком. В ущелье же, где сидели сыщики, было пусто, только возле пещеры маячила долговязая фигура полицейского.
Наконец Сергей первым прервал молчание:
– Знаете, что меня еще смущает? Почему на месте преступления почти нет крови? Вы уверены, что Олега убили именно там?
Али снисходительно глянул на озадаченного историка:
– Вполне. Наш медик сказал, что признаков изменения положения тела нет. Ну а то, что мало крови, действительно, лишь немного натекло под трупом, так ведь колотые раны слабо кровоточат.
– А орудие убийства, где его нашли?
– Кинжал валялся рядом с убитым.
– И он точно заколот этим кинжалом?
– Без сомнения. Кровь на клинке той же группы, форма клинка в точности соответствует форме раны.
– Отпечатки?
– Никаких. Убийца был в перчатках или обернул чем-то рукоять.
– Понятно. Знаете, Али, мне бы хотелось… – Лыков заколебался. – Конечно, я понимаю, что ваши люди все досконально проверили, но…
– Хотите осмотреть место происшествия?
– Вы не против?
– Пожалуйста. Но боюсь, – следователь посмотрел на часы, – я не смогу вас сопровождать, мне надо вернуться в пункт охраны порядка, связаться с управлением. Там для меня должны были кое-что выяснить. Я прикажу, чтобы вас пропустили.
Они подошли к соседней пещере, Али сказал несколько слов охраняющему вход полисмену, затем обернулся к Лыкову:
– Ну вот, осматривайте. Только просьба ничего не трогать.
– Разумеется, я понимаю. Благодарю вас.
– Увидимся вечером. Думаю, я загляну к вам, – Али приветливо кивнул на прощанье и быстро направился к выходу из ущелья.
Сергей осторожно переступил порог места недавней трагедии и долго стоял неподвижно, ожидая, пока глаза после яркого солнца привыкнут к полумраку пещеры. Затем очень медленно он обошел небольшое помещение по периметру, пристально всматриваясь в диковинные красно-голубые узоры неровного каменного пола. Вдоль правой стены он обнаружил узкую змееподобную бороздку, ведущую к выходу. Вспомнив, что рядом с гротом находится приличной величины впадина почти правильной круглой формы, Лыков догадался, что это канал, соединяющий внутренние апартаменты набатейского дома с бассейном для воды. Не найдя возле стен больше ничего примечательного, он, аккуратно ступая, прошел к центру пещеры, где было найдено тело. Это место полицейские огородили, и толстой меловой линией был обведен силуэт человека. Сергей осторожно опустился на колени и стал рассматривать небольшое бурое пятно, расположенное там, где находилась голова жертвы.
«Все-таки странно, что так мало крови, учитывая глубину раны, – снова подумал он. – Впрочем, следователь говорит, что при колотых ранах кровоизлияние в основном внутреннее. Ну, ему виднее. Стоп, а это что? – Сергей, который уже начал было приподниматься, вдруг краем глаза заметил несколько буроватых пятнышек странной булавовидной формы, едва различимых среди разводов цветного песчаника.
«Что же это значит? – чувствуя, как его лоб покрывается испариной, историк в недоумении уставился на цепочку мелких кровяных следов, которая тянулась примерно на десять сантиметров от головы убитого. – Неужели после такого удара человек может двигаться? По словам Али, медэксперт это категорически отрицает. Но иного объяснения я не вижу. Если только тело перенесли. Ах да, доктор сказал, и этого не было. Но тогда я не понимаю».
Лыков вытащил из кармана фонарь и еще раз тщательно обследовал место преступления, медленно ползая на коленках вокруг огороженного пятачка, но больше никаких следов не обнаружил. Наконец, окончательно выбившись из сил, он сдался и, вытирая лоб платком, присел на высеченную в стене скамью. Он был в смятении, мысли в голове ворочались тяжко от усталости, да и полуденная жара давала себя знать. Сергей привалился спиной к шершавой стене и закрыл глаза. Перед его мысленным взором тотчас нежными переливами медленно закружились каменные цветы Петры, среди которых зловещими кляксами расплывались кровавые пятна с рваными краями. Так он долго сидел, ни о чем не думая, и постепенно им овладела легкая дремота, исполненная таинственных грез.

;;;;; ;;;;;;;
– Лучше всего провести тоненькие стрелки под глазами. Черный цвет придаст вашим прекрасным очам еще больше выразительности. А веки сделаем перламутровыми.
– Нет, я хочу, чтобы веки были зелеными.
– Прекрасный вкус, драгоценная моя. Приди, малахит, приди, зеленый цвет, приди на глаз Хора и изгони кровь и слабость зрения! Это египетское заклинание призовет здоровье на ваши глазки.
– Мои глазки и так в полном порядке. И ты прекрасно знаешь, что мне нужно вовсе не это, – высокая черноволосая девушка капризно надула губки и недовольно покосилась на обслуживающую ее гадитанку.
Лекания, уроженка Гадеса, города в далекой римской провинции Бетика, известная танцовщица, славилась в Рекеме и как мастерица по изготовлению всевозможных средств для поддержания женской красоты. Именно это качество позволило ей в самое короткое время стать своим человеком в доме правителя города Хуру. Не проходило и дня, чтобы единственная дочь Хуру Цаймат, обожавшая наряды, украшения и косметику, не посылала за ней. Лекания постоянно приносила ей новые скрабы, тональные основы, румяна, подводки для глаз, умащивала нежное тело девушки различными благовонными маслами, делала массаж. На самом деле двадцатидвухлетняя Цаймат вовсе не нуждалась в столь интенсивной терапии, поскольку была молода и довольно красива. Единственное, что несколько портило ее хорошенькое личико, это частенько появляющееся на нем высокомерное выражение. 
– Ты, что, забыла наш давешний разговор, Лекания? – возмущенно продолжала Цаймат. – Ты же твердо обещала!
– Как можно забыть, золотая моя! – жилистая ловкая гадитанка, стоявшая, склонившись над круглым столиком у зеркала, уставленном керамическими сосудами, мраморными горшочками с красками, шкатулками с множеством отделов, костяными и камышовыми ложечками и кисточками, обернулась к девушке и всплеснула руками. – Я только этим и занимаюсь. Но, чтобы изготовить любовный напиток высшего качества, необходимо время. Вот, например, в нем обязательно должен быть сок додекатеона – цветка двенадцати богов, но не любого, а только сорванного до наступления новолуния. А еще сколько всего надо собрать: корни и цветки жасмина, настурции, лаванды, мимозы, вербены, розмарина, женьшеня, базилика, непременно черного ириса и, конечно, добавляется гиппоман…
– Это еще что?
– Ну это такой черный нарост, который иногда появляется на лбу новорожденных жеребят.
– Фу, гадость какая, – Цаймат поежилась. – А ты уверена, что это можно будет пить? Напиток получится, наверное, горький.
– Не беспокойтесь, моя изумрудная, все продумано. Это приворотное зелье готовила еще моя прабабка, и всегда оно действовало безотказно. И вкус у него восхитительный, туда ведь добавляются мед, красное вино и родниковая вода.
– Значит, ты уверена, что подействует? Как это было бы прекрасно, – глаза девушки затуманились. – Я первая красавица в царстве. Тогда все это увидят! – спесиво добавила она, любуясь на свое отражение в большом посеребренном зеркале, выпуклый диск которого украшали бронзовые фигурки павлинов и зайчиков.
– Несомненно так оно и будет! – угодливо поддакнула Лекания и отошла от зеркала.
В ее серо-голубых глазах появилось странное выражение.
– Так когда же?
– Терпение, яхонтовая моя, терпение, уже скоро. Но мы должны все как следует продумать. Вы узнали, госпожа, что я просила?
– Да, отец сказал, прием в честь отъезда из Рекема царского двора состоится через пять дней.
– В его доме?
– Естественно! – надменно ответила Цаймат, вздернув подбородок. – Отец – правитель Рекема и вообще первый вельможа в Набатее.
– О, как это справедливо.
– Ну, не считая, конечно, принадлежащих к царскому дому. И еще друга царя Саллая.
– Значит, Саллай – тоже участник приема?
– Конечно.
– А вы, госпожа, всегда участвуете с отцом на официальных мероприятиях?
– Нет, не всегда, – чуть помедлив, призналась Цаймат и подозрительно стрельнула глазами на гадитанку. – А что?
– Я должна быть уверена, что вы будете присутствовать во время пира, – вкрадчиво проворковала Лекания. – Ведь зелье действует лишь три дня, а потом оно теряет свою привораживающую силу.
– Не сомневайся, я там буду!
– Что ж, прекрасно. Значит, к этому времени я все приготовлю.
;;;;;

Послышались заунывные звуки флейты. Незатейливая мелодия звучала все сильнее, растекаясь в дрожащем от жары воздухе, затем к ней добавился детский голос, громко выкрикивавший что-то неразборчивое. Лыков очнулся от сонного забытья и растерянно огляделся. Он сидел в полумраке пещеры, вход в которую обливало послеполуденное солнце, и оттуда по-прежнему доносился звук пастушеской свирели и звонкие голоса. Историк поднялся и, распрямляя затекшие плечи, вышел наружу. Притулившийся в тени массивной скалы полицейский лениво строгал бамбуковую палочку.
Сергей дружески кивнул ему:
– Thank you [1].
– Мин фадляк [2], – равнодушно ответил тот.
Лыков поглядел по сторонам, ожидая увидеть играющих детей, однако обнаружил, что в узком ущелье кроме них с полисменом никого нет. Тем не менее музыка и разговор раздавались где-то совсем рядом. Сергей очень удивился и, подумав, решительно начал карабкаться по скале наверх, намереваясь определить источник звуков. Голоса, теперь к детским присоединился женский, звучали совсем близко. Путь оказался нетрудным благодаря еле заметной тропинке, проложенной то ли древними набатеями, то ли современными бедуинами, и вскоре историк уже стоял на вершине скалы, любуясь открывшейся панорамой. У него возникло странное ощущение, что он здесь не один: Сергей не мог разобрать слов, но был уверен, что говорят на арабском. Он обернулся и по другую сторону ущелья внизу возле одинокого деревца, выросшего, казалось, на голом камне, увидел стайку белых козочек и двух девчушек. Одна, в коричневом с полосками платьице и розовом покрывале, обмотанном вокруг головы, играла на флейте, другая помладше с растрепанными вьющимися волосами, одетая в ярко-красную кофточку и джинсы, с тряпичной куклой в руке весело прыгала рядом, что-то напевая. Вдруг откуда-то появилась пожилая бедуинка в длинном черном балахоне с коричневыми узорами, наглухо обвязанная черным платком, свернутом на голове тюрбаном. Ее смуглое иссушенное солнцем лицо в обрамлении седых волос имело сердитое выражение. Она сварливым тоном начала выговаривать детям, и ее пронзительный голос снова зазвучал у Сергея под самым ухом. Он понял, что это проделки эха.   
«Видимо, скалы хорошо отражают звук, и потому голоса многократно возвращаются, причем с разных сторон», – подумал историк.
Спустившись с горы, что оказалось гораздо более трудным делом, чем подъем, он решил не возвращаться на базу, а отправился на раскоп. Первым, кого встретил Сергей, спустившись к пещере, был Кузя, который, вооружившись фотоаппаратом, сидел на корточках перед разложенными на чистой белой ткани монетами зеленовато-серого цвета размером примерно с рубль. 
– Новые находки? – спросил он фотографа, присаживаясь рядом.
– Да, – ответил тот, продолжая мерно щелкать затвором фотоаппарата. – Сегодня утром Шурик надыбал.
– Какой красивый цвет.
– Благородная патина – это, так сказать, аттестат древности монет.
– А почему съемка здесь? – поинтересовался Сергей, наблюдая за неуклюже кружащим вокруг монет фотографом. – Ведь, насколько я знаю, найденные предметы должны фотографироваться на месте обнаружения.
– Верно, – подтвердил Кузя, оторвавшись наконец от своего занятия.
Он вытер платком потное лицо, поправил сползшую на затылок шляпу с загнутыми полями и, усевшись на большой валун у входа, принялся объяснять:
– По современным правилам археологической науки к найденной вещи нельзя даже прикоснуться до предварительного фотографирования in situ, то есть в положении, в котором она обнаружена. Но я это уже сделал. Потом идет трехмерная фиксация артефакта – относительно сетки памятника. Мы применяем электронный теодолит с лазером, это здорово сокращает время. А сейчас я снимаю для отчета.
– Понятно. Можно? – получив утвердительный ответ, Сергей осторожно взял в руки пару монет и стал вглядываться в тонкие барельефы, вырезанные на обеих сторонах древних денежных знаков.
– Это серебряные денарии эпохи Траяна, – раздался за спиной историка хрипловатый голос.
Он обернулся и встретился взглядом с только что вышедшим из пещеры Воронцовым.
– Вы тоже здесь?
– Разумеется. Жизнь, как говорится, продолжается, – руководитель экспедиции старался придать голосу бодрость, но его постаревшее лицо нервно дернулось. – Вот это, – он указал на одну монету на ладони Сергея, – один из ранних денариев правления Траяна, девяносто девятого года. Второй денарий более поздний.
Лыков, прищурившись, несколько минут вглядывался в грубоватый профиль мужчины, увенчанного лавровым венком, затем повернул монету на обратную сторону, где была изображена изящная женская фигурка, сидящая в кресле, сделанном из рога изобилия. На другом денарии гравировка реверса была иной, представляя стоящую женщину с весами в левой руке и рогом изобилия в правой.
– Странно, – обратился он к Стасу. – Вы говорите, оба денария эпохи Траяна, но на более раннем аверс представляет типичного римлянина: прямой нос, узкое лицо, гордая посадка головы, а на более поздней монете тот же император выглядит совершенно иначе: широкий нос, низковатый лоб. Не слишком красивое лицо, надо сказать.
Воронцов издал короткий смешок:
– Вы очень наблюдательны. Дело вот в чем: в конце января девяносто восьмого года умер император Нерва и трон перешел к его наследнику и соправителю Траяну. Но тот был в это время в германских провинциях, инспектировал приграничные области. Он вернулся в Рим только в сентябре или октябре девяносто восьмого года. Считается, что нетипичные портреты на первых монетах, выпущенных в правление Траяна, как раз из-за этого: у мастеров монетного двора Рима не было бюста нового императора и они резали портрет, скорее похожий на Нерву.
– Вот оно что. В самом деле, все просто.
В этот момент из пещеры послышался шум, топот ног и голоса, и один за другим появились Шурик с пачкой плотных конвертов, Дина, которая несла небольшую картонную коробочку, и Аркадий со штыковой лопатой для расчистки стен.
Корман, щурясь от яркого солнца, с ходу деловито спросил: 
– Кузя, ну что, отснялся?
– Порядок.
Шурик кивнул и, опустившись на одно колено, принялся сосредоточенно раскладывать монеты по конвертам, делая на каждом нужные пометки. А Дина, открыв коробочку, продемонстрировала Сергею еще одну находку – керамический флакон бледно-оранжевого цвета, перехваченный черным шнурком, который был обвешан зелеными и оранжевыми бусинами. На горлышке сосуда Лыков с изумлением обнаружил нанесенное черной краской изображение женского глаза в обрамлении пушистых ресниц.
– Смотрите-ка! Интересно, что бы это значило?
– Очевидно, здесь было какое-то косметическое средство, – задумчиво ответила Дина, поворачивая изящную бутылочку. – Возможно, для глаз, отсюда и рисунок.
– Похоже, вы правы, – согласился Сергей.
Взяв из рук Дины флакон, он поднес его к лицу, чтобы лучше разглядеть тонкие линии изображения, и вдруг стал осторожно принюхиваться:
– Кстати, похоже, в это зелье, для чего бы оно ни предназначалось, добавили изрядную порцию жасмина. Запах до сих пор не выветрился.
– Что вы говорите? Разрешите, – Дина склонилась над сосудом. – Вы правы. О, да тут не только жасмин, я чувствую аромат настурции, лаванды и еще каких-то неизвестных цветов. Богатейший букет.
Она протянула флакон Шурику.
– Стремление женщин к красоте вечно! – понюхав, торжественно изрек тот с иронической ухмылкой.
– Это верно, женщина всегда женщина, – лениво добавил Аркадий, развалившийся на грубо сколоченной деревянной скамье у входа в пещеру. – Недаром даже в гробницах древнеегипетских цариц находят шкатулки для благовоний.
– Ты не совсем прав, – возразил Воронцов. – Благовониями увлекались не только женщины. Например, подобная шкатулка найдена и в гробнице Тутанхамона.
– Интересно, похожа ли она на ту серебряную с камешками, что найдена здесь? – тихо пробормотал Сергей.
Но Стас услышал и тут же отреагировал:
– Нисколько. Но это и неудивительно. Наша находка датируется началом первого века нашего времени, а та – четырнадцатым веком до Рождества Христова. Я видел ее в Национальном музее Каира. Она выполнена в виде двойного свитка и инкрустирована цветной стеклянной пастой. Очень оригинально. Да и назначение разное: в шкатулке, найденной нами, явно хранились драгоценности, может быть деньги, но уж никак не благовония.
Глава экспедиции замолчал, затем, вздохнув, нахмурился и сухо прибавил:
– Впрочем, я заболтался.
Он круто развернулся и шагнул обратно в пещеру, ворчливо бросив на ходу Аркадию и Кузе, удобно устроившимся в тенечке:
– Да и вы не растягивайте очень перекур, работы навалом.
Те молча переглянулись, затушили сигареты и нехотя потянулись за шефом. Шурик, который как раз собирался к ним присоединиться, скептически хмыкнул, с сожалением пожал плечами и, собрав конверты, ушел следом. Задумавшийся Сергей рассеянно наблюдал за Диной, которая, усевшись на большой камень, бережно укладывала керамический флакон обратно в коробку.
– Все-таки странно, что вор решил в темноте вытаскивать камешки, тратя время и рискуя, что его кто-нибудь заметит, вместо того, чтобы просто забрать с собой шкатулку, – вполголоса словно про себя озвучил он занимавшие его мысли.
– Лично я нахожу более странным другой факт, – неожиданно резко ответила художница, поднимаясь.
– Какой?
– Следователь сообщил, что возле тела Олега были найдены все украденные ценности. Вы знаете об этом?
– Да.
– Так вот, единственное, чего так и не нашли, – камешки из той шкатулки.
– Вероятно, вор выбросил их, убедившись, что это вовсе не драгоценные камни, как он, очевидно, сначала подумал, а обычные.
Дина искоса взглянула на историка:
– Вот и нет, вовсе даже не обычные.
– То есть?
– Разве вам не рассказали? На каждом камешке чернилами, из дубильных орешков-галлов, судя по отличной сохранности, были нарисованы знаки.
– Что? – Сергей так разволновался, что выронил сигарету и зажигалку. – Знаки? Какие знаки?!
Несколько секунд Дина молча смотрела на него красивыми миндалевидными глазами, затем очень серьезно ответила:
– Олег сказал, что это буквы набатейского алфавита. Он еще предположил, что мы нашли своеобразный букварь. Возможно, набатеи по этим камешкам учили своих детей азбуке.
– Вот так штука. Вы меня огорошили!

Примечания к главе 16
 1. Thank you (англ.) – Благодарю вас.
 2. Мин фадляк (арабск.) – Пожалуйста.

Глава 17. На пороге войны

;;;;; ;;;;;;;
– В назначенный день до восхода солнца мы собираемся в доме кого-нибудь из членов общины и молимся Богу, поем псалмы, читаем Священное Писание и записи ближайших учеников Господа нашего Иисуса Христа. По окончании молитв к предстоятелю приносятся хлеб, вода и вино, он воссылает Богу Отцу хвалу именем Сына и Святого Духа и совершает Евхаристию, то есть Благодарение. Это великое таинство, о котором подробно я смогу рассказать тебе только после твоего крещения. Затем диаконы дают каждому этой святой пищи. А после собрания мы устраиваем совместную трапезу, которая носит у нас название агапа, это греческое слово означает «любовь». За стол садятся после молитвы, едят лишь столько, сколько нужно для утоления голода, разговаривают как люди, знающие, что их слушает Бог. После того как все умоют руки, желающие могут спеть псалом из Священного Писания или собственного сочинения. Трапеза заканчивается, как и началась, молитвой. Самым тяжелым наказанием считается, когда кого-нибудь за проступки отлучают от общих молитв и участия в таинствах, – закончив длинную речь, невысокий пожилой мужчина с седыми волосами и круглым благодушным лицом посмотрел на молча внимавшую ему слушательницу. – Ну вот, теперь ты знаешь, как проходят наши собрания.
Ама, закутанная в скромное темно-синее покрывало, благодарно улыбнулась в ответ.
– Позволь и мне несколько слов, Ераст, – резво вскочил с места вихрастый паренек, сидевший в углу.
– Говори, Трофим, – пресвитер христианской общины Рекема благожелательно кивнул.
Царица перевела на юношу внимательный взгляд блестящих черных глаз.
– Я хочу только сказать, что наша вера, как никакая другая, включая набатейскую и римскую, засвидетельствована мученической кровью наших братьев и сестер, которые предпочли смерть отречению от Христа. Истинность христианства очевидна: даже лучшему языческому учителю Сократу никто не поверил настолько, чтобы умереть за его учение, а за Христа люди бесстрашно идут любые пытки, на смерть от огня, меча, диких зверей. Достаточно напомнить о судьбе ближайших учеников Господа: апостол Иаков был обезглавлен в Иерусалиме по приказу царя Ирода, апостолы Петр, Филипп и Андрей распяты на кресте, апостол Варфоломей, просветивший между прочим и жителей Набатеи, умер в страшных мучениях, с него заживо содрали кожу…
– О, какой ужас! – воскликнула Ама, закрывая лицо руками. – Неужели наш народ способен на такое зверство?
– Конечно, нет. Он погиб не здесь, это произошло далеко – в городе Альбанополе на берегу Каспийского моря.
– Я хотел бы обратить внимание нашей будущей сестры еще вот на какой момент. Идя на мучения, христиане радуются, что удостоились пострадать за имя Господне, – веско добавил Ераст.
– О, я не понимаю! Как можно радоваться страданиям? – молодая женщина удивленно взглянула на пресвитера.
Тот открыл было рот для ответа, но Трофим его опередил. Опершись рукой на трехногий овальный столик, на котором стояла простая без украшений терракотовая лампа на шесть горелок, он с юношеской пылкостью выдохнул:
– Да, мы любим страдания, как можно любить войну, которую никто не начинает по своей воле, но на которой с упорством сражаются. Нам объявляют войну, когда ведут нас на суд, где мы боремся за правду. И на этой войне мы всегда побеждаем, потому что, лишаясь временной земной жизни, получаем в награду жизнь вечную. Через это наше пленение является освобождением, а смерть – победой!
– Однако нужно быть до конца честными, Трофим, – вступила в разговор еще одна участница встречи – высокая женщина со строгим красивым лицом, одетая в закрытое длинное платье с рукавами до запястья. – Не все смогли выстоять под пытками. Были и такие, кто отрекся. Их отпускали после того, как они призывали языческих богов и с вином и ладаном молились на изображение римского императора, а некоторые даже проклинали Христа.
– То, что ты говоришь, Клавдия, правда, – признал юноша. – Но сами наши враги говорят, что настоящий христианин никогда не пойдет на такие поступки. Значит, эти люди не были настоящими христианами.
– Да-да, именно так. Вера проверяется испытаниями, – подтвердил пресвитер. – Как говорят наши священные книги, «дай кровь и прими дух».
– Прости, что перебиваю тебя, Ераст, – робко обратилась к нему Ама, поднимаясь с деревянного стула с выгнутыми ножками. – Мне было очень интересно слушать каждого из вас, – она обвела лучистым взглядом своих собеседников. – Но, к сожалению, я должна идти. А то, боюсь, меня хватятся и во дворце начнется переполох, я ведь выскользнула потихоньку, никто не знает, где я.
Христиане понимающе заулыбались.
– Прощай, госпожа, – Ераст почтительно склонил голову. – И прошу тебя: отнестись к предстоящему шагу очень серьезно. Обдумай все спокойно, без спешки. Главное, что ты должна понять: нужно большое мужество для того, чтобы жить так, как живем мы. Это означает решимость постоянно ходить под лезвием меча и готовность умереть в любой момент. Но и награда велика, так велика, что и представить невозможно. Как говорит один из наших благовестников: «глаз не видел и ухо не слышало и на сердце человеку не приходило, что приготовил Бог любящим Его».
– Понимаю. Я сообщу вам о своем решении. Прощайте.
– Мир тебе. Клавдия, проводи нашу гостью.
Женщины покинули тесную комнатку на третьем ярусе городской библиотеки, где происходила встреча, и стали спускаться по крутой каменной лестнице. На межлестничной площадке Ама, занятая своими мыслями, остановилась и рассеянно поглядела в окно, в широком проеме которого виднелись пирамидальные фасады высоких особняков и скаты крыш одноэтажных домиков горожан.
Она на секунду замерла, но тут же встряхнулась и окликнула свою спутницу:
– Клавдия.
Христианка обернулась и устремила на нее серьезный взгляд глубоких темно-зеленых глаз. Юной царице нравилась новая знакомая: ее ровный голос, спокойное умное лицо, простое без изысков платье, густые собранные в тяжелый узел волосы, покрытые легким шарфом.
Она застенчиво произнесла:
– Можно спросить тебя?
– Конечно.
– Я не очень поняла. Этот молодой человек, кто он?
– Трофим работает здесь, в библиотеке. Несмотря на молодость он очень образован и знает помимо эллинского язык, на котором говорят римляне. А в общине он диакон – служитель, помогает Ерасту проводить воскресные собрания, а также организует раздачу нуждающимся братьям и сестрам добровольных пожертвований, которые делают члены общины.
– А ты чем занимаешься?
– Я тоже служительница – диакониса. Разношу по домам стариков и больных деньги и еду, устраиваю в семьи детей, оставшихся сиротами. В общем, помогаю Трофиму и Димасу – это второй диакон. В Рекеме у нас небольшая община.
– По-моему, вообще удивительно, что вы, верующие в Христа, оказались здесь, где на каждом шагу слышишь эту однообразную формулу: Душара и все боги…
Диакониса кивнула:
– Действительно, это кажется невероятным. Но ветер, где хочет, веет, говорит наш Господь. К тому же этот город издревле связан с нашим учением, еще со времен иудейских патриархов, живших верой в Богочеловека Иисуса Христа, которому предстояло родиться в маленьком городке Иудеи Вифлееме. Первосвященник иудейского народа Аарон погребен в этих местах – на высокой горе, что в юго-западном квартале города. В Рекеме сделали последнюю остановку перед Вифлеемом три волхва, которые несли ладан, золото и мирру в дар Богомладенцу. Одну из рек Рекема питают воды источника, который извел из скалы пророк и вождь иудеев Моисей. Другая вытекает из родника, появившегося тоже чудесным образом по молитве апостола Варфоломея. Он обратил ко Христу жителей Рекема примерно полвека назад.
– Неужели? Расскажи.
– Это было так. Путешествуя в этих краях, апостол увидел, как жители города поклонялись кипящему водному источнику, именуемому Дочь Нила, в котором жили демоны. Они приводили людей в неистовство. Варфоломей снял свой плащ, разостлал его на поверхности воды и, призвав имя Божие, велел источнику немедленно иссохнуть, а демонам – навсегда покинуть это место, что тут же и произошло. Горожане разозлились и хотели побить Варфоломея камнями, но почему-то стали бросать их друг в друга, и несколько человек погибли. По молитве апостола Бог вернул им жизнь. Тогда народ стал приносить к ногам Варфоломея больных, и он всех исцелил. Потом, выйдя за пределы Рекема, преклонил колени на ровной площадке среди скал и обратился к Господу. И среди раскатов грома в этом месте забил новый чистый источник. Варфоломей поведал пораженным чудесами людям Благую весть, крестил уверовавших и поставил пресвитера в новообразованной общине.
Когда, выслушав рассказ Клавдии, Ама наконец рассталась с ней, заходящее солнце уже приблизилось к самой высокой точке гряды скал, окружающих город. Воздух похолодел и словно сгустился, по дороге лениво потянулись факельщики с лестницами на плечах и факелами, пропитанными асфальтом.
«Ой, как я припозднилась, – с тревогой подумала царица. – Скоро совсем стемнеет, надо спешить».
Кутаясь в покрывало, она быстро шла по знакомым улицам. Ее взгляд равнодушно скользил по зданиям водопроводных станций, бань, лавок, домов и общественных зданий, белая штукатурка которых выгодно оттеняла нарядную отделку фасадов: цветные вставки на фронтонах, портиках, дверных проемах и арках радовали глаз свежестью красок, представляя богатую палитру от ярко-красной до нежно-голубой и  синей. Неузнанная, Ама вскоре добралась до дома – за очередным поворотом показался роскошный фасад царского дворца. Царица легко взбежала по ступенькам длинной лестницы, но перед колоннадой вестибюля ей преградил путь один из охранников.
Сдвинув брови, воин, вооруженный легким копьем, с длинным кривым кинжалом за поясом, предостерегающе поднял руку и, кашлянув, равнодушно начал выводить привычную фразу:
 – Именем Душары и всех богов…
Ама откинула с лица покрывало.
Охранник осекся и, испуганно отпрянув, склонился в низком поклоне:
– Простите, госпожа моя, я не узнал вас. Вы без свиты.
– Ничего, все в порядке, – поспешила прервать его царица.
Воины, охраняющие вход во дворец, распахнули перед ней тяжелые бронзовые двери, щедро украшенные позолоченными барельефами львов, крылатых орлов и грифонов в обрамлении завитков виноградной лозы и пшеничных колосьев. Она вступила в парадный зал, строгая прямоугольная форма которого контрастировала с богатой отделкой и роскошным убранством. Над притолоками с обеих сторон дверного проема на входящих надменно смотрели сфинксы. Высоченный сводчатый потолок тонул в узорах позолоченной лепнины и изящно переплетающихся цветов, роспись стенной штукатурки представляла беседки из виноградных лоз, сгибающихся под тяжестью гроздьев, и гирлянды вьюнков с порхающими среди них птицами. На ходу отвечая на приветствия кинувшихся к ней придворных, Ама стремительно прошла к боковой двери и спустилась на второй ярус в свои апартаменты. На пороге ее встретила крайне взволнованная Утсия.
– Государь присылал за вами, госпожа моя, – встревоженно затараторила она, бережно совлекая с царицы длинное покрывало.
– Давно?
– Не очень. Я сказала Патмону, чтобы передал: госпожа, мол, долго гуляла по саду, утомилась и прилегла отдохнуть.
– Хорошо, – Ама устало присела на высокий табурет у зеркала. – Пошли Патмона спросить государя, могу ли я сейчас прийти.
– Слушаюсь, госпожа моя.
Утсия опрометью кинулась выполнять приказание. Ожидая ее возвращения, молодая женщина замерла, невидящим взглядом уставившись на свое отражение. Нежная кожа ее овального лица казалась несколько побледневшей, в широко раскрытых глазах стоял немой вопрос. Ама была до глубины души взволнована услышанным на тайной встрече. Сегодня она уже второй раз говорила с людьми, которых называют христианами. Знакомство с ними состоялось в городском парке на следующий день после ее общения с необычным старцем, от которого она впервые услышала о едином Боге. Царица отчетливо вспомнила слова руководителя христиан Рекема.
– Во всем, что нас окружает, мы находим только побуждение к тому, чтобы благословлять Бога, нашего Господа и Творца. Точно так же мы ничего не отвергаем из созданного Им, мы остерегаемся только излишеств и злоупотреблений, – убежденно говорил Ераст. – Мы веруем, что Бог постоянно видит нас, присутствует среди нас, поэтому стараемся не грешить, чтобы ничем не оскорбить Его.
«Как это страшно, сознавать, что Бог каждый миг видит тебя, знает о тебе все, даже твои мысли и чувства, – думала Ама. – Да, это очень непросто – ходить пред Богом, как говорят христиане. И главное, как муж отнесется к моему желанию стать христианкой? Ераст сказал, что у них не запрещены браки с неверными, как они называют всех, кто поклоняется идолам, сделанным человеческими руками. Но Раббэль может не разрешить мне ходить на воскресные собрания, посещать больных. Как же быть? Ведь так хочется попасть в тот чудесный мир, о котором рассказывал пресвитер, – прекрасное вечное Царство, обещанное Богом тем, кто будет выполнять Его заповеди…». 
Ее размышления прервали торопливые шаги служанки.
– Что, Утсия?
– Государь ждет вас, – запыхавшись, выдохнула рабыня.
– Ну так быстро подай мне умыться, а затем приготовь мое любимое зеленое платье.
Утсия метнулась в переднюю, где находились умывальные принадлежности царицы. Вскоре Ама в нарядном платье нежно-зеленого цвета, которое ей необыкновенно шло, и сетчатой шапочке, унизанной жемчугами, направилась на половину царя. Пройдя  небольшой коридор, неярко освещенный стенными светильниками, она робко переступила порог кабинета царственного супруга. Отделка рабочей комнаты царя, как и всех помещений второго нижнего яруса, где располагались царские покои, была гораздо скромнее, чем в парадных залах дворца, однако отличалась изысканностью и тонким вкусом. Штукатурка стен и потолка, расписанная в нежных розово-коричневых цветах, представляла кущи кустов и деревьев, в зарослях которых виднелись фигурки птиц и газелей. Кабинет украшали лучшие образцы набатейской керамики: на красном фоне сосудов очень эффектно смотрелись нанесенные черной краской пальметки и листья. Помимо кувшинов и канфаров, украшенных растительным орнаментом, в углах квадратной комнаты стояли на подставках старинные вазы, на которых рука мастера из Авдата воспроизвела традиционный набатейский рисунок из изящно переплетающихся игло- и волнообразных линий и шестиконечных звездочек.
Царь сидел за мраморным столом в кресле из драгоценного цитрусового дерева с высокой прямой спинкой и шелковой обивкой шафранового цвета, сосредоточенно перебирая какие-то пергаментные кодексы.
– Господину моему царю радоваться, – тихо сказала Ама с изысканным поклоном. – Могу я войти?
– Конечно, дорогая, – Раббэль быстро встал и, подойдя к жене, ласково поцеловал ее. – Я жду тебя, мне нужно поговорить с тобой.
Она нежно заглянула ему в лицо:
– Ты чем-то озабочен?
– Да… – царь на секунду замялся, словно не зная, как начать, затем с некоторым смущением проговорил. – Дело вот в чем. Праздники закончились, ярмарка тоже. Двору пора возвращаться в столицу.
– Как скажешь, мой государь, я готова ехать сегодня же.
– Но, видишь ли, – он запнулся. – Я хочу, чтобы ты осталась здесь.
– Как? Не понимаю.
Раббэль усадил жену на маленький обтянутый золотисто-коричневым виссоном диван у стены, а сам в волнении стал расхаживать по кабинету.
– Понимаешь, Бостра, конечно, имеет выгодное положение, расположена рядом с главными торговыми путями, поэтому я и сделал ее столицей. Но она слишком близко к границе с Сирией, – он остановился и, пристально глядя на Аму, с жесткой интонацией, выделяя каждое слово, медленно произнес, – с римской провинцией Сирией.
– Но…
– Погоди. Я не договорил. Скоро начнется война с Римом.
– О нет!
– Я должен был сказать тебе это, Ама, но прошу – никому ни слова!
– Конечно.
– Так вот. В ближайшие дни в Бостре станет крайне опасно находиться.
– Я разделю с тобой любую опасность, мой супруг.
Раббэль присел рядом с женой и взял ее руки в свои:
– Знаю, дорогая, знаю. Но я не хочу этого. Мне делается страшно от одной мысли, что ты можешь оказаться в руках римлян…
– Я уверена, Бог не допустит этого. Он поможет.
– Наши боги своенравны, – вздохнул Раббэль. – Они могут оставить нас. В последнее время они что-то совсем перестали нас замечать. Сколько раз просил я о помощи моего бога Душару и пастыря народа Шайал-Каума, сколько быков и овнов приносил в жертву! Все впустую, – он безнадежно махнул рукой. – Боюсь, нам придется рассчитывать только на себя.
Ама хотела что-то сказать, но супруг опередил ее.
Опустив глаза, он твердо закончил:
– Я не могу допустить, чтобы ты подвергалась чудовищному риску попасть в плен, поэтому прошу тебя – останься в Рекеме, – он посмотрел на жену чуть ли не с мольбой.
– Я бы предпочла поехать с тобой, мой государь, – с грустью в голосе ответила Ама. – Но я покорна твоей воле и, конечно, поступлю так, как ты хочешь, – она послушно склонила голову.
– Ты умница, я всегда это знал! – царь обрадованно поцеловал ее душистые волосы.
– Насколько же мы расстаемся?
– Думаю, месяца на три. Я оценю обстановку, проведу смотр войска, приму меры по усилению обороны и…
В этот момент в дверь осторожно постучали.
– Что там?
На пороге появился взволнованный гер-распорядитель.
– Только что прибыл гонец от друга царя Саллая со срочным донесением, – доложил он срывающимся голосом.
Царь нахмурился.
– Пусть войдет.
– Слушаюсь, господин мой.
Раббэль порывисто обернулся к жене:
– Дорогая, пойди пока к себе.
Царица понимающе кивнула и, простившись с супругом, быстро вышла. В коридоре она увидела Бафиу, устало прислонившегося к стене в ожидании аудиенции. Он выглядел измученным и обеспокоенным. Его обычно безмятежное лицо сейчас выражало тревогу, волосы непокрытой головы всклокочены, одежда густо пропиталась дорожной пылью. Сердце Амы судорожно забилось.
– Государь дозволяет тебе войти, Бафиу, – между тем скороговоркой пробормотал гер-распорядитель и распахнул дверь.
Царица проводила гонца тревожным взглядом и медленно направилась в свои комнаты.
Тем временем вестник Саллая, исполнив процедуру положенного по этикету приветствия, передал царю послание от своего господина. Раббэль нетерпеливо развернул папирусный свиток.
«Государю моему царю радоваться, – писал его доверенный советник. – Спешу доложить, что ваше поручение, с которым я был послан в столицу Сирии, выполнено успешно. Ваш сын со мной. Мы благополучно прибыли в Бостру и были на пути в Рекем, когда произошло нечто непредвиденное. Отъехав от столицы на двадцать пять миль, мы решили ввиду наступающей темноты заночевать в гостином дворе возле небольшого поселения Азрак. Если быть точным, я настоял на этом исходя из соображений  безопасности. Таверна находится на развилке дорог, одна из которых ведет в Рекем, другая – в город Декаполиса Филадельфию. Обеспокоенный близостью к границе, ночью я на всякий случай вышел осмотреть окрестности и неожиданно в расположенном неподалеку лесном массиве увидел огоньки. Я знал, что там нет населенных пунктов, поэтому отправил Бафиу проверить, кто там жжет костры. Он вернулся с крайне тревожным сообщением: в кипарисовой роще скрываются  римские солдаты. Как они проникли на нашу территорию, неизвестно. Со стороны Дамаска им вряд ли удалось бы продвинуться так далеко незамеченными – все дороги круглосуточно патрулируются. Полагаю, они могли прийти из Герасы или Филадельфии, до которой не больше тридцати миль. Тамошнюю местность тяжело контролировать, это сплошные холмы, поросшие алеппской сосной. Леса не слишком густые, так что, имея хорошего проводника, легко пробраться, минуя дороги. Относительно целей противника тоже не могу пока сказать ничего определенного. Не похоже, что это начало военной кампании. Мы с вами знаем, что в походах римляне всегда действуют по типовому плану: сначала высылают вперед лучников, за которыми следует отделение тяжеловооруженных солдат, а за ними – разведчики для определения места и разметки лагеря. Обнаруженный же нами отряд, во-первых, небольшой, по словам Бафиу, не больше центурии, во-вторых, смешанный: есть как лучники с разведчиками, так и обычные пехотинцы, судя по форме щитов, из ауксилиариев – вспомогательных подразделений. Причем у них только легкое вооружение – мечи и копья. И самое главное, лагерь разбит не по правилам, а на скорую руку. Полагаю, это скорее вылазка с разведывательными целями. Я отправил гонца в Бостру с приказом немедленно выслать усиленное подразделение воинов гарнизона. Планирую окружить римских шпионов и взять в плен: нужно выведать, что они замышляют. Пока организовал круглосуточное наблюдение. Царевича я намеревался отослать в Рекем под охраной, однако Обода хочет принять участие в операции. Я пытался отговорить его, ссылаясь на ваш приказ, но безуспешно. Вы же знаете решительный характер вашего сына! Жду ваших указаний. Будьте здравы! Преданный вам Саллай».
Закончив чтение, царь долго сидел неподвижно, осмысляя полученное известие.
«Саллай ошибается, даже если он прав в том, что это еще не война, – думал он. – Все равно грозные события, которых я давно ожидаю, надвигаются. От этого никуда не уйти». 
Бафиу, не смея нарушить затянувшееся молчание, терпеливо ожидал, что скажет царь. Проскакав около ста семидесяти миль, он на протяжении всего пути был поглощен единственной неотвязной мыслью – как бы не опоздать, вовремя довести до сведения государя известие об опасности. Теперь, когда задание было выполнено, чудовищное напряжение стало понемногу отпускать, и он только сейчас почувствовал, как устал. Замерев, он с благоговением глядел на хмурящегося Раббэля, но постепенно перед его затуманившимся взором начала разворачиваться иная виденная им недавно картина.
Лесная опушка слабо освещена мерцающим светом походных костров, вокруг которых, вполголоса переговариваясь, сидят солдаты, сбросив пенулы – длинные плащи с капюшоном. Слышны приглушенные голоса и смех. Похоже, лагерь разбит только что. Несколько воинов, расположившись на траве между палатками, снимают панцири, состоящие из металлических полос, скрепленных изнутри кожаными ремешками, оставаясь лишь в безрукавных шерстяных туниках с платком на шее и в калигах – зашнурованных ремнями невысоких сапогах на толстой подошве с открытыми пальцами. Другие заботливо убирают в палатки доспехи, остроконечные железные шлемы, мечи и  плоские овальные щиты в чехлах. Рядом с палатками воткнуты в землю пилумы – метательные копья. В стороне еле видимый в зарослях можжевельника кутается в плащ высокий караульный. Десятники, окружив командира в короткой кирасе и с боевым кинжалом на поясе, что-то серьезно обсуждают. Вдруг один из них обернулся и устремил пристальный взгляд на пышный самшитовый куст, за которым укрывался набатейский наблюдатель. Бафиу похолодел, ему показалось: римлянин смотрит прямо на него.
Гер резко вздрогнул и очнулся от воспоминаний. Он осторожно переменил позу и виновато поглядел на государя. Раббэль сидел за столом, опустив голову, и по-прежнему пребывал в глубокой задумчивости. Бафиу с облегчением вздохнул, но ему все еще было не по себе, он даже слегка поежился, снова представив себе лицо римского солдата, – бледное с правильными чертами, едва заметной линией бровей, острым с горбинкой носом и странным, словно пустым взглядом близко посаженных глаз холодного стального цвета.
;;;;;

Глава 18. Неожиданное известие

– Чтобы сохранить хрупкий объект, его разрозненные остатки заливают парафином, а уж потом в лаборатории восстанавливают, – продолжая говорить, Пьер наполнил стоящий на спиртовке сосуд раствором едкого натра и опустил туда бесформенный ком темно-зеленого цвета. – Большинство археологов предпочитают в полевых условиях проводить лишь минимальную консервацию, поскольку любая операция сильно влияет на возможность проведения последующих анализов.
Лыков удивленно приподнял брови:
– В каком смысле?
– В прямом. Например, если обработать предмет клеем ПВА, он станет непригодным для радиоуглеродного датирования.
– Значит, основная консервация проводится здесь?
– Да, фиксируем хрупкие объекты, очищаем монеты, собираем фрагменты керамики.
– Насколько я понимаю, керамика – довольно прочна.
– Верно. Каменные и глиняные сосуды почти неразрушимы, а вот дерево, металл, кожа и кость более хрупки.
– Каменные… – задумчиво повторил историк, наблюдая, как завлабораторией ловко извлек из горячего раствора слипшиеся монеты и начал осторожно отделять их друг от друга. – По этому поводу я давно хотел узнать: насколько точно можно определить время строительства каменного здания?
– Надежных методов пока нет, – ответил Бортко, не отрываясь от своего занятия, – поэтому археологи вынуждены использовать метод косвенного датирования, когда время определяется по найденным внутри сооружения предметам, возраст которых известен или его можно определить с достаточной точностью. Скажем, во время строительства кто-то обронил монету в траншею или глиняный черепок.
– Н-да, не слишком надежно, рассчитывать лишь на рассеянность строителей, – усмехнулся Сергей.
– Ну, что делать, – равнодушно бросил Пьер.
– Стало быть, остаются догадки.
– Знаете, что касается догадок и прочей метафизики, методы современных раскопок отнюдь не романтичны. По большей части это довольно занудная скрупулезная работа, – Пьер тряхнул копной непослушных волос и ершисто глянул на историка из-под нависшей челки. – Например, почему так важно тщательно зафиксировать в поле место обнаружения находки? А вот почему: наконечник стрелы, найденный в области живота скелета, свидетельствует о насильственной смерти этого человека, в то время как такой же наконечник, обнаруженный в мусорной куче, может означать, что его просто выбросили при разделке туши убитого стрелой зверя. Археолог должен быть предельно точным, я даже утверждаю, он должен быть педантом.
– Вот как? – задумчиво протянул Лыков. – А я всегда считал раскопки процессом, при котором требуется творческое мышление.
– И вы совершенно правы, – раздался сзади глуховатый голос Воронцова.
Собеседники обернулись. В дверях стоял Стас с красным скоросшивателем подмышкой.
– Безусловно, раскопки являются творческим процессом, а не тупым фиксированием археологического материала, – продолжил глава экспедиции, входя в лабораторию. – Здесь требуется способность импровизировать. Подобно историческому архиву археологический памятник является документом, страницы которого нужно перевести и интерпретировать, перед тем как написать точный отчет. Пьер, разумеется, со мной не согласен.
Бортко предпочел промолчать. Он лишь пожал плечами и снова занялся чисткой лежащих перед ним мелких медных монеток.
– В этом наши профессии схожи, – заинтересованно глядя на Воронцова, сказал Сергей.
– Пожалуй, – согласился тот, – но лишь частично. Вы, историки, имеете дело с документами, написанными в определенном году и передающими информацию, которая не изменилась со дня написания. А памятники прошлого и артефакты являются частью современного мира, и археолог должен расшифровать их. Но вообще-то я хотел поговорить с вами, Сергей, на другую тему, если вы не заняты.
– Конечно.
– Пойдемте ко мне. Извини, Пьер.
Бортко с преувеличенной вежливостью склонил косматую голову и рассеянно потянулся за раствором лимонной кислоты. В кабинете Воронцов пригласил историка сесть, а сам беспокойно закружил по комнате. Сергей внимательно посмотрел на руководителя экспедиции. За последние три дня тот сильно сдал: его лицо осунулось и приобрело землистый оттенок, умные серые глаза смотрели из-за стекол очков с каким-то отрешенным выражением.
– В продолжение нашего разговора, – после нескольких минут молчания заговорил профессор. – Главное различие между археологией и историей или естественными науками заключается в том, что раскопки – всегда разрушение. Ученый может воспроизвести условия эксперимента, историк может вернуться к архивам, а все, что остается от раскопок, – находки, фотографии, рисунки и записи. Поэтому Пьер, хотя он недооценивает элемент творчества при интерпретации материала, безусловно, прав, когда говорит о необходимости точности в нашем деле вплоть до педантизма.
– Да-да, фиксация артефактов.
– Не только. Записи тоже должны быть предельно точны. Мы ведем дневник раскопок и журнал учета находок. Дневник раскопок – это документ, в котором отражаются все события: объем проделанной работы, ежедневные графики работ, любые интерпретации находок, даже те, которые после рассмотрения отбрасываются. В журнале учета фиксируется, что где и когда найдено, детально описываются как важные находки и стратиграфические детали, так и незначительная информация, потому что потом в лаборатории она может оказаться важной.
– И вас что-то тревожит в связи с этим? – догадался Лыков.
– Да, – Стас положил перед ним объемистый скоросшиватель и, развернув его на заложенной странице, постучал по ней пальцем. – Вот, смотрите. Утром я просматривал журнал учета находок и обратил внимание на одну странную запись Сироткина. Он описывает найденную двадцатого октября глиняную тарелку.
 Сергей внимательно прочел небольшой абзац аккуратно набранного на компьютере текста: дата, время, номер квадрата, положение относительно точки привязки. Затем шло описание находки: «Керамическая тарелка, двадцать семь сантиметров в диаметре, сохранность удовлетворительная (края обломаны). Цвет красно-коричневый. Роспись – простой узор: поле разделено на три части и заполнено иглообразными линиями. Вероятно, третий или второй век до нашей эры. Происхождение – набатейская грубая керамика».
– Ну и что здесь странного? – Сергей с недоумением поднял глаза на профессора. – По-моему, ничего особенного.
– Нет-нет, на Олега это не похоже. Описание краткое и недостаточное для идентификации, а он всегда писал очень конкретно и подробно, я даже, бывало, поругивал его за излишнюю детализацию.
Сергей смущенно поворошил волосы:
– А вы не слишком подозрительны? Может быть, в тот момент он просто слишком устал и…
– Нет. Не может быть, – с жаром возразил Воронцов. – Вы не понимаете. Если археолог профессионал, то, как бы он ни устал, болен, он не позволит себе сокращение или расплывчатость формулировки. Я ведь вам говорил, как важна здесь точность. Правильно сделанное описание артефакта не позволит перепутать его с другим, похожим, даже однотипным, если по какой-то причине окажутся утерянными или перепутанными полевые записи и шифры.
– А Олег был профессионалом?
– Безусловно.
Историк полистал журнал, сравнивая записи, сделанные Сироткиным в разное время:
 – Действительно, весьма цветистые разъяснения. «Надпись начертана курсивным шрифтом, прототипом куфического, на арамейском языке, с большим количеством арабизмов. Вероятно, погребального характера, содержит…» Скажите, Стас, вы давно его знаете?
– Олега? Да, мы с ним знакомы больше десяти лет.
– Кстати, это напомнило мне, – встрепенулся Сергей, откладывая в сторону журнал. – Я давно хотел спросить: кто в экспедиции новички?
– У нас нет новичков, все археологи со стажем, признанные специалисты.
– Я не то имел в виду: кого вы раньше не знали лично?
– Ах вот что. Я не был знаком с Диной и Аркадием. Да, и с Сашей. Он, кстати, работает с нами первый сезон, с сентября. Но зачем вам?
– Так, просто интересно. Вообще, несколько необычно, что вы пригласили в команду практически незнакомых людей.
Воронцов пожал плечами:
– Что делать? Современная археология настолько сложна, что один человек не в состоянии овладеть всеми навыками, необходимыми для раскопок такого большого памятника, как Петра. Здесь требуется группа из специалистов очень разного профиля. И далеко не всегда те, кого хорошо знаешь, обладают нужной квалификацией.
 – Да, конечно, – Сергей внезапно нахмурился: что-то беспокоило его, какая-то мелочь. – Что-то я хотел сказать, только что…
Он заметил, что Воронцов вопросительно смотрит на него.
– Нет-нет, ничего, – историк тряхнул головой и поднялся.
«Ладно, потом вспомню», – подумал он.
Профессор отвернулся и стал рассеянно перебирать бумаги на столе.
Сергей тронул его за рукав:
– Стас.
– Да? – глухо отозвался тот.
– Думаю, пришло время собрать воедино все факты. Я имею в виду: кто что видел и слышал позавчера. С самого утра. Возможно, что-то обнаружится, какая-нибудь незначительная деталь, которая укажет нам, где искать…
Воронцов пристально посмотрел на него:
– Вы правы. Я скажу, чтобы после ужина все собрались в общей комнате.
Он резко развернулся и вышел.
Ужин прошел тихо, почти безмолвно. В конце трапезы профессор поднялся и сделал свое объявление, которое было воспринято без энтузиазма. Один за другим археологи неохотно потянулись к выходу. Когда Сергей, забежавший к себе, чтобы захватить блокнот, открыл дверь салона, там уже были все кроме Дины. Участники экспедиции тихо переговаривались, украдкой поглядывая на шефа, сидевшего в кресле в углу с поникшими плечами.
Едва Лыков вошел, следом за ним стремительно ворвалась Дина, на ходу вытирая платком испачканные краской руки:
– Ой, извините. Надеюсь, я не опоздала?
– Не больше чем обычно, – с ехидцей заметил Шурик.
Пьер метнул на него недовольный взгляд:
– Оставь, пожалуйста, свои выходки.
– Виноват, – Корман с подчеркнутой поспешностью прижал руки к груди, изображая раскаяние.
– Довольно, Саша, – бросил ему Воронцов больным голосом.
Он встал и тяжелым шагом подошел к столу в центре комнаты:
– Я собрал вас вот зачем: мы с Сергеем считаем, что нам нужно прояснить все обстоятельства, связанные с этим страшным событием. Каждый должен постараться вспомнить как можно подробнее тот день, когда был убит Олег. Любые факты, даже кажущиеся пустяковыми...
Бортко поднял взлохмаченную голову и перебил его:
– Не хочу показаться грубым, Стас, но мне кажется, сейчас не время играть в сыщиков.
– Пьер, прошу тебя, – шепотом одернула его сидящая рядом Дина.
– В самом деле, это вовсе не игра, – нервно сказала Лидия. – Нам всем есть о чем подумать. 
– На что ты намекаешь? – искоса взглянув на Горскую, хмуро спросил Чирков.
– Я ни на что не намекаю, – пожала плечами Лидия. – Но очевидно, что кто-то из нас знает больше, чем говорит.
– Это уже почти обвинение, – жестко бросил Аркадий.
– Обвинение? Кого?
– Любого из нас.
– Ну, знаешь, ты все-таки выбирай выражения, – Лидия выпрямилась на стуле и гневно посмотрела на недобро щурящего глаза Чиркова. – Я не позволю…
– А я согласен с Аркадием, – с вызовом перебил ее Пьер. – По-моему, эта затея предоставляет каждому прекрасный повод обвинить в убийстве человека, который по каким-то причинам ему не нравится.
– Эка ты хватил!
– Прекратите сейчас же! – Воронцов с силой ударил ладонью по столу. – Еще не хватало, чтобы мы перессорились.
– Я не понимаю одного: почему позавчера вечером никто не спохватился, что Олег не вернулся? – дипломатично переводя разговор в другое русло, мягко спросил Сергей.
– Это не совсем так, – со вздохом ответил Стас. – Фейсал, конечно, знал и доложил мне, что Сироткина все еще нет.
– Что же вы предприняли?
– Ну, я попросил его пройтись по комнатам, может быть, кого-то Олег предупредил, что пойдет в гости. 
– И?
– Фейсал сказал, что никто ничего такого не вспомнил, и я решил подождать до утра. Думал, он просто у кого-то в Вади-Муса остался на ночь.
– Мы все были в этом уверены, – подтвердила Лидия.
– Ах, если бы догадаться, что произошло тогда, – взволнованно прошептала Дина, по привычке сплетая пальцы.
– Послушайте, я предлагаю вот что, – Лыков обвел глазами настороженную аудиторию. – Давайте сейчас не будем строить никаких догадок, а просто обменяемся наблюдениями: кто что заметил, может быть во время экскурсии или когда возвращался: необычное, непонятное или любопытное.
Бусыгин, который до этого не произнес ни слова, неожиданно откашлялся:
– Это разумно. Я могу начать. На экскурсии Олег был с коричневой кожаной сумкой на ремне через плечо. Насколько я понимаю, ее не нашли.
– А я видел, как во время спора на площади Олег несколько раз смотрел на свои наручные часы, словно боялся опоздать.
– У него с кем-то была назначена встреча, – кивнул Сергей. – Это очевидно. Еще?
– Я бы рискнул предположить, что Сироткин затевал какой-то розыгрыш, – в раздумье приподнимая тонкие брови, неуверенно произнес Шурик. – Хотя это кажется нелепым, ведь у него в принципе не было чувства юмора.
– Из чего ты делаешь такое заключение? – резко поднял голову Воронцов.
– Как-то я пошутил, это было примерно неделю назад, что день рождения нашего босса – твой, Стас – является в Иордании государственным праздником.
– Боюсь, не понимаю, в чем соль, – недоумевающее обронил Лыков.
– Ирония в том, что день рождения Стаса совпадает с днем памяти иорданского короля Хусейна, отца нынешнего правителя, которого иорданцы очень чтят.
– Вот как. Ну и что?
– А Олег в ответ вдруг ни с того ни с сего заявил, что на этот раз день четырнадцатого ноября наш руководитель запомнит на всю жизнь. При этом у него был весьма таинственный вид.
– Да-да, я припоминаю тот разговор, – оживилась Лидия. – Я тогда тоже подумала, что Олег говорит чудные вещи и на него это не похоже.
– Вообще его поведение в последнее время было странным, – отрешенно проговорила Дина.
– Что вы имеете в виду? – насторожился Сергей.
– Он стал очень нервным, как-то замкнулся, часто сидел, задумавшись, и не слышал, когда к нему обращались. Словно был поглощен какой-то навязчивой мыслью.
– Думаю, ты преувеличиваешь, – мягко возразил Игорь. – Это сейчас, после страшного события, нам кажется, что он как бы предчувствовал и тому подобное. На самом деле Олег просто очень чуткий человек, импульсивная натура, поэтому его поведение было таким неровным. То весел, а то вдруг задумается о чем-то своем и забудет обо всем на свете.
– Возможно, ты прав, – Дина неопределенно пожала плечами. – Конечно, тебе виднее, вы ведь дружили.
Сергей повернулся было к Маркову, но в этот момент дверь приоткрылась и Фейсал сухо доложил:
– Приехал следователь. Желает поговорить с господином Лыковым.
Тот развел руками:
– Что ж, с полицией не спорят. Благодарю вас за информацию. Думаю, она может оказаться полезной.
Пожелав всем спокойной ночи, историк вышел в коридор, где почти столкнулся с иорданцем, который как раз проходил мимо.
Али ловко подхватил Лыкова под руку и стремительно увлек за собой со словами:
– Пойдемте в кабинет, у меня есть новости.
– Но он заперт.
– Ваш руководитель любезно снабдил меня ключом.
Войдя в комнату и плотно прикрыв за собой дверь, следователь с горящими глазами обернулся к Сергею и торжественно заявил:
– Один из членов экспедиции – не тот, за кого себя выдает.
– Кто?
– Корман.
– Вы не поясните?
– Я направил запрос по электронной почте в ваш Институт археологии с просьбой подтвердить, что все поименованные граждане действительно направлены на раскопки в Петру. Полчаса назад пришел ответ. Смотрите!
Сергей растерянно уткнулся в лист официального бланка, текст на котором гласил следующее: «Подтверждаем список за исключением последнего. Александр Корман не является членом иорданской экспедиционной группы, утвержденной Институтом археологии Академии наук, и в настоящее время находится в Узбекистане на раскопках античного памятника древней Бактрии – крепости Кампыртепа».
– Ну, что скажете?
– Невероятно!
– Вызывает предположения, верно? Кстати, то, что он наплел про датчанку, вранье. Служащие отеля ни на входе, ни в ресторане по фотографии его не опознали. Значит, он там не был. И вернулся он позже всех, почти в два, как утверждает Фейсал. Учитывая сегодняшнюю информацию, велика вероятность, что он именно тот, кого мы ищем. Но это еще не все.
– Да?
– Рассказ вашего доктора тоже подвисает. Бусыгин действительно был в «Мистик пицца», но они работают до одиннадцати вечера. А что он делал потом? Он говорит, что проводил приятеля до отеля и вернулся в дом. Я осведомился в «Мовенпик»: некий Прозоров действительно у них останавливался, но он уже уехал, так что подтвердить алиби Бусыгина некому. К тому же он сам признал, что лег спать в половине первого. У него тоже было достаточно времени, чтобы…
– Помилуйте! Неужели вы всерьез считаете, что доктор мог... – воскликнул шокированный Лыков.
– Пока я ничего не считаю, я лишь собираю факты, – строго глянув на историка, прервал его Али, затем продолжил. – С художницей и этим лохматым парнем тоже интересно получается. Экскурсия закончилась в половине одиннадцатого, до вашего дома от Аль-Хазне даже медленным шагом ходу минут двадцать, я проверял, а они вернулись в начале второго. Причем при опросе Бортко солгал: сказал, что пришли в дом около полуночи. Правда, они говорят, что провели это время вместе, но насколько им можно верить?
Иорданец помолчал:
– По сути алиби есть только у Горской, профессора, у вас, так как вы все время были друг у друга на виду, и у Маркова, который заболел. Фейсал подтвердил, что около половины девятого Халим привез его в дом, и тот сразу ушел в свою комнату, сказал, что выпьет лекарство и ляжет спать. По словам охранника, весь вечер света в его комнате не было и из дома он не выходил. Так что здесь тоже все в порядке.
–  А как насчет оставшихся двоих? – спросил Сергей. – Аркадия и Кузи?
Али задумчиво пощипал усики:
– Пока неясно. Я бы сказал, остаются под подозрением. По показаниям Фейсала, оба вернулись примерно в половине второго: сначала фотограф, потом Чирков. И ни тот ни другой по сути ничего не сказали о своем местопребывании. Мы знаем только, что каждый из них где-то бродил в одиночку, и пока не удалось найти никого, кто бы их видел.
– Да мыслимое ли это дело: запомнить в огромной движущейся толпе, да еще в темноте, лишь при свете факелов, двух незнакомых людей? – засомневался Лыков.
– Вы правы. Хотя мы предъявляли фотографии. Кроме того, этот парень со странным именем… Кузья...
– Это скорее прозвище, – усмехнулся историк.
– Ну неважно. Так вот он был с профессиональным фотоаппаратом, с фотовспышкой, а такие вещи все-таки запоминаются. Но мы еще не все отели отработали, так что есть шанс. Да, совсем забыл сказать: на кинжале, которым убит Сироткин, обнаружены отпечатки пальцев, правда, смазанные.
– Как так? Помнится, вы говорили, что отпечатков нет.
– Я говорил исходя из данных первоначального осмотра. Эксперты первым делом проверили эфес в том месте, где преступник мог оставить следы пальцев, когда держал кинжал при ударе. Там действительно ничего нет. Но, когда в лаборатории провели полное исследование, оказалось, что несколько нечетких отпечатков осталось на головке рукояти. Вероятно, убийца не тщательно вытер ее из-за спешки.
– Но много ли это дает? Насколько я понял, такие кинжалы есть у любого бедуина. Вы же не будете снимать отпечатки пальцев у всех местных жителей.
– Резонно. Тем не менее в определенном случае это может сослужить хорошую службу, – Али хитро улыбнулся. – Понимаете?
– Вполне, – Сергей кашлянул. – Э-э, знаете, Али, проверяя алиби, вы забыли кое-кого.
– Кого же?
– Ваших соотечественников, живущих вместе с членами экспедиции. Я понимаю, что это довольно деликатный момент…
Следователь насмешливо фыркнул:
– Нашли где деликатничать, тоже мне! Да я их в первую очередь проверил. Вот, пожалуйста. Рамиз был в Вади-Муса на именинах брата. Я опросил гостей, все подтверждают, что он никуда не отходил, родственники показали, что Рамиз у них и ночевал. Фуаза Воронцов на тот вечер отпустил, и он решил подкалымить – повез на джипе туристов в Вади-Рам, с ночевкой. Он указал мне своих пассажиров, это семейная пара из Германии, все точно. Халим, после того как привез Маркова, находился во флигеле. Они с Самиром до поздней ночи сидели у телевизора, смотрели ралли и подтверждают алиби друг друга, а также Фейсала, который до возвращения последнего из  археологов дежурил во дворе.
– Что ж, если так... – Лыков на секунду замялся, словно желая что-то сказать, но в конце концов предпочел сменить тему. – Теперь моя очередь, Али, я тоже должен вам сообщить кое-что новое.
– Я весь внимание, – иорданец поудобнее устроился в кресле и деловито раскрыл блокнот.

19 глава. Табличка

;;;;; ;;;;;;;
– Будь благословен о ты, Шайал-Каум, пастырь народа, бог добрый и вознаграждающий, бог, который не пьет вина… – низкорослый паренек с добродушным лицом, сидящий за гончарным кругом, резко оборвал песню и обернулся на звук скрипнувшей двери. – Ей! Кто там?
– Это я, Гилар. Желаю радоваться.
– О, Иллута, проходи. Рад тебя видеть.
Гончар, резво сбросив босые ноги с нижнего круга, выбрался из-за деревянного станка, представлявшего собой скамью с поперечным брусом, на которой крепилась ось, соединяющая нижний и верхний круги, и двинулся навстречу гостю, на ходу вытирая полотенцем испачканные в глине руки.
– С чем пожаловал, дорогой брат? Давненько ты не заходил.
– Некогда было, дел много, – сухо ответил Иллута, обводя острым взглядом мастерскую своего двоюродного брата. – Ты один?
– Как перст. А что?
Иллута ответил не сразу.
Не удовлетворившись ответом Гилара, он заглянул за занавес, отделяющий от рабочего помещения обеденный стол с лавкой, прошел мимо полок с сохнущей керамикой в соседнюю комнату, где размещались баки для замачивания глины, выглянув на задний двор, убедился, что возле холодной печи для обжига никого нет, и лишь после этого, вернувшись, веско сказал:
– Садись и внимательно слушай.
– Да, но…
– Только прежде дай мне слово, что никому не передашь мои слова.
– Даже так? – удивился Гилар.
Он по своему обыкновению намеревался сострить, но, взглянув в строгое лицо родственника, стер насмешливую улыбку и серьезно ответил:
– Клянусь богом моим Шайал-Каумом, я сохраню все в секрете.
– Хорошо. По приказу господина нашего Раббэля ты должен срочно изготовить… – Иллута запнулся и беспокойно оглянулся на окно. – Только знаешь, давай все-таки пройдем во двор. Там спокойнее.
Брови молодого гончара взлетели еще выше, но он молча пожал плечами и сделал вежливый жест, приглашая старшего брата пройти первым. Оба скрылись за дверью, ведущей к внутреннему двору, и мастерская опустела. Однако ненадолго. Вскоре раздался осторожный стук, затем дверь отворилась и на пороге появился высокий худощавый человек в запыленном дорожном плаще. Он бесшумно вошел внутрь, в недоумении оглядывая пустую комнату. Но тут же, услышав звук шагов в соседнем помещении, понимающе кивнул и повернулся навстречу Гилару, несущему в корзине влажный ком отмученной глины. За ним с озабоченным видом следовал Иллута.
– Мастеру, сыну Арата, радоваться, – четко произнес гость, пронзительно глядя на юношу, который от неожиданности чуть не уронил свою ношу.
– О, господин мой, и вам желаю радоваться, – в замешательстве еле слышно произнес Гилар. – Какая честь для меня! Сам друг царя Саллай посетил мое убогое жилище!
– Много не болтай, – вполголоса одернул его Иллута и тоже склонился перед своим шефом. – Господину моему радоваться. Счастлив видеть вас невредимым.
– Ты ввел его в курс дела? – Саллай неторопливо сел на почтительно придвинутый ему гончаром деревянный табурет.
– Да, только что.
– Тогда не будем терять времени.
Иллута обернулся к брату и, скрывая волнение, сдержанным тоном сказал:
– Приступай.
– Слушаюсь, – бодро ответил Гилар и, сосредоточенно сдвинув брови, занялся подготовкой глины.
Выложив принесенный ком выдержанной «состаренной» глины на ровную каменную площадку, гончар начал тщательно вымешивать его босыми ногами. Он методично растаптывал глину в круглую лепешку, идя от краев к центру по спирали так, чтобы следы его ног немного заходили один на другой, затем скатывал глину в трубку, снова распластывал в лепешку и разминал. Когда глина по консистенции стала похожа на густое масло, Гилар отделил от эластичной массы небольшой кусок и поместил его точно в центре верхнего круга. После чего, взглянув на брата, который еле заметно кивнул ему, принялся за выделку заказанного изделия. Привычным движением ног раскрутив нижний круг, обеими руками он ловко формовал глину, пока не получил идеально ровную четырехугольную табличку с закругленными краями.
– Готово, – охрипшим голосом произнес гончар.
Остановив круг, он вопросительно поглядел на своих гостей:
– Что теперь?
– Ступай разожги печь, – бросил ему Иллута, переглянувшись с Саллаем. – И жди нас.
– Слушаюсь, – снова по-военному ответил Гилар.
Бросив любопытный взгляд на только что сделанную табличку и прихватив зажженный светильник, он поспешил на задний двор, чтобы затопить дровяную печь. 
Иллута выжидательно взглянул на друга царя.
Тот кивнул:
– Давай.
Иллута отвязал от пояса маленький кожаный мешочек, в котором что-то глухо стукнуло, подошел к гончарному кругу и склонился над табличкой. Саллай бесшумно стал за спиной своего агента, молча наблюдая за его действиями.
Вскоре Иллута доложил:
– Готово.
Он достал из дорожной сумки медную чернильницу с тонкой изящной кисточкой и, приготовив писчие принадлежности, посторонился, пропуская к станку царского советника. Саллай в свою очередь склонился над табличкой и сосредоточенно начал писать.
Закончив, он распрямился и удовлетворенно произнес:
– Так, все. Теперь немедленно в обжиг. Надеюсь, ты понимаешь, что Гилар не должен знать…
– Конечно, я предупредил его. Лишнего, конечно, я не сказал, только что это приказ государя и дело особой секретности.
Иллута бережно снял с круга успевшую немного затвердеть табличку и, осторожно неся ее на вытянутых руках, прошел во двор, где его встретил Гилар, хлопотавший у высокой печи. Предназначенная для обжига керамики печь состояла из двух отделений: в нижнее закладывались дрова, верхнее служило обжигательной камерой, в которую горячий воздух попадал снизу через небольшие узкие отверстия на дне. Иллута резко мотнул головой, приказывая брату посторониться. Тот поспешно отошел. Иллута положил табличку в обжигательную камеру и, обернувшись, посмотрел на Саллая, наблюдающего за ними с порога дома.
Гилар перевернул стоящие на столе маленькие песочные часы из горного хрусталя:
– Теперь ждем. Присядьте на этой скамье, господа мои. Не угодно ли вина?
Иллута взглянул на шефа, тот отрицательно качнул головой.
– Нет, ничего не надо, не беспокойся.
Наступила тишина. Все трое молча смотрели, как из верхней колбы сыплется тоненькая струйка золотистого песка. Когда песчаный ручеек наконец иссяк, Гилар рычажком, представляющим собой палку с плоской железной насадкой, вынул из раскаленной камеры табличку и осторожно переложил ее на стол из обтесанного камня.
– Ну вот и все. Отлично, брат. Ты свободен, можешь заниматься своими делами, – ласково заговорил Иллута, обнимая юношу за плечи. – Мы дождемся, пока она остынет, и заберем.
Гилар вежливо поклонился и ушел в дом. Царский советник и его агент посмотрели друг на друга.
– Как думаешь, он не прочел? – хмурясь, спросил Саллай.
– Да как же он прочтет, ведь ничего еще не видно, – удивился Иллута. – Текст проявится в лучшем случае к третьей страже.
– Это в обычных условиях, а при нагревании процесс ускоряется. Уверен, чернила уже потемнели.
Иллута бросился к столу.
– Вы правы, – он тревожно взглянул на шефа. – Но могу поручиться, Гилар ничего не видел, я сразу отвел его подальше.
– Ладно-ладно, не нервничай, – Саллай дружески положил руку на плечо верного помощника и слегка покосился в сторону таблички. – Как скоро, по-твоему, можно будет… доделать, что осталось?
– Я спрашивал у Гилара, он сказал – глина долго стынет, но наше изделие тонкое, к тому же без росписи, поэтому его не нужно держать непосредственно в печи для медленного остывания. А на воздухе, думаю, скоро остынет.
– Ну что ж, подождем.
– Я подумал, может быть, вы пока… – Иллута замялся, преданно глядя на хозяина.
– Что?
– Расскажете, как прошла операция. Если, конечно, мне дозволено знать.
Саллай невесело усмехнулся:
– Дозволено-то дозволено, только хвастаться особо нечем.
– Как?! Неужели римлянам удалось уйти?
– Ну, допустим, не удалось. Мы окружили отряд и напали на рассвете, захватив их врасплох, но… – друг царя болезненно поморщился. – Римские солдаты оказали такое отчаянное сопротивление, а наши ребята тоже вошли в раж. Словом, несмотря на мой приказ командир и все десятники были убиты, и нам достались лишь рядовые. А с них какой спрос! Бубнят одно: нам приказали, а зачем, не знаем.
– Ай-яй-яй, как не повезло! – Иллута с досадой зацокал языком.
– Невезенье тут ни при чем, – сурово осадил его Саллай. – Дисциплина разболталась. Подчиненные перестали понимать, что значит приказ начальника. В мирное время это еще куда ни шло, но когда война на носу, сам понимаешь, надо принимать меры.
– Ваша правда, я тоже замечал, что в последнее время даже воины относятся к указаниям командира с ленцой, а кое-кто и дерзит: мол, чего там, все равно скоро будут править римляне!
– Ну это мы еще посмотрим, – мрачно заметил советник набатейского царя и глянул через плечо. – Что там с нашей табличкой? Не пора?
– Сейчас посмотрю, – Иллута быстро подошел к столу. – Ага, еще не совсем остыла, но, думаю, я справлюсь.
– Готово! – вскоре воскликнул он и тряхнул наполненным мешочком.
– Что ж, нам остается только проститься с любезным хозяином, – Саллай поднялся и вошел в дом.
Иллута, сопя, проследовал за ним.
– Эй, Гилар, мы уходим, – окликнул он брата.
Проводив гостей, Гилар некоторое время постоял на пороге, затем обернулся и задумчиво посмотрел на гончарный круг, на котором он сегодня изготовил странного вида табличку, назначение которой ему так и не открыли.
«Да уж, видно, что-то серьезное, раз по приказу самого царя», – подумал он, подкинул мелодично звякнувший мешочек, который сунул ему Иллута перед уходом, и весело насвистывая, вернулся в комнату, где принялся доделывать канфар для вина, над которым трудился до прихода старшего брата.
Саллай между тем поспешил вернуться во дворец. Едва он добрался до своих апартаментов, к нему бросился ожидавший его начальник тюремной охраны:
– Господин мой, один из пленников просится на допрос! 
– Неужели?
– Он говорит, что знает нечто важное и хочет рассказать.
– Такое желание можно только приветствовать. Давай его сюда.
– Слушаюсь.
Вскоре перед царским советником предстал один из захваченных возле Азрака – долговязый парень крепкого сложения с простодушным лицом деревенского жителя и коротко остриженными волосами, как носят воины римской армии. Его широкий лоб пересекал свежий шрам с засохшими кровоподтеками, связанные за спиной руки покрывали ссадины и синяки, безрукавная туника в нескольких местах разодрана. Несколько минут он молча смотрел с высоты своего роста на сидящего в кресле Саллая, переминаясь с ноги на ногу.
– Мне передали, что ты хотел говорить со мной, – первым прервал молчание набатейский вельможа и ободряюще кивнул пленнику. – Это так?
– Э-э, да, – хрипло ответил тот, – то есть с кем-то из начальства.
– Я ношу титул «друг царя», это один из высших чинов в нашей иерархической лестнице. Устраивает тебя?
Воин кивнул.
– Вот и хорошо. Развяжите ему руки.
Один из стражников быстро выполнил приказание.
Парень с облегчением размял затекшие запястья и вытер вспотевшее лицо концом шейного платка: 
– Благодарю.
– Не за что. Так я слушаю тебя, легионер.
– Я не легионер.
– Нет? А откуда же ты?
– Вообще-то я из пехотной вспомогательной когорты. Но на беду меня назначили в numeri collati...
– Не понял. Куда назначили?
– Так у нас называются отряды, состоящие из воинов, откомандированных из нескольких лагерей или частей для выполнения какой-нибудь конкретной задачи.
– Ну-ну, продолжай.
Пехотинец еще раз промокнул лицо и нерешительно произнес:
– Человек, который меня допрашивал, интересовался целью заброски отряда на набатейскую территорию. Я тогда, как и все, ответил, что не знаю.
– А на самом деле знаешь?
– Вообще-то официально нам никто ничего не сообщал, только приказали совершить этот срочный марш-бросок из Филадельфии. Но пока я сидел в темнице, вспомнил, что как раз накануне того дня, как вы взяли нас в плен, я ночью выходил из палатки и случайно подслушал разговор командира и нашего десятника. Они меня не видели...
– И о чем же они говорили?
– Честно говоря, общий смысл я не уловил, но они все посмеивались насчет того, что, мол, будет хорошая ловушка для Саллая.
– Кхм. Ты знаешь, кто это?
– Понятия не имею.
– И в чем заключалась ловушка?
– Ну, точно не могу сказать, – парень задумчиво провел ладонью по волосам. – Кажется, этого человека хотели захватить, когда он будет на пути в Бостру. Один из наших должен был переодеться, прикинуться местным жителем и заманить его в рощу, где прятался отряд.
– Понятно, понятно, – Саллай саркастически хмыкнул. – Можешь не продолжать.
– Да я больше ничего и не знаю, – развел руками пленник.
– А знаешь, что мне всего интереснее в твоем рассказе? – советник набатейского царя подошел к римскому солдату и, пристально глядя ему прямо в лицо, резко сказал. – Мне хотелось бы понять, почему ты это сделал. Разве ты не давал клятву, когда поступил на службу? Тебе не совестно предавать свое отечество, ты, римлянин?!
Высоченный пехотинец без смущения выдержал суровый взгляд набатейского сановника и в свою очередь смело уставил на него широко открытые серо-зеленые глаза:
– Конечно, давал – sacramentum называется. Но я не предавал свое отечество, в этом ты ошибаешься: я уроженец Паннонии и не считаю Рим своей родиной.
– Как тебя зовут?
– Дазант Урсик.
– Да, это кельтское имя.
– Верно, – паннонец удивленно поднял брови. – Ты знаешь о нашем народе?
– Немного, – Саллай подошел к изящному трехногому столику, налил из стоящего на нем высокого кувшина, декорированного пальмовыми листьями и виноградными гроздьями, красного вина в два серебряных кубка и один из них протянул пленнику. – Зачем же ты пошел в римскую армию, если, как я понял, не питаешь к Риму особых симпатий?
Молодой пехотинец бережно принял кубок.
– А куда деваться? – он пожал литыми плечами. – Я по здоровью и росту гожусь для солдатской службы, другой работы нет, жилья нет, а тут обещали жалование, римское гражданство.
– Значит, ты должен быть благодарен.
– Да уж! – пленник презрительно фыркнул. – Попался бы мне этот вербовщик, я бы его отблагодарил!
– Что так? Не оправдались надежды? – усмехнулся Саллай.
– Какие там надежды! Бесконечные учения, строевые упражнения, прыжки, бег, метание камней, борьба, многомильные марши, чуть что не так, центурион всю палку обломает об твою спину, жалование мизерное, перспектив никаких.
– Ну а римское гражданство? Насколько мне известно, многие в провинциях империи покупают его за большие деньги.
– Дождешься этого счастья, как же! Поди-ка прослужи двадцать пять лет, пока выйдешь в отставку и получишь свидетельство, что обладаешь правами гражданина. Четверть века за две несчастные бронзовые пластинки, соединенные кольцами, – долгожданный diploma! Не много ли?
– Но я вижу, ты заслужил награду, – Саллай кивнул на пять фалер – круглых посеребренных бляшек с изображением каких-то фигур, прикрепленных к ремню пехотинца.
Паннонец пренебрежительно махнул рукой:
– А, ну их. Римские боги мне не помощники. У нашего народа свои боги-покровители – Видазу и Тане.
За дверью послышался осторожный шорох. Царский советник сделал знак одному из охранников, и тот распахнул дверь, за которой оказался Бафиу. Он приглаживал волосы и тяжело дышал, как после бега. С виноватым выражением гер торопливо вошел в комнату и склонился перед советником царя.
– Что там у тебя? – нахмурившись, спросил Саллай, недовольный тем, что его прервали.
Бафиу осторожно покосился на пленника.
– Ладно, довольно на сегодня. Отведите его, – отдал Саллай распоряжение страже и бросил паннонцу. – Я подумаю о твоей судьбе.
Тот неловко поклонился и под конвоем охранников покинул комнату.
– Так что ты хотел сказать?
– Странное дело, господин мой, – в голосе Бафиу звучала неподдельная тревога. – Царевич исчез.
– Что?! Как это исчез? Испарился в воздухе?
– Во дворце его нет, и никто не знает, где он.
– Безумие какое-то! – Саллай вскочил с кресла, его лицо побелело от гнева. – Только этого нам еще не хватало! Где Иллута? Немедленно ко мне!
– Слушаюсь, господин мой, – испуганный гер стрелой вылетел из комнаты.
;;;;;

Глава 20. Агент Интерпола

– В Книге премудрости Иисуса сына Сирахова сказано: «Глиняные сосуды испытываются в печи, а испытание человека – в разговоре его», – отец Иоанн пристально посмотрел на Сергея.
Тот кивнул:
– Понимаю. Это означает: преступник всегда выдает себя в беседе, надо только уметь услышать.
– Ну, это очень суженное толкование, – усмехнулся священник. – Хотя в приложении к данному случаю, пожалуй, верное.
Лыков с сожалением покачал головой:
– Что ж, этот древний способ хорош, не спорю. Но на него нужно время, а его слишком мало. У меня осталось всего пять дней до отъезда.
– Почему же? При определенных условиях вполне достаточно.
Историк внимательно взглянул на собеседника:
– Что значит при определенных?
– Когда все подозреваемые находятся в замкнутом пространстве и им никуда не деться друг от друга.
– Так вы тоже считаете, что убийцу надо искать среди своих…
Дверь в салон, где разговаривали Лыков и священник, распахнулась, и появились Али в сопровождении уже знакомого русским помощника и растерянный Воронцов.
– Следователь хочет поговорить с Сашей, – хмурясь, сказал Стас и сделал знак приподнявшемуся со своего места священнику. – Нет-нет, отец Иоанн, я просил бы вас остаться. – Думаю, господин Аскаб не против? – обратился он к иорданцу.
– Не против, – рассеянно ответил тот. – Пригласите сюда Кормана.
– Фейсал уже пошел за ним, – болезненно поморщившись, ответил Воронцов. – Только я не понимаю. Это странное письмо из академии! Вы же не думаете?..
– Сейчас все прояснится, не волнуйтесь.
– Легко сказать, не волнуйтесь, – когда каждый день что-нибудь… – тихо проворчал глава экспедиции, тяжело усаживаясь в углу.
– Ничего, все постепенно образуется, – успокаивающе пробормотал Али. – Скажите, чья это была идея пригласить Кормана?
– Моего коллеги профессора Веселова. Когда я оформлял документы для возвращения экспедиции после летнего перерыва, он позвонил мне и сказал, что Саша известный специалист по погребальным обычаям восточных народов и просто мечтает участвовать в этих раскопках.
– А вы не подумали с ним встретиться, прежде чем дали согласие?
– Нет, видите ли, так получилось, что уже не было времени. Он был включен буквально в последний момент.
– Понятно.
– Я думаю, этим и объясняется ответ академии. Его имя просто не попало в список по чьей-то оплошности из-за спешки.
– Возможно.
– Разрешите? – на пороге появился иронично улыбающийся Корман.
Его левая рука возле локтя была все еще перевязана.
– Фейсал сказал, что меня просят зайти в салон, – он с любопытством оглядел собравшихся и, сделав паузу, задумчиво добавил, – только не сообщил, зачем.
 – Проходите, садитесь, – Али сделал приглашающий жест. – Я хотел бы поговорить с вами.
 – Догадываюсь. Причем в присутствии свидетелей. Это для сугубой торжественности? – с ехидцей в голосе поинтересовался Шурик, усаживаясь в глубокое кресло и через стекла очков поглядывая на иорданца необычайно привлекательными карими глазами, опушенными длинными черными ресницами. – Или есть более существенная причина?
– Это зависит от того, что вы нам скажете, – сухо ответил Али.
– Звучит угрожающе.
– Прежде всего я хотел бы получить объяснение по данному факту, – официальным тоном сказал следователь, протягивая Корману уже знакомый Лыкову ответ академии.
Шурик лениво взял лист. По мере того как он читал, его смуглое лицо, украшенное привычной полуулыбкой, становилось все более серьезным. Наконец он отложил письмо в сторону и, медленно сняв очки, стал аккуратно протирать линзы платком.
– Так. Похоже, я попался, – в раздумье сказал он как бы в пространство.
– Саша, что ты говоришь?! – отчаянно выкрикнул Воронцов, вскочив с дивана. – Опомнись.
– Сожалею, Станислав Сергеевич, я не Саша. Вернее, не тот Саша. Виноват.
– Что?!
– Но не в том, о чем вы подумали.
– Потрудитесь объясниться, молодой человек, – вмешался следователь.
– Разумеется, именно это я и собираюсь сделать. Хотя это нарушение приказа, но обстоятельства сложились таким необычным образом, что мне больше ничего не остается, – называющий себя Корманом пожал плечами и поудобнее устроился в кресле. – Итак, мое настоящее имя Александр Струков. Я ваш коллега, господин Аскаб, майор полиции, только российской.
– Вот как. Тогда, может быть, вы расскажете нам, что делаете на территории нашей страны под чужим именем?
– Выполняю задание Интерпола.
Али недоверчиво пожал плечами:
– Боюсь, вам придется предъявить доказательства.
– Разумеется, я вполне вас понимаю, и доказательства будут. Но позвольте немного предыстории. Как вам известно, во время нападения американцев на Ирак при режиме Саддама Хусейна из иракских музеев и президентских дворцов пропало большое количество предметов искусства. Конечно, многое за эти годы удалось вернуть, но не все, к сожалению. К примеру, около пятидесяти наиболее ценных предметов из основной экспозиции Национального музея Ирака так и не найдены. Так вот, четыре месяца назад Интерполу стало известно, что готовится переправа партии похищенных из Ирака артефактов в Европу, где для нее нашелся покупатель. Имя заказчика мы установить не смогли, да и точный маршрут был нам неизвестен. Нашему агенту удалось узнать лишь, что ценности были нелегально переправлены через иракско-иорданскую границу и спрятаны где-то в Петре. Именно сюда за ней должен прибыть представитель заказчика. Поэтому было решено организовать здесь засаду. С этой целью наш представитель при МВД России настоятельно попросил профессора Веселова рекомендовать меня руководителю экспедиции в качестве Александра Кормана, который сейчас, действительно, благополучно работает на раскопках в Узбекистане. Наша операция, как вы понимаете, носит секретный характер, поэтому о моей миссии академии не сообщали, чем и объясняется полученный вами ответ.
Сотрудник Интерпола остановился, чтобы перевести дыхание, и, воспользовавшись паузой, Стас с некоторым раздражением спросил:
– Ну хорошо, академию не поставили в известность, но почему ты скрыл это от меня? Да и к чему этот маскарад с чужим именем? Нужно было просто мне все рассказать, и я включил бы…
– Увы, раскрыться я никак не мог. Дело в том, что мы получили информацию, – майор с сожалением остановил взгляд на измученном лице профессора. – Один из преступников имеет российское гражданство и находится в составе экспедиции. Рисковать было нельзя. Если бы просочилась информация о том, что я агент Интерпола, это означало бы провал всей операции.
– Но как вы могли надеяться не выдать себя среди профессиональных археологов? – с любопытством спросил Лыков.
Интерполовец хмыкнул.
– Да меня и выбрали на эту роль в основном из-за того, что я в молодости баловался участием в раскопках и знаком с основами археологического дела. Когда-то я серьезно изучал эту науку и даже собирался сделать ее своей профессией, но потом увлекся криминалистикой, окончил юридический факультет МГУ, работал в МУРе, а последние пять лет представляю нашу страну в Интерполе. Что касается доказательств, вот номер телефона национального центрального бюро Интерпола в Иордании, – он протянул Али вырванный из блокнота листок, на котором быстро набросал несколько цифр. – Спросите генерал-майора Башира аль-Масейна. Скажите ему, что проводите расследование убийства, попросите о встрече и назовите мое имя. Только обязательно предварительно объясните ситуацию, иначе он будет все отрицать: конспирация, сами понимаете.
– Все это очень хорошо, – хмурясь, сказал следователь. – Однако если допустить, что рассказанное вами правда, вы должны открыть имя человека, за которым следите…
– Но…
– …потому что вполне вероятно, он виновен и в убийстве.
– Минуточку, – агент Интерпола успокаивающе поднял руку. – Я понимаю ваше нетерпение, но, увы, я и сам пока не знаю точно, кто из членов экспедиции связан с контрабандистами.
– Не может быть! Какой же смысл тогда в вашем пребывании здесь?
– Но я на раскопе всего два месяца. По меркам Интерпола это небольшой срок, порой приходится ждать по несколько лет, пока рыбка попадет на крючок, – майор прищурился, на его лице вновь заиграла ироническая улыбка. – В нашем деле главное терпение, ведь мы ставим задачу не только перехватить украденные ценности, но и отследить всю цепочку контрабандистов, включая арт-дилеров и посредников, чтобы полностью ликвидировать канал.
– Но у вас должны быть какие-то подозрения, – не сдавался Али. – Не может быть, чтобы за это время вы не сформировали мнения об участниках экспедиции.
– Вы правы. Разумеется, у меня есть подозрения, и, разумеется, я слежу за тем человеком, которого подозреваю. Кстати, именно поэтому я вынужден был… э-э… несколько исказить факты, когда описывал свои действия в вечер убийства.
Следователь холодно кивнул:
– Мы это поняли.
– Да? Уже проверили? – сотрудник Интерпола с интересом взглянул на иорданца. – Молодцы, быстро. Увы, боюсь, моя новая знакомая напрасно прождала меня в отеле, где я пообещал ее навестить, но мне было не до нее.
– Так почему же вы отказываетесь сказать?
– Потому что я не уверен. И вообще, я не хочу, чтобы мне сорвали операцию. У вас, господин Аскаб, своя задача, у меня своя. Так давайте не будем мешать друг другу.
Иорданец неодобрительно покрутил головой, но ничего не сказал. Вместо него в спор вступил Лыков.
– Вы как полицейский должны бы знать, как опасно скрывать информацию, – укоризненно сказал он майору.
– Я это знаю, но знаю также, насколько опасно не вовремя открыть информацию.
– Не забывайте, произошло убийство.
– Так что?
– Практика показывает, что, когда кто-то утаивает сведения, одним убийством дело не ограничивается.
– Я сумею за себя постоять, уверяю вас,  – сухо произнес интерполовец, высокомерно сверкнув на историка глазами поверх очков, и повернулся к следователю. – Считаю дальнейшее обсуждение этой темы излишним. И последнее, я был бы вам очень признателен, если бы то, что я здесь рассказал, стало известно как можно меньшему количеству людей. Желательно только тем, кто сейчас находится в этой комнате.
– Можете быть в этом уверены, господин Струков. Мы будем молчать, – Али обвел взглядом присутствующих, которые согласно склонили головы. – Для всех вы будете по-прежнему Александром Корманом…
– Благодарю.
– Но вы все-таки держите меня в курсе, – закончил свою мысль иорданец. – Надеюсь, вы дадите мне знать, если обнаружите что-то имеющее отношение к убийству?
– Непременно, – ответил интерполовец с подчеркнутой вежливостью.
После ухода сотрудников местной и международной полиции оставшиеся некоторое время молчали. Наконец Воронцов поднялся и, пробормотав что-то неразборчивое, тяжелой поступью направился в свой кабинет.
Сергей переглянулся с отцом Иоанном:   
– Он ужасно переживает. Как я хотел бы помочь.
– Но вы и помогаете. Насколько я понял, вы проводите внутреннее расследование, если можно так сказать.
– Да, но пока результатов никаких.
– Полагаю, это не так, – неожиданно возразил священник. – Мне кажется, вы собрали уже много данных, только еще не осмыслили их.
– Не осмыслил?
– Я бы посоветовал вам заново пересмотреть все известные факты, выделить главное и отсечь ненужное.
– Но в том-то и трудность: я не знаю, что главное, а что – не относящиеся к делу детали.
– А я думаю, знаете.
Лыков удивленно поднял глаза на собеседника.
Отец Иоанн ответил ему очень серьезным, даже строгим взглядом:
– Я уверен в том, что вы сможете выполнить вашу миссию. Это благородная цель. Преступник должен быть найден, иначе на всех ваших коллегах навсегда останется тень подозрения. 
 – Что ж, постараюсь оправдать ваши надежды.  – Сергей склонил голову. –Благословите.
Священник молча поднял правую руку в благословляющем жесте.
– Благодарю вас, батюшка, – историк с признательностью посмотрел на отца Иоанна. – Вы меня очень ободрили. Пожалуй, пойду прогуляюсь и подумаю.
Он вышел за ворота, закурил и огляделся. Солнце уже приближалось к полудню, и дневная жара набирала силу. Улица была пуста, только у соседнего дома пожилой араб лениво выметал дорогу. Вдруг сзади послышался скрип ворот, и на камень упала густая тень.
Лыков обернулся – перед ним стоял улыбающийся Марков:
– Вот ты где! А я думаю: куда запропал наш сыщик! Ну, как дела?
– Не так хорошо, как хотелось бы, – серьезно ответил Лыков, не поддержав шутливого тона приятеля. – Ты очень кстати, у меня к тебе вопрос.
– Валяй.
– Почему ты мне не рассказал о буквах?
– О каких буквах?
– На тех камешках, что были в шкатулке.
– А-а, я и забыл. Так это же ерунда!
– Я так не думаю. Говорят, у Сироткина была идея на этот счет.
– Брось, даже если Олег и прав, что на тех камнях нарисована набатейская азбука, это же ничего не дает.
– Но, возможно, это не азбука, а набор букв, которые, будучи выстроены в определенную последовательность, складываются в некую фразу. И эта фраза может означать что-то важное.
Игорь недоверчиво рассмеялся:
– У тебя слишком богатое воображение.
– Ты думаешь?
– Уверен. Олега не проведешь. Уж если он не смог составить что-нибудь связное из этих буковок, значит, пустой номер.
Сергей печально вздохнул:
– Жаль, красивая была идея.
– Согласен. Но абсолютно невероятная. Слушай, пошли в дом, ты здесь солнечный удар получишь.
– Пошли.
Вернувшись, Сергей отказался от предложения Игоря сыграть в шахматы, сославшись на головную боль, и поспешно ушел к себе. Ему хотелось побыть одному, а в общих комнатах невозможно было не наткнуться на кого-нибудь из археологов. Али попросил русских сегодня не выходить на работу, так как будут проводиться следственные действия вблизи раскопа. Члены экспедиции, предоставленные самим себе, занялись кто чем, однако ни у кого не возникло желания покинуть дом. Иорданский следователь отказался пояснить, что конкретно собираются искать полицейские в районе раскопок, чем еще более усилил тревожную атмосферу, которая и так густым облаком окутывала участников этих драматических событий. В своей комнате Лыков растянулся на кровати и, уставившись в потолок невидящим взглядом, попытался последовать совету отца Иоанна. Он решил еще раз шаг за шагом воспроизвести весь ход событий, в которые оказался втянутым со своего приезда в Иорданию. Тщательно проанализировав происшедшее за эти пять дней, он выделил несколько вех, на которых, по его мнению, следовало сфокусировать внимание. Лицо в музее. Обыск в отеле. Незнакомец у окна в ночь кражи. Кусок проволоки в кабинете. Блестки в шкатулке и на полке шкафа. Цепочка следов крови у головы убитого. Обнаружение под телом Сироткина всего украденного кроме камешков с буквами. Странность поведения Олега. Пропажа его кожаной сумки. Да, еще невнятное описание найденной им керамической тарелки…
Историк рывком сел на постели и сказал сам себе:
– Стоп. Кажется, я понял, в чем тут фокус.
В его памяти возник журнал учета находок, который показывал ему Стас. Это был обычный скоросшиватель, в который вставлялись распечатанные на принтере листы с набранном на компьютере текстом.
«Нумерация, – подумал Сергей. – Вот что тогда показалось мне странным, но как-то вскользь и сразу вылетело из головы».
Он отчетливо вспомнил, как выглядел лист, привлекший внимание Воронцова. Номер наверху этой страницы, как и на остальных, был написан черным фломастером, но, как показалось Лыкову, несколько иначе. Он не мог сказать, в чем дело, но сейчас был абсолютно уверен, что это сделано другой рукой. Сергей помчался в салон. Там никого не было кроме Дины, которая, сидя за столом, что-то старательно вычерчивала в альбоме. Остальные члены экспедиции, судя по голосам, доносящимся из открытого окна, собрались на завалинке. Лыков  распахнул дверцы шкафа и судорожно стал обшаривать полки.
Дина, подняв голову, несколько минут удивленно наблюдала за ним, потом спросила:
– Что вы ищете, Сергей?
– Журнал учета находок.
– Он на книжной полке.
Историк молча пересек комнату, схватил скоросшиватель, который, действительно, стоял там между книгами, и принялся листать.
Найдя нужную страницу, он впился взглядом в его верхний край:
«Так и есть, номер написан фломастером, но с более сильным нажимом и черный цвет имеет несколько другой оттенок. Конечно, на беглый взгляд это незаметно».
Сергей удовлетворенно вздохнул и, повернувшись, чтобы поставить журнал на место, чуть не налетел на стоящую рядом Дину, которая наблюдала за ним с легким недоумением.
– Извините, я вас не заметил.
– Немудрено, у вас был такой взволнованный вид. Вы обнаружили что-то важное?
– Думаю, да.
– Можете сказать? Или это секрет?
– Никакого секрета. Более того, мне понадобится помощь, чтобы узнать, кто нумеровал журнал.
Дина изумленно подняла тонкие брови:
– Я.
– Что? Вы?
– Да, а что в этом такого? Меня попросил Стас, так как у меня четкий почерк.
– И когда это было?
– В самом начале работы, кажется, в первый день нашего приезда сюда. Вернее, в первый вечер, когда нужно было начинать записи.
– Так-так. Скажите, а кроме общих записей археолог может вести собственные?
– Конечно, у каждого археолога есть рабочие блокноты. У некоторых электронные, другие предпочитают традиционные бумажные.
– А у Сироткина?
– Олег был консерватор, всегда ходил со своей растрепанной книжицей в синей обложке. Он считал, что в поле нельзя полагаться технику: уронишь ненароком или батарейки сядут.
Сергей задумался, между бровями залегла глубокая складка:
– Надо во что бы то ни стало найти блокнот Сироткина.
– Вы не объясните мне?
– Объясню. Это даже необходимо. Взгляните, на этом листе номер проставлен тоже вами?
– Конечно. Но я не понимаю… – Дина мельком взглянула, куда указывал палец историка, и вдруг широко распахнула глаза. – Ой, что я говорю! Нет! Как странно, это не моя рука, – она испуганно уставилась на Лыкова. – Что это значит?
– Это значит, что лист подменили, – сурово ответил тот, – и описание найденного Сироткиным предмета не соответствует действительности.
– Вы думаете, это сделал Олег?
– Не знаю.
Художница, склонившись, бегло прочла:
– Так, керамическая тарелка… сохранность… цвет, набатейская «грубая» керамика.    Знаете, Сергей, вы правы. Это описание скорее подходит к тарелке, которую нашла я, но двумя днями позже.
Она перевернула несколько страниц и показала ему лист, на котором Лыков прочел практически тот же текст, только несколько более подробный и подписанный: Дина Леруа.
– Вот оно что. Стало быть, кто-то вынул лист с описанием того предмета, который нашел Олег, а на его место, чтобы не нарушилась нумерация и не обнаружилась подмена, вставил другой лист, на котором напечатал описание, показавшееся ему схожим, – историк пристально посмотрел на выглядевшую потрясенной девушку. – Скажите, а вы случайно не видели, хотя бы мельком, предмет, найденный тогда Сироткиным?
– Вы имеете в виду, вместо которого здесь описана тарелка?
– Да.
Сергею показалось, что она заколебалась, но это продолжалось лишь мгновение:
– Боюсь, что нет, не видела.
Лыков насторожился, но решил не настаивать.
«Надо дать ей время подумать, – сказал он себе. – Попробую снова завести об этом разговор позже, возможно, она будет откровеннее».
– Кстати, следователь хотел поподробнее узнать о ваших действиях в вечер убийства, – Сергей круто сменил тему. – Насколько я помню, вы с Пьером вернулись довольно поздно, хотя от центра Петры до базы не больше двадцати минут ходу.
– Верно, но мы немного погуляли, – смутившись, ответила Дина. – Такая стояла дивная погода.
– На мой вкус, немного холодновато, – усмехнулся историк. – И все это время вы были вдвоем?
– Да, а что? – девушка с вызовом вздернула подбородок.
– Ничего, – пожал плечами Лыков. – Просто уточняю.
Дина колюче взглянула на него своими красивыми глазами и холодно сказала:
– Мне надо работать. Стас просил к вечеру закончить план второго уровня.
Художница взяла альбом и поспешно вышла из салона. Сергей проводил задумчивым взглядом ее хрупкую фигурку. Оставшись один, он подошел к окну, выходившему, как и окна с другой стороны дома, в небольшой переулок, достал сигарету, но так и не раскурил ее, заглядевшись на представшую ему забавную сценку. Востроглазый смуглый мальчишка в запыленных джинсах и цветастой рубахе тщетно пытался загнать во двор непокорную белую козочку. В ответ на все усилия парнишки, с гортанными криками машущего прутиком, козочка резво отскакивала и грациозно встряхивала точеной головкой, украшенной изящно завитыми тонкими рожками. Сергей усмехнулся. Внезапно взметнувшийся от порыва ветра столп пыли и песка скрыл от него персонажей сегодняшнего дня и вместо них перед мысленным взором историка возникли зыбкие тени прошлого.

;;;;; ;;;;;;;
Богато изукрашенный фасад царского дворца, облитый солнечным светом, величественно дремал во всем своем великолепии. Полуденная жара разогнала прохожих с улиц города, и вокруг резиденции Раббэля не наблюдалось ни души, не считая караульных, застывших в тени у парадных ворот. Так же безлюдно было с задней стороны огромной скалы, в массиве которой располагались покои дворца. Даже садовники, все утро сновавшие между ветвистыми деревьями фруктового сада, разбитого сразу за дворцом, укрылись от зноя в невысокой сторожке. Вдруг звенящую тишину нарушило осторожное поскрипывание, кусок скалы, казавшейся монолитной, медленно отъехал в сторону, и в темном проеме показались два человека. Высокий был одет в длинный темный плащ, его плотный широкоплечий спутник натянул на голову капюшон груботканого бурнуса. Они стремительно прошагали по выложенной красноватым камнем дорожке к стене, окружавшей царский сад, и через маленькую скрытую дверь вышли на центральную улицу Рекема.
– Может быть, нам стоило все-таки взять экипаж, господин мой? – робко обратился к высокому его спутник.
Тот отрицательно покачал головой:
– Не надо, чтобы еще кто-то знал о местопребывании Ободы. Кстати, ты уверен, что он все еще там?
– Да. Я оставил дежурить Фарвана.
– Зачем?
– Ну как, царевич же один, мало ли что.
– Так он, что, ко всему прочему еще и без охраны?!
Иллута кивнул.
– Совсем голову потерял! – Саллай сокрушенно вздохнул. – Что ж, в таком случае ты поступил правильно.
Тихо переговариваясь, они быстро двигались к центру города. Возле Большого дома. места заседаний народного собрания, они пересекли мощеную площадь, обрамленную тройными колоннами с капителями в виде слоновьих голов, обогнув массивное здание, и углубились в улочки южного квартала, где жили ремесленники, работающие для святилищ, а также мастера по составлению благовоний и изготовлению косметических и лекарственных средств. Здесь же располагались многочисленные мастерские и лавки. Хозяева, стараясь привлечь покупателей, не скупясь, выставляли напоказ лучшие образцы своего товара. В склянках темного стекла и фарфоровых баночках томились настойки и мази из аира, лишайника, атласского кедра, можжевельника, врачующие от всяких хворей. На крючках дружными рядами висели двухсот- и трехсотграммовые алабастры – флаконы для благовоний из стекла, металла, алебастра и обожженной глины, щедро украшенные разноцветным орнаментом. Мастера в войлочных колпаках предлагали взыскательным посетителям лавок вдохнуть тонкий аромат розового, лимонного и миртового масла, чтобы убедиться в высоком качестве продукции. Воздух, напоенный изысканным запахом ароматических смол, смешивался в причудливую смесь с сытным духом свежего хлеба, который выпекали тут же на улице на железных листах, изогнутых в виде конуса, внутри которых разводился огонь, и на наружных стенках глиняных горшков, нагреваемых изнутри раскаленными камнями. Достигнув южной ворот городской стены, Саллай со своим верным помощником, небрежно кивнув почтительно приветствовавшим его стражникам, покинул пределы Рекема.
– Куда дальше? – он нетерпеливо покосился на чуть замешкавшегося агента.
– Уже недалеко, господин мой. Это рядом со святилищем Душары и Ал-Уззы.
– Ты узнал, откуда взялась эта девушка?
– Да, кое-что разведал. Ее отец известный дамасский купец. Ведет торговлю с серами, шелк в основном. Очень богат. Зейнаб – его единственная дочь.
– И зачем, интересно, он сюда явился? Ярмарка-то кончилась.
– Говорят, он привез большую партию серского шелка, рассчитывая выгодно сбыть ее нашим купцам, так как их запасы истощились во время ярмарочных торгов.
– По-моему, звучит не слишком убедительно. Впрочем, я не торговец, – презрительно скривился друг царя.
Путь к святилищу главных набатейских божеств, куда раз в год совершались торжественные процессии для жертвоприношения, лежал через длинное ущелье, в котором была проложена прекрасно вымощенная мостовая. По обеим сторонам возвышались вырубленные в скальной породе загородные особняки набатейской знати. Дорога все время вела наверх. Наконец Иллута показал на выступающую слева скалу, в которую был встроен очень красивый дом с триклинием. Роскошная отделка и два бассейна рядом с цистерной для воды, вокруг которых был разбит очаровательный сад, свидетельствовали о богатстве владельца. Иллута негромко свистнул. Тотчас раздался ответный свист, и неясная тень отлепилась от стены за двухколонным портиком дома.
– Ну что, Фарван, как дела? – тревожно спросил Иллута подошедшего худенького паренька.
– Все в порядке, – бодро отрапортовал тот. – Никто не входил, никто не выходил.
– А ты уверен, что здесь только один выход? – хмуро бросил ему Саллай. – Царевич мог уйти через другую дверь.   
– В принципе вы правы, господин мой, – ответил Фарван. – Но там под смоковницей Зиббей и Никарх обсуждают свои дела за чаркой вина, так что царевич вряд ли пошел бы тем путем. Он в саду с девушкой. А из сада калитка на эту сторону, и я ни на мгновение не выпускал ее из виду. 
– Кто такие Зиббей и Никарх?
– Зиббей – купец из Дамаска…
– Отец девушки, – тихо добавил Иллута.
– А Никарх – хозяин этого дома, тоже торговец. Он не из наших, эллин по происхождению, но давно живет в пригороде Рекема и имеет хорошую репутацию. У него несколько лавок в городе.
– Понятно. Что ж, будем ждать здесь.
Ждать пришлось недолго. Вскоре калитка, ведущая в сад, медленно отворилась, и на улицу вышел царевич в неброском дорожном плаще. За ним показалась хрупкая девичья фигурка, закутанная в воздушное муслиновое покрывало. Обода обернулся и на прощанье помахал девушке рукой.  Саллай сделал знак своим людям, и они неслышно последовали за юношей. Лишь достигнув городской стены, царский советник дал знать о своем присутствии. Он негромко окликнул царевича, и тот остановился как вкопанный.
– О, это ты? – растерянно заговорил Обода. – Вот неожиданная встреча. Как ты здесь оказался?
– Ищу тебя, друг мой.
– Так ты знаешь?
– Да. И теперь мне многое понятно.
– Вот как? – голос царевича стал холодным. – Например?
– Например, отчего ты так переменился, – Саллай чуть помедлил и мягко добавил. – Ты уже взрослый, друг мой, мужчина – и должен контролировать свои поступки. Тебе следует осознать…
– Что?
– Та девушка… Она тебе не пара.
Юноша искоса посмотрел на старшего спутника и высокомерно ответил:
– Это не тебе решать.
Царский советник склонил голову. В молчании они дошли до городского рынка, где возле небольшого святилища богини Ал-Кутбы, покровительницы вестников, путешественников и купцов, их взору предстала неожиданная картина. Толпа, большинство которой составляли простолюдины, с враждебными криками плотно обступила высокого худого человека в поношенном философском плаще. Угрожающие выкрики становились все громче и агрессивнее. Саллай с царевичем остановились. Иллута и Фарван, почтительно следовавшие за ними на расстоянии семи локтей в соответствии с дворцовым этикетом, придвинулись ближе в ожидании возможных приказаний. Иллута вопросительно взглянул на своих господ. Переглянувшись с царским советником, Обода повелительным тоном приказал людям дать дорогу. Их узнали, и с глухим шумом толпа начала расступаться, освобождая проход к центру площади, где с невозмутимым видом стоял чужестранец, в котором Саллай с удивлением узнал своего недавнего собеседника в Бостре – странствующего проповедника.
– Мисаил, ты опять сеешь смуту? – с упреком сказал он христианину. – Тебя попросили покинуть Бостру, так ты решил переместиться в Рекем. Ты что, нарочно напрашиваешься, чтобы тебя побили камнями?
– Нет, нам это запрещено.
– Не понял.
– Каждый христианин считает честью пострадать за имя нашего Учителя и Бога, но самому напрашиваться, как ты выражаешься, на мучения нельзя.
– Тогда зачем ты раздражаешь горожан? – вступил в разговор царевич, с любопытством разглядывая христианина.
В ответ раздался возмущенный рев обступившего их народа:
– Он ругает наших богов!
– Это колдун!
– Убейте его!
Саллай поднял руку:
– Тихо! Не надо так голосить. Сейчас разберемся. Что, собственно, произошло? Говори ты, – он указал на пожилого мужчину в одежде ремесленника, показавшегося ему менее распаленным, чем другие. – Ты кто?
– Хайан, золотых дел мастер.
– Хорошо. Рассказывай.
– Этот чужеземец испортил нашего оракула.
– Вот те на! – Саллай иронически приподнял бровь и покосился на царевича, который прикрыл лицо рукой, не в силах сдержать смех. – И каким же образом?
– Он тут на площади обзывал наших богов, говорил, что это камни бесчувственные и что через наших прорицателей говорят злые демоны, а не боги, и призывал поклоняться какому-то Христу.
– Ну, это мне известно. Дальше.
– Он сказал: пусть приведут гадальщицу или оракула, я прикажу духу в этом человеке заговорить, и тот сознается, что он в действительности демон и ложно назвался богом. А тут как раз был наш прорицатель Шабайу, он подошел и говорит: «Ну, попробуй, дерзкий христианин, посмотрим, чья возьмет!»
– Так. И что?
– Чужеземец призвал имя Иисуса Христа, родившегося от Девы, распятого при Понтии Пилате и восставшего из мертвых, и, угрожая какими-то карами, велел духу назвать себя. Шабайу вдруг завертелся как волчок, завыл и страшным голосом закричал: «Я не бог, я демон, признаю, только не мучь меня». Тогда этот тип приказал духу выйти из человека. Шабайу потерял сознание, а когда мы привели его в чувство, ничего не помнил и больше не мог говорить чужим голосом, как делал это раньше, предсказывая судьбу желающим.
Саллай пожал плечами:
– Так чего же вы злитесь, не понимаю? Шабайу сам напросился.
Сразу несколько голосов возбужденно ответили: 
– Но этот человек колдун, раз смог сделать такое! Он опасен! Его надо побить камнями!
– Чепуха! Он пойдет с нами. А вы расходитесь. Ну-ка, быстро! – друг царя повелительно махнул рукой и, обернувшись, сделал знак сопровождающим. – Возьмите этого парня под охрану.
Иллута и Фарван немедленно выполнили приказание, с обеих сторон обступив Мисаила, и следом за царевичем и Саллаем начали осторожно выбираться из толпы.
– Расходитесь, расходитесь, – механически повторял Иллута. – Друг царя Саллай приказывает расходиться…
– Ну что? Ты хоть понимаешь, от чего  я избавил тебя? – с усмешкой обратился к христианину Саллай, когда они оказались на безопасном расстоянии от взбудораженного народа. – Ведь ты был на волосок от смерти!
 Мисаил устремил на него задумчивый взор глубоких темных глаз.
– Благодарю тебя, ты великодушен, – он прижал руки к груди и склонил голову, выражая уважение к своему собеседнику, затем, помолчав, неожиданно заключил равнодушным тоном. – Впрочем, смерти нет. 
– Ну и ну! – воскликнул царевич, удивленно глядя на странного проповедника. – На такое заявление не осмеливался ни один философ!
А Саллай добавил, укоризненно покачав головой:
– Неудивительно, что вас преследуют. Вы, христиане, совершенно невероятные люди!
;;;;;

Глава 21. Облава

– Официальная формулировка обвинений христиан в императорских рескриптах была такой: non licet esse vos – «вам не дозволено быть», – перевел отец Иоанн латинское выражение и продолжил. – К концу первого века христиан было уже много во всех слоях общества, и их положение изменилось к худшему, так как римское правительство, которое раньше не обращало на них внимания, считая иудейской сектой, объявило христианство недозволенной религией. В девяносто девятом году Траян издал указ против гетерий – тайных обществ, и христианство было причислено к гетериям.
– Как-то это странно, – откликнулся Лыков, внимательно слушавший рассказ священника о зарождении христианской церкви. – Ведь император Траян считается одним из лучших государственных деятелей.
– Верно, он не был деспотом. Наоборот, это был государь справедливый и добрый, но при этом крайне подозрительный к проявлениям сепаратизма. Император старался держать под контролем любые формы общественной жизни и с большим недоверием относился даже к созданию добровольных пожарных обществ. Поэтому сама принадлежность к сплоченной и наполовину законспирированной организации делала христиан в глазах Траяна государственными преступниками.
– Вы знаете, мне все же непонятно такое жестокое отношение к христианам. Судя по историческим источникам, к тому времени римляне сами уже не верили в своих богов. Драматурги спокойно выводили их в смешном виде в своих пьесах, включая самого Юпитера, причем задолго до появления христиан. Взять хоть «Амфитрион» Плавта.
– Ну и что? Римское государство это не волновало, – пожал плечами священник. – Власти не было никакого дела до веры своих подданных, но оно строго требовало соблюдения закона о почитании государственной религии. В первые три века новой эры официальными культами Римской империи, участие в которых вменялось в обязанность каждому ее жителю, были почитание Юпитера Капитолийского и римского императора.
– Однако иудеи были официально освобождены от участия в императорском культе, – возразил Сергей. – Значит, это правило действовало не для всех?
– Для иудейской религии Рим, привыкший с почтением относиться к древности, делал исключение. К тому же со времени разрушения Иерусалимского храма иудеи платили храмовую подать Юпитеру Капитолийскому, тем самым для них как бы устанавливалась особая форма участия в государственном культе. Христиане же категорически отказывались поклоняться римским богам. А поскольку в храмах наряду с идолами стояли изображения императоров, христиане, смеющие не воздавать императорам божеские почести – приносить жертвы, курить фимиам перед статуей, обвинялись не только в безбожии, но и в оскорблении цезаря. За это они, если были римскими гражданами, приговаривались к отсечению головы, а не имеющие римского гражданства могли быть приговорены по усмотрению судей к сожжению, распятию или растерзанию дикими зверями.
– И люди добровольно шли на гибель за свою веру, – с уважением проговорил историк. – Удивительно!
– А я, когда читаю о мучениках тех далеких веков, не могу отделаться от ощущения, что они были фанатиками, – вступила в разговор Лидия. – Как можно с такой легкостью относиться к смерти?
– Это непонимание возникает оттого, что нам, людям последних времен, не знакомо то горение духа, которое было у первых христиан, – мягко ответил отец Иоанн. – Они в буквальном смысле жили верой, то есть вера руководила всеми их поступками. Достаточно сказать, что первые христиане причащались ежедневно, а сила причастия безмерно велика. И сегодня вам подтвердят мои слова те, кто участвует в этом таинстве. Когда человек причащается с верой, его душа соединяется с Богом. А Бог есть Дух, живущий в ином – высшем мире. И когда человек соединяется с этим Духом, он соединяется с иным миром и наше земное окружение начинает видеть в реальном свете, как блеклый отблеск вечности. Поэтому христианам было не жаль покидать его. Они шли на муки с радостью, зная, что, умерев телом, увидят Иисуса Христа. Как сказал апостол Павел, «мы желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа».
– Какие сильные духом люди! – задумчиво сказал Лыков. – Сейчас это невозможно.
 – Почему же? – живо возразил священник. – Мученики за Христа известны и в современной истории. Вспомните ваших соотечественников, пострадавших в богоборческий период. Только в отличие от раннехристианских времен, когда мученический подвиг был публичным, в двадцатом веке он стал безвестным, так что у человека было больше поводов для отступления от Христа: никто бы ничего не узнал. Тем больше славы русским страдальцам. Когда в двухтысячном году Русской Православной Церковью было канонизировано более тысячи новомучеников, это поразило весь мир. А ведь это только малая толика сонма русских мучеников, имена большинства так и остались в безвестности!
– Конечно, вы правы. Но я имел в виду нечто иное. Я хотел сказать, как в массе своей измельчали люди. Мы стали до ужаса безвольными. Посмотрите хотя бы, как поражено общество недугом всеобщей распущенности и распутства. Кто сегодня вспоминает о Боге, не говоря уж о том, чтобы идти за Него на муки и смерть?
– А как вы думаете, почему так распространен сейчас рак? Раньше люди помнили о Боге в своей повседневной жизни. Даже когда человек грешил, он понимал, что нарушает заповеди Божьи, и чувствовал свою вину, значит, мог покаяться. А сейчас многие, живя в гордости, блуде, осуждении ближних, почему-то при этом считают себя замечательными людьми. Когда же человек получает известие о скорой смерти, он имеет шанс увидеть себя таким, каков он есть на самом деле. И милосердный Бог, чтобы дать грешнику время осознать и оплакать свои грехи, попускает такую болезнь.
– Какой неожиданный взгляд, – удивилась Горская. – Значит, рак всегда посылается человеку за его собственные грехи?
– Не всегда. Бывает, что болящий берет на себя чужие грехи, близкого или дорогого ему человека.
– Это не просто принять, – Лидия нерешительно взглянула на священника. – Знаете, батюшка, я хотела бы с вами посоветоваться, когда у вас будет свободная минута.
Лыков легко поднялся с шершавого камня:
– Почему бы вам не поговорить сейчас? Я вас оставлю, с вашего разрешения. Мне нужно узнать кое-что у Рамиза.
– Спасибо, Сергей, извините, – с признательностью сказала Лидия.
Историк дружески кивнул ей и направился в пещеру, где работали археологи и возле которой происходил разговор. Отец Иоанн заехал на раскоп попрощаться. Сегодня была суббота, и он торопился с отъездом, чтобы успеть к вечерней службе. Войдя с солнца в прохладную пещеру, историк на несколько секунд замер, привыкая к полумраку. В этот момент из угла, где были сложены инструменты, послышался шорох и покашливание. За высокими пластиковыми мешками с битой керамикой Сергей не сразу разглядел скрючившегося в три погибели Чиркова.
– Аркадий, это вы там? – окликнул он археолога.
– Я, кто же еще, – ворчливо ответил тот, с трудом разгибаясь. – Ох, радикулит тут недолго заработать.
– Рамиз внизу, не знаете?
– Натурально. Кто же без него будет дисциплину поддерживать среди раскопщиков? Это такой народ…
– Что это у вас? – поинтересовался Лыков, указывая на миниатюрный оранжевого цвета приборчик прямоугольной формы с окуляром, который Аркадий держал в руке.
– А-а, теодолит. Босс приказал приготовить к завтрашнему дню для картирования. Переходим на третий уровень!
– Теодолит? Такой маленький? Мне казалось, он гораздо больше.
– Вообще-то они бывают разных размеров, есть и более крупные, но они тяжелее. Этот электронный с лазером, очень удобная штука: малогабаритный, легкий, всего два кило, можно в руках держать как фотоаппарат.
– Действительно… – машинально пробормотал Сергей.
Он задумался так глубоко, что не заметил, как в пещеру пружинистым шагом вошел Али Аскаб.
– Добрый день, – бодро приветствовал он русских.
– Здравствуйте, господин полицейский, – насмешливо ответил Чирков. – Что, опять допрос?
– Ни в коем случае, не беспокойтесь. Мне вот с вашим коллегой надо переговорить. Отойдем в сторонку, – Али таинственно поманил к себе Сергея.
Тот подошел, удивленно подняв брови.
– Мы собираемся вечером устроить облаву, – возбужденно зашептал иорданец, сверкая глазами. – Пойдете с нами?
– Облаву? На кого?
– На «черных археологов».
– Вы же говорите, их здесь нет, – усмехнулся Лыков.
– Поступила информация, что кое-кто в Петре балуется скупкой археологических ценностей, – признал следователь, несколько смутившись.
– Что ж, я готов. Когда собираемся?
– В десять вечера. Я заеду за вами.
Операция началась точно в назначенное время. К десяти часам к дому археологов лихо подкатила патрульная машина бело-голубых опознавательных цветов иорданской полиции. К удивлению Лыкова автомобиль направился не к хорошо уже знакомому ему входу в историческую зону, а в объезд и подъехал к Петре с противоположной стороны.
– Я не знал, что сюда можно попасть по другой дороге, – вполголоса заметил Лыков, с любопытством разглядывая стены узкого ущелья, по которому они осторожно продвигались, оставив полицейский автомобиль у начала расщелины.
– На самом деле здесь несколько входов, – ответил Али. – Но, как вы понимаете, мы их не афишируем.
– Еще бы, плата за билеты.
– Немаловажный фактор, – согласился иорданец, – но не единственный. На самом деле это не безопасно. Например, ущелье Вади Музлим, через которое тоже можно попасть в комплекс, его еще называют Малым Сиком, служит для отвода потоков дождевой воды, и зимой там лучше не появляться.
Впереди показалось бедуинское селение. Пещеры, вырубленные в скалах, были закрыты деревянными дверями, на которых кое-где виднелись внушительных размеров замки. Между шатрами из тканей расхаживали ослы, спесиво возвышали шеи верблюды, на пригорке мальчик в окружении резвых коз играл на дудочке. Возле некоторых жилищ сидели их обитатели. Мужчины в неизменных куфийях и длинных галабах, собравшись в кружок вокруг костров, неторопливо пили чай и ели оладьи, которые пеклись тут же на огне. Женщины скромно держались в стороне. Их иссушенные солнцем лица почти полностью тонули в хинжабах – покрывалах, закрывающих среднюю и нижнюю часть лица, а лоб скрывала темная шапочка, так что видны были лишь темные блестящие глаза.
– Я смотрю, бедуины живут так же, как тысячелетия назад, – удивился Сергей. – Единственный современный атрибут, который я наблюдаю, – пластиковые канистры с водой.
– Вы почти правы, – кивнул Али. – Это народ на века застыл между кочевой и оседлой жизнью. Бедуины, которые живут в городе, летом тоже перебираются в шатры или пещеры. Они даже хлеб в магазине не покупают, предпочитают домашние лепешки, испеченные на костре. 
Тем временем отряд приблизился к своей цели, и следователь приложил палец к губам, призывая к тишине. Поднявшись на довольно крутую скалу, а затем спустившись в уютную расщелину, они в сгустившийся темноте с трудом разглядели прилепившуюся к каменной стене запыленную палатку.
Полицейские бесшумно взяли ее в оцепление, после чего Али громко скомандовал:
– Йелла! [1]
Мгновенно вокруг замерцал свет карманных  фонариков, и из палатки показалось испуганное лицо в красно-белой куфийе. Лыков подумал было, что полицейские напутали, перепугав ни в чем не повинного местного жителя, но тут же понял, что ошибся: когда человек оказался в полосе света, стали видны явно европейские черты его лица. Низенький, сухощавый, он растерянно моргал, ладонью заслоняясь от направленных на него лучей.
– Эй, в чем дело? – по-английски спросил хозяин палатки, немного оправившись от испуга. – Вы кто?
– Полиция, – коротко ответил Али Аскаб, предъявляя незнакомцу свое удостоверение. – Ваши документы, будьте добры.
– Минутку, – мужчина нырнул в палатку и, повозившись несколько минут, снова появился с паспортом в руке, который протянул иорданцу.
– Так, Штефан Куртц, – запинаясь, вслух прочел следователь. – Вы немец?
– Я гражданин Соединенных Штатов, вы же видите по паспорту, – высокомерно проговорил тот. – Визу я только позавчера продлил, срок действия паспорта еще год, так что с документами у меня все в порядке.
– Да-да, я вижу, – вежливо сказал Али, возвращая паспорт владельцу. – Можно поинтересоваться причиной вашего пребывания в столь некомфортабельном жилище?
– Люблю романтику. В отеле же скучища, – широко улыбнулся американец, но Лыков заметил, как в его глазах мелькнула тревожная искорка. – А что, я что-нибудь нарушил? 
– Это мы сейчас выясним. Вот ордер на обыск, – следователь, словно фокусник, извлек из нагрудного кармана официальное постановление и повертел его перед носом ошарашенного любителя романтики.
– Что?! Да как вы смеете? Вы с ума сошли!
– Пока нет, – сухо ответил Али и кивнул своим людям. – Приступайте.
Двое полицейских профессионально ловко начали обыскивать рюкзак и кожаную сумку, которые они вытащили из палатки, в то время как двое других держали взбешенного американца под перекрестным огнем своих фонарей.   
– Вы за это ответите! – продолжал он кипятиться. – Я турист, это беззаконие!
– Позволю себе с вами не согласиться, – невозмутимо парировал следователь. – Закон нарушаете как раз вы.
– Чем же?
– Нелегальная археология в Иордании сурово наказывается.
– При чем тут я?
– У нас есть информация, что вы занимаетесь поиском старинных кладов и скупкой артефактов у местных жителей.
– Это ложь! Докажите!
Следователь небрежно глянул через плечо на проводящих обыск инспекторов:
– Можем?
– Наам, – «да» по-арабски донеслось из палатки, и оттуда вынырнул один из полицейских.
С довольным видом он поставил к ногам шефа кожаный чехол размерами примерно с «дипломат». Али расстегнул молнию и заглянул внутрь. Сергей с любопытством склонился над его плечом. Он увидел аккуратно сложенные по отсекам складную штангу с электронным блоком, круглый диск, наушники и еще какие-то неизвестные ему приспособления.
– Ага, георадар, – задумчиво протянул Али.
– Ну и что? Это не запрещено законом, – рявкнул американец.
– Немецкого производства. Дорогая штучка, между прочим, не меньше десяти тысяч долларов стоит.
– Есть! – воскликнул в этот момент другой инспектор, обшаривавший рюкзак, и с торжеством извлек из потайного кармана за подкладкой керамическую масляную лампу, похожую на расплющенный заварочный чайник.
– Так, образец набатейской керамики. Посмотри хорошенько, больше там ничего нет? – бросил инспектору Аскаб, принимая находку.
– Вот еще, – инспектор поднес к свету раскрытую ладонь, на которой лежали шесть старинных монеток грязно-серого цвета с коричневыми прожилками.
На одной из них Сергей разглядел два чеканных профиля.
– Набатейские монеты! – воскликнул он. – Похоже, это царь Арета с супругой. Я видел такие в музее.
– Несомненно, – бесстрастным тоном сказал следователь и взглянул на американца. – Что теперь скажете?
– Ну, нечего делать, – с досадой прищелкнул тот языком. – Попался! Но только один раз и соблазнился, честное слово. Вчера какой-то бедуин пристал: купи да купи, ну, я и…
– Да-да, конечно, – усмехнулся Али. – Итак, вы признаете, что виновны в незаконной покупке археологических ценностей?
– Признаю, но прошу зафиксировать в протоколе, что сделал это единственный раз и поддавшись на уговоры местного жителя.
– Ладно, зафиксируем, – проворчал иорданец, пожав плечами. – Кстати, наказание вам может быть смягчено, если вы поможете нам.
– Разумеется, я готов, – встрепенулся американец.
– Нам нужны некоторые сведения. Ваша палатка находится недалеко от Шелковой гробницы, не правда ли?
– Что ж, можно и так сказать. Шелковая гробница с той стороны скалы.
– Скажите, четыре дня назад, во вторник вечером вы ничего не слышали или, может быть, что-нибудь видели?
– Понимаю, о чем вы, – американец недобро прищурился. – В тот день был убит русский археолог, я знаю. Хотите обвинить меня?
– Нет, помилуйте. Я не обвиняю. Но ваша палатка рядом, и наверняка вы вечером были здесь, думаю, могли что-то заметить.
Хозяин палатки задумчиво потер висок, на мгновение на его узком лице отразилась внутренняя борьба.
Он посмотрел на следователя просительным и одновременно хитрым взглядом:
– А если я расскажу, что видел, могу я рассчитывать на освобождение от ответственности за мою провинность?
– Давайте не будем торговаться, – поморщился тот. – Я ведь уже обещал.
– Ну хорошо. В самом деле, я в тот вечер был здесь. Где-то около половины десятого, может чуть позже, услышал короткий вскрик. Но он донесся не с той стороны, где Шелковая гробница, а как будто с противоположной, поэтому, когда стало известно об убийстве, я не сопоставил эти факты и никому ничего не сказал.
– Так. Что еще?
– Еще?
– По-моему, вы сказали, что кое-что видели.
– Да, – американец на мгновение замялся. – Минут через десять-пятнадцать после того как раздался крик, я услышал осторожные шаги, встревожился и выглянул наружу. Смотрю, по тропинке идет человек.
– Вы его разглядели?
– Что увидишь в темноте? – хозяин палатки пожал плечами. – Правда, у него был фонарик, но он направлял луч книзу перед собой, поэтому я видел лишь его ботинки, которые периодически попадали в круг света. Это были кроссовки, цвет синий с белым.
– И что вы подумали?
– Ну, что это какой-то припозднившийся турист. Они часто поют и кричат в пещерах. Правда, обычно днем. В темноте они по Петре не ходят, тут недолго и шею сломать. Поэтому я несколько удивился.
Следователь переглянулся с  Сергеем. Распрощавшись с предприимчивым американским гражданином, который заметно повеселел после обещания Аскаба не заводить на него дело, полицейские в компании с Лыковым отправились к другому объекту, как выразился Али, но тут их ждала неудача. В месте, обозначенном агентом, палатки не оказалось. Единственное, что указывало на недавнее присутствие здесь человека, были валявшиеся неподалеку куриные кости и недоеденный кусок лепешки.
– Еще свежие, – многозначительно произнес один из блюстителей порядка, потрогав остатки трапезы.
Следователь с досадой потер лоб:
– Уходил в спешке. Видимо, его кто-то предупредил.
– Но ведь никто не знал об операции кроме вас, – заметил Сергей.
– И вас, – незамедлительно ответил Аскаб, устремив подозрительный взгляд на историка.
– На что вы намекаете? Что я предупредил этого парня?
– Вы кому-нибудь говорили о предстоящей операции?
Сергей растерянно развел руками:
– Нет, то есть никому за исключением Стаса.
– Кого?
– Воронцова. Руководителя экспедиции я должен был предупредить о своем отсутствии ночью, а то он мог подумать невесть что. Вы понимаете, надеюсь?
 Следователь грустно покачал головой:
– Плохо.
– Но вы же не подозреваете профессора!
– Ладно, – иорданец махнул рукой. – Теперь ничего не поделаешь. Возвращаемся. Будем искать человека в синих кроссовках.
– Не очень надежная улика. Такие кроссовки у многих, ведь они продаются в магазинчике Вади-Муса, я видел.
– Вы правы. Но все же это лучше, чем ничего.

Примечание к главе 21
1. Йелла (арабск.) – давай, начали.

Глава 22. Отравление

На следующее утро Лыков, вернувшийся из ночного рейда почти в три часа, проснулся позже обычного. Когда он вошел в столовую, большинство археологов уже закончили завтрак и разбрелись по комнатам заниматься своими делами или отдыхать, так как сегодня было воскресенье. За столом сидел лишь медлительный доктор, допивающий чай, да у окна Кузя возился с фотоаппаратом. На столе стояли беспорядочно сдвинутые блюда с сыром, сандвичами и остывшими тостами, недопитые чашки с кофе. Только его и Дины столовые приборы оставались нетронутыми. Невыспавшемуся Сергею совсем не хотелось есть, он неохотно взял тост и налил кофе из начищенного до блеска медного кофейника с крючковатым носиком в стоящую возле тарелки высокую чашку.
– Доброе утро, – в столовую ворвалась Дина с рассыпавшимися по плечам пушистыми волосами и в открытом платье цвета сирени, которое очень шло к ее фиолетовым глазам. – Вижу, вы сегодня тоже опоздали, – весело сказала она Сергею. – Отлично, составите мне компанию, а то я всегда последняя.
– Боюсь, я сегодня не слишком интересный собеседник, – промямлил историк, с трудом сдерживая зевоту.
– Да, вы вчера, видно, поздненько вернулись, – вылезающий из-за стола Бусыгин искоса взглянул на него. – Где пропадали? Или секрет?
– Думаю, теперь уже нет. Полиция устроила облаву на «черных археологов». Али был так любезен, что позволил мне участвовать.
– Ну и что, успешно?
– Да как сказать, – Лыков пожал плечами. – Одного парня удалось припереть к стенке, а второй смылся.
– Не понимаю, как люди могут заниматься таким ремеслом, – рассеянно проговорила Дина, наливая в чашку апельсиновый сок, – грязным, я имею в виду.
– Зато денежным, – усмехнулся подошедший к ним фотограф.
– И деньги эти грязные,– возмущенно фыркнула Дина и залпом выпила сок, – потому что… а-а… – художница внезапно поперхнулась и схватилась за горло, выронив чашку, которая со звоном разбилась у ее ног.
– Дина!
– Что с ней?!
Лыков с Кузей подхватили повалившуюся со стула девушку. Доктор на мгновение склонился над ней и с необычной для него быстротой метнулся к аптечке, висевшей в углу.
– Кузя, коричневый чемоданчик из моей комнаты, – скомандовал он на ходу. – Быстро!
Пока доктор с помощью Лыкова оказывал Дине первую помощь, в столовую примчались все участники экспедиции, узнавшие о несчастье от фотографа, который бегал за медицинским чемоданчиком Эдика. Вскоре подъехала вызванная Воронцовым «скорая помощь».
После короткого совещания с Бусыгиным иорданский врач, обернувшись к руководителю экспедиции, печально покачал головой и сказал:
– Мустэшфа.
– Они забирают ее в больницу, – хмуро пояснил Эдик. – Я тоже еду.
– Но что с ней? – хрипло спросил Стас.
– Отравление каким-то едким веществом, – на ходу бросил Бусыгин.
– Она не умрет? – Пьер судорожно схватил его за рукав.
– Будем надеяться, – сухо ответил доктор.
Санитары на носилках вынесли из дома пострадавшую. Дина была без сознания, ее лицо приобрело серо-зеленый оттенок, из набухшего рта сочилась тоненькая струйка крови. Когда «скорая» уехала, оставшиеся некоторое время потрясенно молчали.
Наконец, Лыков, встряхнувшись, обернулся к застывшему в оцепенении Бортко:
– Пьер, есть пипетка?
– А? Что? Какая пипетка? – тот посмотрел на него как на сумасшедшего.
– Обычная пипетка и чистый пузырек, – Сергей мягко взял Пьера под руку и начал объяснять как ребенку. – Дина отравилась, выпив апельсиновый сок. Чашка разбилась. Надо собрать остатки жидкости на полу, чтобы отдать на анализ. Понятно теперь?               
– Да-да, конечно, – глаза Пьера сделались осмысленными. – Сейчас принесу.
Слетав в лабораторию, он тщательно собрал капельки сока из полувысохшей желтой лужицы в пробирку и вопросительно взглянул на Лыкова:
– Осколки чашки тоже отдадим на анализ?
– Обязательно, – раздался сзади голос следователя, и в столовую с суровым видом вступил Али Аскаб.
– Не будем терять времени, – с ходу начал он. – Кто присутствовал при происшествии?
– Я, – растерянно сказал Лыков. – Еще Кузя и доктор, но он уехал в больницу с Диной.
– Хорошо. Вы двое останьтесь, остальных прошу освободить помещение, – иорданец выразительно посмотрел на археологов, которые молча ретировались под его колючим взглядом.
Быстро выяснив все обстоятельства, Аскаб так же холодно простился и, забрав с собой пробирку, осколки чашки и графин с апельсиновым соком, отбыл. Спустя три часа из больницы вернулся Бусыгин. Он был подавлен и как-то рассеянно отвечал на вопросы обступивших его коллег.
– Ну что?
– Как она?
– Сделали промывание желудка…
– Она пришла в сознание? – нетерпеливо перебил его Пьер, нервно ероша волосы. – Ей очень больно?
– Нет, ей ввели сильное обезболивающее, – мягко сказал доктор.
– А выяснилось, что это было? – спросил его Лыков.
Тот кивнул:
– Да. Следователь позвонил в больницу и сообщил, что в остатках сока обнаружены следы едкого натра.
– Что? Невероятно!
– Но как это могло случиться?
– Не вижу ничего невероятного, – резко бросил Бусыгин. – Каждый из нас знает, что гранулированный едкий натр есть у Пьера в лаборатории.
– Да, но надо еще знать где, – задумчиво произнес Сергей. – Я, например, не знаю. Где вы его храните? – повернулся он к Пьеру, который недоверчиво тряс лохматой головой.
– Нет, не может быть…
– Так где?
– Ну, на верхней полке в жестяной банке.
– Думаю, нам надо сейчас же пойти и посмотреть на месте, – решительно заявил историк.
Никто не возразил, и археологи гурьбой повалили в лабораторию. Пьер сразу бросился к высоким стеллажам, плотно заставленным склянками всех мыслимых форм и размеров.
– Дьявольщина! Ее нет! – он обернулся и обвел всех испуганным взглядом. – Куда она могла деваться?
– Когда ты видел эту банку в последний раз? – нахмурился Воронцов.
– Не помню. Вчера едкий натр я не использовал. Наверное, в пятницу.
– Как она выглядела? – Лыков выглядел взволнованным. – Мы должны непременно найти ее.
– Зачем?
– Ты что, дитя малое? – сердито буркнул Шурик. – Неужели непонятно, что тот, кто использовал щелочь как яд один раз, может сделать это еще?
– Ну, собственно, я взял посудину из-под чая. Такая красная банка с надписью «Lipton».
– Пьер, ты соображаешь?.. – возмущенный Стас, не договорив, переглянулся с Лыковым, и оба бросились вон из комнаты.
– Куда это они кинулись, как угорелые? – с недоумением спросил Аркадий.
– Полагаю, в столовую, – мрачно ответил Шурик, выходя вслед за ними в коридор.
В столовой Самир, Фуаз, Фейсал и Рамиз, собравшись в кружок, с жаром обсуждали происшествие. Увидев запыхавшегося Воронцова, они разом оборвали разговор и выжидательно уставились на руководителя экспедиции. Но тому было не до них. Он молча распахнул унылого вида буфет и начал судорожно обшаривать заставленные разномастной посудой полки.
– Это здесь, – крикнул ему Лыков, который, ворвавшись следом, сразу бросился к приткнувшемуся возле черного хода небольшому столику. – Вот она, – он вытянул из-за пузатого медного чайника фирменную банку чая «Lipton».
– Что тут? – спросил Корман удивленного Самира, указывая на банку.
– Шай, – опешив, ответил он.
– Чай, говоришь? Посмотрим, – интерполовец осторожно поднял крышку. – Не похоже на заварку.
Он повернулся к повару, который, вытаращив глаза, уставился на бесцветные кристаллики, которыми наполовину была заполнена банка.
– Алла карим! – неожиданно издал восклицание Рамиз. – Каман! [1]
– Что значит – «еще»? – утомленным голосом спросил Марков. – О чем ты?
Вместо ответа Рамиз присел на корточки и, погромыхав чем-то, вытащил из-под стола еще одну банку с надписью «Lipton». 
– Была задвинута за ящик с консервами, – сказал он, поднимаясь. – Только край чуть виднелся.
– Хм, а здесь настоящая заварка, – открыв крышку, глубокомысленно заметил Шурик.
– Безумие какое-то! – воскликнул Кузя. – Так же можно всех перетравить!
– Возникает вопрос, как Самир сегодня заваривал чай, – задумчиво произнес Игорь.
– В чайнике отравы не было, я пил чай, – негромко сказал Бусыгин.
– И я, – добавил Аркадий, выглядывая из-за плеча доктора.
Самир тем временем взял со столика и продемонстрировал русским большую пачку с надписью на арабском, почти доверху наполненную крупным листовым чаем.
– Я заваривал отсюда, только сегодня открыл новую упаковку, – взволнованно сообщил он, обводя широко открытыми глазами обступивших его членов экспедиции. – Это хороший чай.
– Яд был в апельсиновом соке, а не чае, – напомнил Лыков.
– Зачем же тогда было приносить банку с едким натром сюда? – с недоумением спросила Лидия, пожимая плечами.
– Чтобы создать впечатление, что преступник Самир, возможно, сумасшедший. Сначала он убивает Сироткина, а потом пытается отравить остальных членов экспедиции, – предположил Аркадий. – Вы не согласны? – он покосился на Сергея, который с сомнением качал головой.
– Нет. Думаю, преступник сделал так просто потому, что вернуть банку в лабораторию незаметно довольно сложно, ведь она обычно заперта. А подбросить в столовую – минутное дело, банку с заваркой кинуть под стол, а эту поставить на ее место, они одинаковые на вид. И потом у меня есть основания полагать, что отравитель метил не в кого попало, а именно в Дину.
– Думаю, вы правы, – тихо произнес Пьер. – Все знали, что Дина утром сначала выпивала полчашки апельсинового сока, а потом уже наливала кофе.
 – Поэтому кто-то подсыпал гранулы щелочи в графин с соком, – продолжил его мысль Марков.
– Но это невозможно! – недоверчиво воскликнула Лидия. – Кто-нибудь увидел бы.
– Почему же, сделать это было как раз очень легко, – живо возразил Кузя. – Самир всегда сначала расставляет приборы, а потом уходит в кухню готовить завтрак. Кто угодно мог в это время зайти в столовую и сыпануть отраву.
– Действительно, нужно лишь несколько секунд.
– Так что будем делать? – Шурик посмотрел на руководителя экспедиции, который не принимал участие в разговоре, углубившись в свои мысли. – А, босс?
Тот очнулся от раздумий и тяжело вздохнул:
– Что делать? Ждать, что скажет следователь.
Археологи тихо разошлись по своим комнатам.
Но, едва Сергей вернулся к себе, в дверь нетерпеливо постучали и появившийся на пороге Воронцов отрывисто сказал:
– Позвонили из больницы. Дина пришла в себя. Она хочет видеть вас.
– Меня? Иду.
Они быстро направились во двор, где возле джипа их уже ждал доктор.
– Подождите! – к ним подбежал запыхавшийся Бортко. – Я с вами.
– Но нас и так слишком много, – начал было Воронцов. – Врач будет недоволен…
– Ты не понимаешь, Стас, – перебил его Пьер прерывающимся голосом. – Я должен ее видеть!
– Ничего, пусть едет, – Бусыгин тронул профессора за рукав. – Нет времени на споры.
Больница располагалась недалеко, в центре Вади-Муса, так что Фуаз домчал их за несколько минут. Седовласый врач со сосредоточенным выражением лица провел посетителей в палату, возле входа в которую дежурил полицейский. Дина лежала, накрытая белоснежным покрывалом, ее осунувшееся лицо было бледным и измученным. Пьер мягко опустился на колени возле постели и прильнул губами к беспомощно свесившейся руке девушки.
– Любимая, – нежно прошептал он.
Художница вздрогнула и открыла глаза. Она попыталась улыбнуться, но ее губы лишь исказились в болезненной гримасе.
– Ей трудно говорить, – тихо сказал Бусыгин и сделал знак Лыкову. – Встаньте так, чтобы она вас видела.
Тот осторожно подошел ближе, но Дина его не заметила, ее нежный взгляд был устремлен на Пьера, тонкая рука ласково гладила его лицо. Наконец она подняла полные боли глаза и увидела Сергея.
Он склонился к художнице:
– Вы меня звали?
Дина беспокойно заметалась и, чуть приподнявшись с подушки, с трудом зашевелила губами. Она явно хотела что-то сказать, но опухшие багровые губы издавали только слабое хрипение. Тут вмешался иорданский врач, с глубоким неодобрением наблюдавший эту сцену.
Резким жестом он приказал русским посторониться и решительно заявил:
– Довольно. Ей стало хуже, уходите.
– Но, доктор…
– Немедленно!
Пьер и Лыков неохотно уступили.
В этот момент Дина, собрав последние силы, чуть слышно прошептала, устремив взгляд на историка:
– Табли… ка…
Сергей мгновенно отреагировал:
– Табличка? Которую нашел Олег?
Дина кивнула:
– Стран… уг… лубления…
Она в изнеможении упала на подушку и закрыла глаза. Возмущенный врач выпроводил их из палаты. Вернувшись на базу, они обнаружили во дворе Аскаба в плотном кольце участников экспедиции.
– Она что-нибудь сказала? – немедленно спросил следователь прибывших.
– Да, – кивнул Лыков. – Кое-что важное…
– Что говорят врачи? – нетерпеливо перебила его Лидия.– Эдик, шансы есть?
– Смертельная доза десять миллилитров, – сухо ответил тот. – Но неизвестно, сколько этой дряни она проглотила.
– Она, кажется, налила не полную чашку, – припомнил Сергей.
– Наши эксперты говорят: концентрация яда очень высокая, – произнес следователь, хмуря брови. –  Причем установлено, что в графине с соком отравы не было, только в чашке.
– Да, хитро придумано, – сощурился интерполовец. – Чашки высокие, белых кристалликов на дне не заметишь, не заглянув специально.
– Вот именно, – подхватил Али. – А едкий натр растворяется мгновенно.
– Я думал, при этом происходит какая-то реакция, – Шурик вопросительно посмотрел на понурившегося Пьера.
Бортко поднял голову и машинально ответил:
– Происходит. В горячей среде может быть даже тепловой взрыв. Но если жидкость холодная, то она лишь становится теплой.
– Понятно. К сожалению, Дину изменение температуры не насторожило.
– Вероятно, она не успела заметить.
– Но вы понимаете значение того факта, что яд был в чашке? – спросил следователь, обводя всех пронзительным взглядом. – Это означает, что отравить хотели именно ее. Почему? Вот над чем я сейчас ломаю голову.
– Думаю, я могу помочь вам в этом, – сказал Лыков.
– Слушаю.
– Дина видела найденный Сироткиным артефакт, украденный потом убийцей. Описание этого предмета в журнале преступник подменил.
– И что это был за предмет, вы знаете?
– Теперь знаю. Дина сегодня специально вызвала меня в больницу, чтобы сообщить о нем. Насколько я смог разобрать ее слова, Сироткин нашел не тарелку, а глиняную табличку с некими странными углублениями.
– Как это понять – странные углубления? – поднял брови Аркадий.
– Не знаю. Так сказала Дина. Я думал, вы мне объясните, – Сергей вопросительно переводил взгляд с одного на другого, но археологи лишь недоумевающе пожимали плечами.
– Так вы думаете, это явилось причиной... – задумчиво протянул Али.
– Несомненно. Очевидно, у Дины после нашего разговора появились какие-то догадки относительно преступника. Тот это понял и решил избавиться от нее.
– Я не могу в это поверить, – резко проговорила Лидия. – Если бы Дина что-то знала, она сразу рассказала бы.
– Вот именно, – поддержал ее Воронцов.
– Все не так просто, – и Сергей поведал о позавчерашнем разговоре с Диной. Как она заколебалась, когда он спросил, видела ли она предмет, найденный Сироткиным, и только потом ответила «нет».
– Но с какой стати она стала бы защищать убийцу? – не сдавалась Лидия.
– Может быть, этот человек был небезразличен ей, – негромко произнес Чирков и осторожно покосился на Пьера, который стоял в стороне с потерянным видом.
– Аркадий, ты соображаешь, что говоришь?! – возмутилась Горская.
– Я только высказываю предположение.
– Чудовищное!
– Спокойно, спокойно, – вмешался следователь. – Я просил бы вас разойтись и не заниматься несвойственными вам функциями. В вашем положении строить догадки, а тем более высказывать их не только неразумно, но и небезопасно. Пример у вас перед глазами.
– Господин Аскаб прав, – жестко сказал Воронцов. – Мы не должны распускаться. Надо держаться достойно в этой ситуации. Думаю, лучшая поддержка – работа. Прошу каждого подготовить мне отчет за последний месяц. Начинайте прямо сейчас. Я должен получить все сегодня к вечеру.
– Ого, ну и срок, – присвистнул Игорь.
– Так сегодня ж воскресенье, – недовольно заворчал Аркадий.
– Ничего-ничего, босс знает, что делает, – весело откликнулся Шурик и шутливо хлопнул его по спине. – Вспомни поговорку: лень молодчика сгубила!
– Что мне твои поговорки, – обиженно забормотал Чирков, направляясь к крыльцу в сопровождении Кормана и Горской. – Я хотел после обеда на велосипедные гонки смотаться.
– Но Аркаша, учитывая печальные обстоятельства… – укоризненно покачала головой Лидия.
– Эх, да я понимаю.
Продолжая разговаривать, они скрылись в доме. За ними последовали остальные, за исключением Фейсала, который занял свой наблюдательный пост под оливой. Следователь взглянул на Лыкова, они вышли за ворота и закурили.
– А знаете, замечание вашего друга не лишено оснований, – помолчав, смущенно произнес Аскаб. – В конце концов, воспользоваться едким натром проще всего было именно Бортко. Тогда понятно, зачем банку подбросили в столовую: чтобы отвести подозрение. Мол, тот, кто это сделал, не имеет свободного доступа в лабораторию.
– Но, как выяснилось сегодня в больнице, у Пьера и Дины был роман. Неужели у него поднялась бы рука отравить любимую женщину?
Иорданец скептически хмыкнул:
– Когда речь идет о собственной шкуре, такие понятия, как любимая женщина, семья, честь и прочее, забываются.
– А как же его алиби? Ведь вы проводили опрос и выяснили, что он был с Диной... – начал было Лыков.
– Которую сегодня отравили... – многозначительно закончил следователь. – Да и вообще все эти так называемые алиби никуда не годятся. Вы что, не поняли? На опросе все отчитались о том, где находились после экскурсии, и о времени своего возвращения домой, а из показаний Мажди Туана и вчерашнего нарушителя, как его, ш-ш...
– Штефана Куртца.
– Да. Так вот из их показаний следует, что убийство Сироткина произошло чуть позже половины десятого, скажем, в двадцать один сорок, то есть во время экскурсии. Так что все надо начинать сначала: выяснять, кто где был в этот час, хотя, если честно, это практически неосуществимо, учитывая огромную толпу, – иорданец тяжело вздохнул. – Кстати, после заявления Кормана-Струкова ситуация предстает в ином свете. Если предположить, что именно Сироткин был связан с бандой контрабандистов, его могли убрать свои в ходе внутренних разборок.
– В таком случае не было бы покушения на Дину, – возразил Лыков. – А мы видим, что убийца пытается избавиться от тех, кто может навести на него.
– Есть другой вариант. Сироткин мог случайно узнать, что кто-то из участников экспедиции связан с контрабандистами, поэтому его и убили. Эти ребята не церемонятся.
– Что ж, это возможно, – историк задумался. – Хотя, признаться, в этой версии я не вижу логики. Участник банды совершает кражу, Сироткина, который случайно узнал о контрабандистах, убивают. Но стали бы профессиональные похитители исторических ценностей подкладывать украденное под труп? Сомневаюсь. Преступники просто прихватили бы артефакты с собой.
– Пожалуй, вы правы, – следователь с досадой поморщился. – Ох, ну и дельце, все мозги вывернешь! А начальство торопит!
– Сочувствую, – рассеянно пробормотал Сергей и перевел разговор на другую тему. – Али, я хотел вас спросить: тот прибор, что вы конфисковали у американца…
– Георадар?
– Да. Для чего он применяется?
– В основном для геофизических исследований на разных глубинах. Проводится диагностика земли в районе автомобильных и железных дорог, обследование тоннелей.
– А в археологии?
– Обязательно. В пещерах без него не обойтись. Но, что самое плохое, ими пользуются и кладоискатели.
– Вы имеете в виду «черных археологов»?
– Ну да, провалиться бы им! Для нас это настоящее бедствие. В сложенном состоянии георадар помещается в небольшом кейсе или дорожной сумке. Вы же видели.
– Странно, я всегда считал, что это довольно громоздкий аппарат.
– Такие тоже есть, глубинные. А к нам для поиска кладов едут с поисковыми георадарами. Современные модели, особенно дорогостоящие, небольших габаритов. Как быть? Всех туристов подряд не будешь обыскивать. Наши люди, разумеется, стараются отслеживать при входе в комплекс, но это трудно. Да и всегда можно нанять бедуина, который проведет в Петру через другой вход, а там пойди найди в пещере.
В этот момент раздался тихий скрип и из ворот высунулась голова российского майора.
– Мне позволено будет принять участие в тайном совете? – как всегда, иронично прищурившись, спросил он.
– Прошу, – серьезно ответил Али. – У вас есть что сказать?
– Да, – Шурик тоже перешел на серьезный тон, его лицо приобрело жесткое выражение. – Положение крайне тяжелое, – он обернулся к Сергею. – Теперь я понял, что вы имели в виду, когда предупреждали о втором убийстве. Поэтому я предлагаю перейти к активным действиям.
– Интересно, каким образом?
– Устроим преступнику ловушку.
– Ловушку?
– Именно. Сейчас расскажу, что я придумал.

Примечание к главе 22
1. Алла карим (арабск.) – Смилуйся, аллах. Каман (арабск.) – еще.

Глава 23. Тяжелый удар

После обсуждения плана, предложенного интерполовцем, следователь, несколько воспрянувший духом, уехал в полицейский участок, а Лыков с майором направились в дом. Историк шел молча, с опущенной головой.
– Что вы нос повесили, Сергей? – подтолкнул его локтем Шурик. – Веселее! Мы поймаем его, кто бы он ни был.
– Завидую вашему задору. По-моему, положение дел не способствует веселью.
Полицейский остро глянул на собеседника и резко ответил:
– Я считаю неприличным открытые проявления скорби. Мой девиз – в любых обстоятельствах вести себя как обычно. Это способ защиты, если угодно.
– От чего?
– От ненужных, а порой и вредных эмоций. Позволяет ясно мыслить и трезво оценивать ситуацию.
– Что ж, вероятно, вы правы.
В коридоре было пусто. Сергей собирался войти в свою комнату, но заметил, что дверь в лабораторию открыта. Он осторожно заглянул внутрь. Пьер неподвижно сидел за столом, уставившись невидящими глазами на стоящую перед ним погасшую спиртовку. Массивной фигурой и рассеянным видом он сейчас как нельзя более напоминал толстовского Пьера Безухова, которому и был обязан своим прозвищем, о чем Лыкову как-то поведала Дина.
– Можно? – входя, спросил историк. – Не помешал?
– Ничего, – вяло пробормотал Пьер.
Сергей положил руку ему на плечо:
– Не надо так переживать. Будем надеяться на лучшее.
– Вы не понимаете. Если Дина умрет, мне тоже не жить.
– Ну-ну, перестаньте.
– Мы любим друг друга.
– И поэтому вы солгали о вашем местонахождении в вечер убийства Олега?
– Что? Ах, это. Да, мы ушли с той дурацкой экскурсии, чтобы побыть вместе. Но Дина не хотела, чтобы знали… – его голос прервался.
Сергей постарался отвлечь его.
– Что вы делаете с этим сосудом? – он кивнул на оранжевый флакон, который Бортко рассеянно вертел в руках.
– Дина принесла. Она хотела, чтобы я попытался определить состав содержимого.
– Как, по одному лишь запаху? Разве это возможно?
– Зачем по запаху? На стенках всегда оседают микрочастицы жидкости. Конечно, ничтожное количество, но для спектрального анализа достаточно.
– Интересно, зачем Дине понадобилось знать состав? Она что, собиралась воспользоваться этим древним косметическим рецептом?
Пьер поднял глаза на историка и грустно усмехнулся.
– Косметическим? Ничего себе косметика! Аконит – не самое хорошее средство для наведения красоты.
– Не понял.
– Я уже провел анализ и выяснил, что в состав снадобья, которое здесь находилось, входил аконит. Это растение в древности называли мать-королева ядов. Оно все ядовито – от корней до пыльцы. Смертельная доза меньше одного грамма. Можно не сомневаться, что тот, кто выпил это зелье, спустя час-два умер.
– Вот это да! Значит, здесь была страшная отрава. Странно. Почему же тогда на флаконе изображение глаза?
Пьер равнодушно пожал плечами:   
– Едва ли мы когда-нибудь это узнаем.
Вернувшись к себе, Сергей сел у окна и закрыл лицо руками. Он был близок к отчаянию. Ситуация становилась все более непредсказуемой и угрожающей.
«Что же делать? – снова и снова повторял он в уме. – Как Игорь и Стас ошиблись во мне! Я не смог даже вора вычислить, а тут убийство! И Дина на волосок от гибели. А у меня нет никакой версии. Сироткин, которого я было заподозрил, сам стал жертвой. Рамиз тоже отпадает, если предположить, что вор и убийца – одно лицо. У него твердое алиби на время второго преступления. Как и у Фуаза. Конечно, теоретически возможен сговор Рамиза с Халимом, Самиром и Фейсалом, алиби которых, что бы ни говорил Али, весьма шаткое. Допустим, Рамиз совершил кражу, один из сообщников – убийство, а остальные его прикрывают, утверждая, что все были на базе. Но, по правде говоря, вероятность этого варианта ничтожна. Попытка Аркадия бросить тень на Пьера, разумеется, крайне груба, но в главном он прав: отравление Дины показывает, что тут замешан кто-то из наших. И в разговоре со мной она не стала бы колебаться, если бы речь шла об иорданце. Кстати, постоянные усилия Чиркова обвинить кого попало наводят на размышления. При опросе он старался свалить вину на местных, теперь хочет подставить Бортко, а при этом сам не смог внятно отчитаться о своем времяпровождении в тот вечер. Не исключено, что именно он – тот, кого мы ищем. А если нет? Тогда...».
Лыков на мгновение замер и вдруг, вскочив, в волнении затряс головой, словно отгоняя дикую мысль, неожиданно вспыхнувшую в его смятенном мозгу. Его мысли беспорядочно заметались.
Наконец он снова уселся и, обессиленно положив голову на руки, приказал себе:
«Стоп. Не думать об этом! Надо переключиться. Поразмышлять о чем-нибудь постороннем. Аконит. Итак, зачем набатеи держали ядовитое зелье в сосуде, явно предназначенном для дамского будуара?»
Он вспомнил, как Дина демонстрировала ему увешанный разноцветными бусинками изящный флакон с изображением женского глаза, и постарался представить себе его хозяйку. Молодая девушка в нарядной одежде из тонкой финикийской ткани с гордой осанкой набатейской аристократки. Вот она склоняется над золотым кубком и, опасливо оглянувшись, вливает в него темную жидкость из оранжевого флакона.

;;;;; ;;;;;;;
Многоярусный роскошный особняк гиппарха Хуру, правителя Рекема, эффектно возвышающийся над соседними домами, в дрожащем свете прикрепленных к стенам многочисленных факелов казался призрачным, как мираж в пустыне. По широкой мостовой к помпезному фасаду с четырьмя гигантскими полуколоннами и увенчанным вазой фронтоном непрерывно подъезжали экипажи, из которых неторопливо выходили надменные сановники в сопровождении разодетых жен. Глаз радовали переливы струящихся золототканых и узорчатых одеяний, воздух благоухал ароматами дорогих аравийских и индийских парфюмов. Через открытый двор, окруженный арочными сводами, с глубокими портиками по обеим сторонам, гости проходили в дом, где в парадном зале были накрыты столы. Правитель Рекема давал пир в честь отъезда царского двора в Бостру. Хозяин, низкорослый толстенький человечек с простоватым лицом, встречал приглашенных с неподдельным радушием. Наиболее знатных гостей он лично подводил к предназначенным для них местам, затем снова спешил на свой боевой пост, передавая попечение о них Цаймат. Жена Хуру год назад умерла, поэтому роль хозяйки пришлось выполнять дочери. Цаймат в этот вечер предстала в полном блеске. Ее ослепительно белый наряд с широкими рукавами был обшит каймой из золотых фигурок и самоцветов. Схваченное у талии поясом с золотыми цепочками платье мягко обрисовывало идеальную фигуру девушки и ниспадало длинными складками. Искусно завитые черные волосы тонули в обилии вплетенных в них нитях жемчуга, кораллов и золотых пластинок, в ушах красовались приличной величины серьги – золотой диск с изображением богини Ал-Уззы в окружении крупных изумрудов. Количество драгоценностей на хозяйке приема даже несколько превышало меру, диктуемую вкусом.
Музыканты, расположившиеся в нише, негромко наигрывали забавные мелодии, не мешая общаться гостям, которые, переговариваясь и смеясь, то и дело поглядывали на ярко освещенный вход. Наконец показался царский эскорт, и под звуки набатейского гимна в зал ступил государь с супругой и сыном. За ними следовали особо приближенные придворные, среди которых выделялась высокая худощавая фигура Саллая. Друг царя явно пребывал в хорошем настроении, что в последнее время было редкостью. Но, перебрасываясь шутливыми репликами с обступившими его сановниками, он ни на секунду не выпускал из виду пурпурный плащ Раббэля, одновременно краем глаза контролируя передвижения охранников, которые, не привлекая внимания гостей, рассредоточились по периметру помещения. Царь любезно отвечал на приветствия, но казался несколько рассеянным. Его задумчивый взгляд равнодушно скользил поверх голов придворных и теплел, лишь когда обращался к жене, которая, как всегда, старательно выполняла свою роль. Она приветливо улыбалась вельможам и дружески заговаривала с дамами, окружившими ее с многословными изъявлениями почтения.
– Какой чудесный прием. Вы прекрасно справляетесь с трудной задачей быть хозяйкой вечера, – ласково сказал Ама подошедшей к ней дочери Хуру.
– Благодарю вас, госпожа моя, вы так добры, – вежливо проговорила Цаймат, склоняясь в положенном по этикету поклоне и улыбаясь в ответ.
Но, отойдя, она исподтишка бросила на царицу взгляд, в котором светилось затаенное недоброжелательство. Пиршество, действительно, было превосходно организовано. Все шло по заранее расписанному сценарию. Повинуясь еле заметным знакам распорядителя, рабы бесшумно разносили тяжелые подносы, уставленные яствами, и кувшины с вином. Музыканты чередовали веселые мелодии с лирически протяжными, нежные звуки флейт и кифар сменялись бравурным звоном литавр и кимвалов. В промежутках между музыкой и выступлениями акробатов и танцовщиц захмелевшие гости, сменяя друг друга, соревновались в искусстве застольных речей, суть которых сводилась к восхвалению государя. Наконец настал черед хозяина приема. Хуру благоговейно приблизился к столу, за которым сидела царская семья. За ним следовала Цаймат, неся на подносе золотой кубок, наполненный темно-красным вином.
– Государь мой, позвольте мне, ничтожнейшему из ваших подданных, поблагодарить вас за высочайшую честь, оказанную моему дому, – торжественно возгласил Хуру, волнуясь. – Это символ вашего расположения к нашему прекрасному Рекему. Смею сказать, мы надеемся и верим, что, хотя наш город больше не является столицей, он по-прежнему живет в вашем сердце. В знак вашего благоволения к жителям Рекема прошу вас отведать лучшего лемносского вина из этого старинного кубка, который двести пятьдесят лет назад ваш божественный предок царь Малх подарил тогдашнему правителю города и который с тех пор передается каждому вновь назначенному главе Рекема как драгоценная эстафета.
Хуру бережно взял с подноса высокий граненый кубок, низ которого был декорирован розеттами, и поднес его государю.
Царь встал и, подняв отливающий тяжелым блеском сосуд, обратился к гостям:
– Друзья мои! С тех пор как тридцать лет назад я принял от своей матери царицы Шакилат бразды правления, все свои силы я направлял к одной цели – сделать Набатею независимым и сильным государством. И боги покровительствовали мне. Мы вернули под свою руку Негев, укрепили наше господство на торговых путях в Сирию, для чего я перенес свою резиденцию в Бостру и сделал ее столицей. Но сердце Набатеи – Рекем. И я всегда с любовью и нежностью буду относиться к этому великому городу, который был колыбелью нашей цивилизации. Именно здесь наши предки, пришедшие из знойных песков аравийской пустыни, впервые из шалашей, сплетенных из пальмовых ветвей, вступили под своды каменных пещер, ставших отныне их жилищами. И пусть мой бог Душара, тот, кто отделяет ночь от дня, сохранит наш народ от всех врагов. Да будет в мире дом набатеев!
– Да будет так! – послышалось со всех сторон. – Да здравствует наш царь Раббэль, который возродил и спас свой народ!
Под дружные восклицания участников пира, которые стоя слушали своего государя, Раббэль отпил вина из кубка, улыбнулся и сел рядом с Амой. Хуру дал знак музыкантам, и в воздухе вновь разлилась волнующая мелодия. Вдруг царь резко покачнулся и схватился за сердце.
– Что с тобой, господин мой? – испуганно вскрикнула Ама, обнимая мужа. – Помогите!
– Обопритесь на меня, отец! – Обода, осторожно поддерживая поникшего царя, тревожно обернулся. – Саллай, скорее!
Друг царя, бесцеремонно расталкивая растерянных вельмож, подбежал к столу и, едва взглянув на судорожно подергивающееся покрасневшее лицо Раббэля, быстро скомандовал:
– Немедленно Ханиу сюда! Оцепить территорию! Иллута, займись кубком.
Потерявшего сознание царя отнесли в верхние покои особняка, куда спешно проследовал прибывший придворный целитель Ханиу, с помощью Фарвана прокладывая себе путь среди ошеломленных гостей, испуганно сбившихся в кучу. Спустя некоторое время вернулся Иллута, который по приказу царского советника куда-то отлучался, забрав кубок. Он вызвал Саллая, и они долго шептались на лестнице, затем спустились в холл.
Здесь к ним подошел бледный как смерть Хуру:
– Ничего не понимаю! Почему государю сделалось плохо? Что же это такое, Саллай?
– Что это такое, спрашиваешь? Отравление, – мрачно ответил друг царя, пристально глядя на правителя города.
– Не может быть! Как это могло случиться? У меня в доме?! О-о… – трясущимися руками Хуру схватился за горло, словно ему стало трудно дышать, и, закатив глаза, рухнул на руки подбежавших рабов.
Саллай пожал плечами и вошел в зал, где его тотчас окружили придворные:
– Ну что? Как там?
– Государю лучше?
– Саллай, можно нам уйти? – спросил гиппарх Арус. – Наши жены в панике, того гляди, в обморок попадают.
Друг царя покачал головой.
– Никто не покинет это место, пока я не найду виновного! – жестко отрезал он.
– Господин мой, можно вас? – подошедший неслышно Бафиу осторожно кашлянул и приглушенным голосом добавил. – Мы нашли кое-что.
Саллай и Иллута последовали за гером на нижний ярус особняка, где располагалась кухня. На площадке лестницы, ведущей во двор, на полу полукруглой ниши возле высокого серебряного подсвечника в лужице темной жидкости лежал небольшой керамический флакон бледно-оранжевого цвета. Саллай поднял его и внимательно осмотрел. На горлышке сосуда, перехваченном черным шнурком с нанизанными зелеными и оранжевыми бусинами, черной краской был изображен женский глаз.
– Похоже, эта посудина для женской косметики, – хмурясь, заметил он и протянул сосуд своему агенту.
– Вы правы, – ответил Иллута, повертев флакон в руках. – Но запах… – он принюхался. – Запах тот же, что у вина из кубка.
– Значит я прав. Это сделал кто-то из домочадцев, – Саллай недобро сощурил глаза. – Ну-ка собери их всех и давай по очереди ко мне, я буду в кабинете хозяина.
– Есть! – Иллута метнулся было выполнять приказание, но царский советник задержал его.
– Так ты уверен, что отрава была именно в том кубке, что поднес государю Хуру?
– Да, господин мой. Наш специалист по ядам Магайу выяснил, что в вино добавили сильно концентрированный раствор растения из эллинского города Аконе. Его называют королева ядов. Эллины считают, что оно выросло из слюны адского пса Цербера, которого Геракл привел из подземного царства на землю.
– Ну иди.
Вскоре перед кабинетом под конвоем воинов собрались все члены семьи Хуру, включая его самого, геры и рабы. Все стояли молча, на побледневших лицах застыло выражение беспредельного ужаса. Саллай начал допрос со слуг. Следствие было недолгим. Один из  мальчиков, помогающих на кухне, рассказал, что видел, как дочь хозяина, поднимаясь по лестнице с золотым кубком, остановилась возле светильника и, поставив поднос с кубком на пол, склонилась над ним. Приглашенная в кабинет Цаймат находилась в состоянии, близком к истерике. Сначала она пыталась отпираться, но быстро сдалась. Рыдая и заламывая руки, она призналась, что добавила в вино, предназначенное для государя, настойку из оранжевого флакона, считая ее любовным напитком.
– Я ждала, что государь, выпив его, влюбится в меня, отошлет свою жену к ее отцу, и я стану царицей. Я совсем не хотела причинить ему вред, о-о-о… – причитала она, размазывая слезы по лицу, которое потекшая подводка для глаз, смешавшись с пудрой и румянами, превратила в уродливую маску.
Саллай слушал молча, стиснув зубы. Иллута, глядя на хнычущую Цаймат,  сокрушенно качал головой.
– Поистине глупость глупой женщины не могут победить даже боги, – тихо пробормотал он, затем сурово спросил. – Кто тебе это посоветовал? Ты сама не могла додуматься до такого.
– Лекания, – торопливо ответила Цаймат. – Она, злодейка, она обманула меня, пусть покарает ее Шайал-Каум!
– Это которая Лекания, плясунья?
– Да-да, она еще готовит всякие кремы и омолаживающие средства для знатных дам. Поэтому я и поверила ей.
Иллута вопросительно взглянул на шефа. Тот молча кивнул, его лицо словно окаменело. Отдав приказ об аресте Лекании, Саллай отпустил гостей и домочадцев, предупредив Хуру, что Цаймат не должна выходить из дома. Царя перевезли во дворец, где немедленно собрался консилиум врачевателей. Всю ночь Ханиу и лучшие лекари Рекема, призвав на помощь все свое искусство, старались облегчить положение страждущего, но все было тщетно, никакие средства не помогали. На рассвете Раббэль неожиданно пришел в себя. Медленно открыв глаза и превозмогая онемение членов, он приподнял голову и попытался заговорить, но язык его не слушался, изо рта вылетали едва слышные невнятные звуки.
Ама, изо всех сил сдерживая слезы, склонилась над ним:
– Ты хочешь что-то сказать, любимый? Я постараюсь понять, не волнуйся. Мне? Сыну?
Царь слабо кивнул.
– Обода, скорее, он зовет тебя, – Ама обернулась к юноше, стоявшему у изголовья с искаженным от страдания лицом.
Царевич поспешно подошел и наклонился почти к самому лицу отца, чтобы уловить тихий шепот.
Раббэль устремил на него взгляд слезящихся глаз и, собрав остатки сил, с трудом заговорил срывающимся голосом:
 – Сын мой, ты принимаешь царство в тяжелое время. Будь рассудителен, не принимай решений сгоряча. Во всем советуйся с Саллаем, он мудр и предан нам. Опасайся Рима. Хитри, добейся, чтобы имперский сенат оставили за тобой титул «друг и союзник римского народа». Сегодня это единственное средство сохранить народ. Помни, что это твоя единственная цель – сохранить нацию. Любой ценой! Прощай. Да благословят тебя боги!
– Будьте спокойны, отец, я выполню ваш завет!
Царь перевел беспокойный взгляд на советника, стоявшего по другую сторону постели.
– Саллай, – тот порывисто приник к государю. – Тебе вручаю судьбу моего сына. Сбереги его!
– Верьте, господин мой, я готов отдать жизнь за него!
Долгая речь утомила царя, он умолк. Окружившие умирающего Раббэля самые близкие и преданные ему люди молча смотрели на его осунувшееся лицо, искаженное судорожными подергиваниями.
Вдруг царь снова открыл глаза, его нежный взгляд остановился на жене.
– Ама…
– Да, дорогой, я здесь.
– Когда я умру, год носи траур, а потом выходи замуж. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
– Нет, нет, не покидай нас, – Ама, не выдержав, заплакала.
Царь внезапно напрягся, словно ему стало нечем дышать, его правая рука непроизвольно потянулась к сердцу, он несколько раз судорожно вздохнул и замер. В комнате наступила мертвая тишина, никто не в силах был пошевелиться или заговорить.
Наконец Иллута, скромно стоявший в сторонке, тихо приблизился к одру и негромко, но торжественно произнес:
– Государь умер. Он стал богом.
– Это я виноват в его смерти, – каким-то задушенным голосом проговорил Саллай, глядя в пространство невидящими глазами. – Я не сумел уберечь царя. Римлянам удалось осуществить свои черные замыслы.
– Я отомщу! Клянусь Душарой, богом отца моего! – вскинув голову, горячо выкрикнул Обода.
;;;;;

Глава 24. Засада

Заходящее солнце раскрасило горы в фантасмагорическую палитру цветов от ярко-оранжевого до густо-пурпурного. Словно убегая от наползающих сумерек, пять человек в неброской одежде осторожно пробирались между скалами. Они двигались по направлению к Аль-Дейру, возле которого работала экспедиция, но не по Улице фасадов, а по каким-то ведомым лишь местным жителям неимоверно крутым тропкам. Лыков, не переставая удивляться изощренному воображению набатеев, то и дело отставал от спутников, любуясь высеченными прямо на скалах каменными барельефами, изображающими диковинные цветы, птиц и животных.
– Сергей, – сердито окликнул историка Шурик, когда тот в очередной раз, задрав голову, замер в восхищении перед изящной работы скульптурой: выступ горы неожиданно заканчивался головой барана с завитыми рогами. – Вы что, в Эрмитаже? Мы так никогда не доберемся!
– Виноват. Но такой красоты эти изваяния!
– Да, набатейская скульптура поражает фантазией и тонкостью форм, – с гордостью подхватил Али. – Их произведения уникальны.
– Но мы здесь не для того, чтобы ими любоваться, – с усмешкой напомнил агент Интерпола, оборачиваясь к следователю. – Не так, ли майор?
– Вы правы, к сожалению, коллега. Минутку… – иорданец на секунду замер, прислушиваясь.
Но вечерняя Петра была безмолвна, лишь усиливающийся ветер шелестел песком, обдувая вековые громады.
– Так, идем дальше.
– Что-нибудь случилось? – забеспокоился Воронцов
– Нет-нет, все в порядке. Просто мне показалось, что я слышу условный сигнал моего человека, которого я оставил на месте. Но это проделки эха, оно тут гуляет вокруг, многократно отражаясь от скал, вот и принесло обратно звуки наших голосов.
– Да, я думаю, еще слишком рано, – кивнул Шурик, обменявшись взглядом с иорданцем. – Он не смог бы опередить нас.
По знаку следователя отряд двинулся дальше по ложу вади и вскоре впереди показался поворот, за которым находилась дорога к Аль-Дейру. Здесь путники отклонились от привычного маршрута археологов, по руслу очередного маленького вади круто свернув налево и углубившись в запутанные тропинки между скалами. Через несколько минут они вышли к Львиному триклинию – гробнице раннеримского времени. Фасад небольшого памятника с классическим фронтоном и круглым окном над входным портиком выглядел весьма внушительно благодаря фигурам львов, возлежащих по обеим сторонам входа, и маскам Горгоны Медузы, вырезанным над угловыми пилястрами. Али издал гортанный крик, из черного зева расположенной слева от Львиного триклиния прямоугольной ниши послышался ответный сигнал, и на пороге возникла неясная фигура.
Дежуривший полицейский подошел к майору и коротко доложил:
– Никто не проходил.
– Хорошо, – иорданец обернулся к спутникам. – Ну что ж, предлагаю устроить засаду вот в этой нише. Нас здесь не заметно, а мы будем видеть тропинку как раз в том месте, где она поворачивает к обрыву. 
– А он не сможет пройти другим путем? – тревожно спросил Стас.
– Другого пути здесь нет, – пожал плечами следователь.
Несколько минут пришедшие, негромко переговариваясь, устраивались в темной пещере, затем наступила тишина. Сначала Лыков то и дело включал фонарик, чтобы посмотреть на часы, с нетерпением отмечая, что время течет утомительно медленно.
– Сергей, прекратите играться со светом, вы можете нас выдать, – наконец, не выдержав, буркнул Шурик.
«Надо постараться отвлечься, думать о чем-нибудь другом». – сказал себе историк.   
Несколько минут он размышлял о странном ходе этого дела, и незаметно его мысли вернулись к событиям, предшествовавшим сегодняшней секретной вылазке.

;
Участники экспедиции, вернувшиеся с раскопа несколько раньше обычного, только сели за трапезу, как в столовую поспешно вошел Фейсал, ведя за руку растрепанного мальчугана лет двенадцати, которого он представил как сына Мажди Туана – того самого бедуина, который в вечер убийства Олега видел тень какого-то человека. Парнишка был сильно возбужден, его круглые черные глаза так и сверкали на смуглом лице. Археологи вылезли из-за стола и, взволнованно переглядываясь, обступили пришедших.
– Он утверждает, что знает что-то важное, – объяснил Фейсал, обращаясь к Воронцову. – Вот я и привел его. Вдруг правда? Говори, Иса, не бойся, – сказал он мальчику, легонько подтолкнув его к Стасу.
– Господин, я видеть, я видеть, – затараторил тот на ломаном английском, отчаянно жестикулируя.
– Что ты видел? – спросил Воронцов.
– Телефон! – выкрикнул Иса, уставив взгляд блестящих глаз на профессора.
– Какой еще телефон? – Воронцов с недоумением поглядел на Фейсала. – Что за бред он несет?
– Не торопись и расскажи все подробно, – успокаивающим тоном произнес Бусыгин и, налив в стакан минеральной воды, протянул парнишке.
Тот, одним глотком осушив стакан, продолжил уже помедленнее:
– Я днем гулять возле Львиного триклиния. С туристы, показывать им гробницу. Когда уходили, случайно оступился с тропинки и чуть не свалился в обрыв.
– Да, там есть небольшая расселина, – подтвердил Шурик. – И что?
– Я вдруг увидеть, блестит. Ну, я нашел точку, надо встать на самый край, и тогда, – мальчишка обвел напряженных археологов торжествующим взглядом, – видно!
– Да что видно-то? – в сердцах крикнул Аркадий. – Экий ты, право!
– Телефон убитого мужчины – маленький серебристый, лежит там внизу!
Взрослые переглянулись.
– А почему ты думаешь, что он принадлежал нашему товарищу? – после минутной паузы спросил Бусыгин. – Может быть, это какой-нибудь турист обронил?
Иса хитро прищурился и отрицательно покачал головой:
– Я видеть у него этот телефон, с синими камнями на ремешке, они блестят на солнце, я запомнил.
– Верно, – кивнул Марков. – Это я подарил Олегу ремешок со вставками из танзанита, сувенир из Египта. У меня тоже такой.
Он вытянул из кармана брюк маленький фонарик и продемонстрировал кожаный ремешок, украшенный четырьмя красивыми камнями ярко-синего цвета.
– Наам, наам [1], такой! – закричал мальчишка.
– Тихо, не верещи, – шикнул на него Игорь. – Но что…
– Минуточку, – перебил его Шурик, хмурясь. – Почему же ты его не достал? – сурово обратился он к парнишке.
Тот сокрушенно развел руками:
– Туристы… Не хотел, чтобы знали. Я потом вернулся, но одному не достать. Надо, чтобы кто-то на веревке спустился, другой держать.
– Ты должен был сообщить о находке в полицию, – с осуждением произнес Воронцов.
– Ля [2], не люблю полицейский. Я думал, скажу вам, вы мне дадите фулюс, – Иса скроил умильную гримасу и склонил набок голову.
– Чего дадим?
– Денег, – хмыкнул Игорь. – У парня губа не дура.
– Вот, держи, – Стас рассеянно сунул в руку мальчишки несколько динаров. – Ты молодец. Ну, что будем делать? – он обвел взглядом растерянных коллег.
– Сообщим полиции, – степенно ответил доктор. – Это их дело.
– Тем более все равно скоро стемнеет, нам не успеть, – поддакнул Аркадий.
– Нет-нет, господин, можно сейчас, – встрял маленький иорданец. – Посветить фонариком и поднять. Его видеть хорошо, только надо встать у куста тамариска и светить прямо вниз.
Воронцов слегка кивнул Фейсалу. Тот, поняв знак профессора, быстренько увел мальчика, довольного произведенным впечатлением и еще больше полученным вознаграждением.
– А что, босс, может, рискнем? – ухмыльнулся Марков.
– Исключено, – твердо сказал Шурик. – Не надо самодеятельности. Полицейские завтра утром поедут и поднимут.
– Ну что ж, утром так утром.
Все вернулись за стол, но за едой разговор продолжал крутиться вокруг неожиданной находки.
–  Точно ли это телефон Олега? – засомневалась Лидия. – Мало ли что там блестит.
– Полиция проверит.
– Когда осматривали тело Сироткина, мобильника не нашли, – задумчиво проговорил Лыков. – Видимо, убийца забрал его, потому что в списке входящих звонков остался номер его телефона.
– А не проще было просто стереть свой номер?
– Возможно, у него не хватило на это времени.
– Но если так, странно, что он бросил его в такое место, где его можно легко обнаружить, – снова выразила сомнение Горская.
– Ну, не скажи, – возразил ей Шурик. – Обрыв – место надежное. Другое дело, кто мог предположить, что любопытный бедуинский мальчик его углядит? Ну, теперь полиция легко вычислит преступника.
;

– Тш-ш, – прервал воспоминания Сергея возбужденный шепот Аскаба. – Внимание! Идет.
Лыков прислушался. Несколько секунд ему казалось, что иорданец ошибся, но вскоре и его ухо уловило осторожные шаги. Из-за скалы показалась фигура высокого крупного человека в шляпе с загнутыми полями. Он шел по узкой тропе медленно, тяжелой походкой, светя фонариком себе под ноги. Сердце Лыкова учащенно забилось.
 «Кто же это? – волнуясь, подумал он. – Сейчас узнаем».
Но в колеблющемся призрачном свете фонаря лица идущего было не разглядеть. И к удивлению притаившихся сыщиков он направился не к обрыву, о котором говорил Иса, а уверенно проследовал по тропинке дальше в глубь скал.
– Куда это он? – беспокойно шевельнулся Воронцов, оглядываясь на следователя. – Заблудился, что ли?
– Не понял, – в недоумении прошептал Шурик.
– Да, странно, – нахмурился Али.– Выходит, мы ошиблись?
– Похоже. Впрочем… – агент Интерпола хищно прищурился. – Ну-ка, давайте за ним. Осторожно, не шумите.
Выбравшись из пещеры, они поспешили за незнакомцем, который уже скрылся за очередным поворотом горного лабиринта. Слежка привела их к замысловатому нагромождению скал, среди которых в наступившей темноте не было видно ни единого просвета. Однако человек уверенно шагнул куда-то в середину горы, и, направившись за ним, преследователи убедились в существовании здесь тропинки. Путь в узком ущелье оказался недолгим: на развилке незнакомец остановился и негромко засвистел. В ответ немедленно откуда-то справа послышалась такая же трель. Пришедший зашагал в правую сторону, откуда слышался свист, Сергей, Стас и Шурик двинулись было за ним, но Али остановил их.
– Не торопитесь, это не там, – прошипел он над самым ухом у Лыкова.
– Почему? Свист шел оттуда!
– Нет, это эхо. Звук отражается от скал, и кажется, что он идет с другой стороны. Сейчас он исправится.
Действительно, раздался повторный свист, и сыщики увидели, как преследуемый, поколебавшись несколько секунд, повернул налево и включил фонарь. В его неверном свете впереди показались фигуры двух человек. Когда они приблизились, стало видно, что это европейцы. Старший, с седыми волосами, выбивающимися из-под шляпы, был в коротком пальто, его спутник, высокий рыжеволосый парень, в куртке и джинсах. Трое сошлись на тропинке и негромко заговорили. Лыков напряженно старался понять, о чем шел разговор, но слышал только звук голосов, а слов было не разобрать. Неожиданно вся тройка решительно направилась навстречу прятавшемуся за выступом скалы отряду, в ту сторону, откуда пришел незнакомец.
– Назад! Быстро! – срывающимся шепотом скомандовал Али.
Едва сыщики успели вернуться на исходную позицию в начале ущелья, подошли трое мужчин. Человек, приведший их сюда, раздвинул ветки кустарников, которыми был покрыт склон горы. Среди зарослей обнаружился очень узкий темный лаз. Он махнул рукой своим спутникам и первым исчез в пещере. Оставшиеся двое переглянулись и последовали за ним.
Шурик обернулся к Аскабу:
– Момент подходящий, а, коллега? Будем брать?
– Но по какому обвинению? – нерешительно сказал иорданец, пожимая плечами. – Ведь это не те, за кем мы охотимся.
– Не думаете же вы, что ребята пришли сюда просто погулять! – раздраженно парировал интерполовец. – Здесь явно дело нечисто, и мы как полицейские обязаны все выяснить. В крайнем случае извинимся. Хотя я не думаю, что нам придется это делать.
Аскаб на мгновение задумался, затем кивнул:
– Согласен.
Поманив к себе инспекторов, он коротко проинструктировал их, затем обратился к русским:
– Значит так, действуем по моему сигналу.
Бесшумно приблизившись к пещере, полицейские взяли пистолеты наизготовку, затем Али, склонившись в черный зев, громко крикнул:
– Полиция! Выходите по одному. Вы окружены, так что без штучек, будем стрелять!
Из пещеры послышались звуки сдавленных голосов, затем наступила тишина.
Иорданец повторил угрожающим тоном:
– Выходите, кому сказано!
Спустя несколько томительных минут из темного лаза медленно показалась серая шляпа, затем опущенные угловатые плечи, наконец человек, прикрывая глаза ладонью от режущего света направленных на него фонарей, вылез полностью. Лыков с любопытством рассматривал его. Это был сутулый худой мужчина лет под шестьдесят с вытянутым нервным лицом. Его пальто явно было сшито на заказ у лучшего французского модельера.
«Похож на ученого или хирурга, – подумал историк. – Видимо, только что прибыл, ни тени загара. Интересно, зачем он пожаловал в Петру столь таинственным образом? Одет весьма неподходяще для прогулки по горам».
Тем временем из пещеры вывалился второй незнакомец – тот самый рыжеволосый парень. На его грубом обветренном лице застыло выражение испуга, но в темных прищуренных глазах светилась злоба. Пока эти двое, онемев от неожиданности, озирались по сторонам, сквозь узкий лаз с трудом протиснулся последний из задержанных. Когда он ступил в круг света, у Лыкова от удивления отвисла челюсть: человек, за которым они следили, оказался Аркадием Чирковым.
– Вот это да! – присвистнул Шурик, первым оправившись от изумления. – Какая встреча!
Аркадий резко вскинул голову, услышав знакомый голос. Заслонившись от света рукой, он всмотрелся в лица окружавших, шумно втянул в себя воздух и грязно выругался.
– И это все, что ты можешь сказать, Аркаша? – ехидно осведомился интерполовец, склонив набок голову.
Чирков понурился и уныло пробурчал:
– А что тут скажешь? Мое дело труба.
– Мне тоже так кажется, – язвительным тоном заметил Шурик и повернулся к Аскабу. – Это мои пташки, майор. Я Аркадия давненько подозревал, но у меня не было доказательств.
– А теперь есть? – с некоторой иронией поинтересовался Али. – Тайная встреча сама по себе ничего не доказывает.
– Вот именно, – встрепенулся Чирков, который уже взял себя в руки и принял свой обычный развязный вид. – Конечно, выглядит все это подозрительно, согласен, но…
– Думаю, доказательства мы найдем в пещере, – резко перебил его Шурик и со значением посмотрел на иорданца. – Ведь ваши люди ее обыщут, не правда ли?
Тот кивнул.
– Непременно. В свое время. А пока давайте займемся спутниками вашего предприимчивого друга. Будьте любезны, предъявите документы, – вежливо обратился он к незнакомцам, которые с напряженным вниманием вслушивались в разговор.
– Мы граждане Франции, – с готовностью заговорил старший, вынимая из внутреннего кармана книжицу из синей кожи и хмуро глядя блеклыми серыми глазами с набрякшими веками на корректного следователя. – У вас нет оснований нас задерживать. Мы не совершили ничего противоправного.
Его английский был безупречен, но едва заметный акцент свидетельствовал, что это не родной язык.
«Французы! – снова удивился Сергей. – Что общего может быть у Аркадия с этим пижоном?»
Тем временем следователь приказал двоим из сопровождающих полицейских осмотреть пещеру, к которой так стремились задержанные, а сам углубился в изучение паспортов французов.  – Так, значит Мишель Моро и Жюльен Ру...
– Можно мне пойти с вашими людьми? – отвлек его Шурик.
Али пожал плечами и ответил ледяным тоном:
– Пожалуйста, если вы не доверяете…
– Нет-нет, что вы, коллега, – поспешил возразить интерполовец. – О недоверии не может быть и речи. Просто мне не терпится удостовериться, что это мои клиенты, – он рассмеялся.
Аскаб понимающе усмехнулся:
– Это другое дело. Валяйте.
Во время обыска все молчали. Али с оставшимся снаружи третьим инспектором держал задержанных под прицелом. Французы стояли, опустив глаза в землю. Аркадий, делая вид, что ему, дескать, наплевать, закурил сигарету. Воронцов и Сергей не сводили взгляда с пещеры, в которой возились полицейские. Оттуда вырывались сполохи света от фонарей, что-то громыхало и доносилась негромкая арабская речь.
Вдруг из отверстия раздался громкий изумленный крик одного из полицейских:
– Вуалла! Алла карим! [3]
Молодой задержанный вздрогнул и метнул быстрый взгляд на старшего товарища. Но тот словно окаменел. Он стоял, опустив глаза вниз, с лицом, лишенным всякого выражения. Из лаза показался Шурик. С торжествующим видом он протянул Аскабу предмет, который держал в руке. Стас и Сергей подошли ближе. На ладони иорданского следователя лежал фрагмент мраморной статуэтки – изящная женская головка с огромными раскосыми глазами.
– Ценности из иракских музеев, – проникновенным голосом произнес интерполовец.
– Поздравляю, коллега! – Али широко улыбнулся. – Неплохой улов. Значит, вот где спрятаны украденные артефакты.
– Аркадий, как ты мог?! – Воронцов, который до сих пор не проронил ни слова, потрясенный предательством Чиркова, больше не мог сдерживать эмоции.
Его голос мощно зазвенел в ночном воздухе:
– Ты навлек позор на экспедицию! Что будут думать иорданцы о русских археологах?!
– Ну-ну, профессор, – успокаивающе заговорил Али. – Не надо так расстраиваться. Паршивая овца встречается во всяком стаде. Мы не обобщаем.
– Благодарю вас, господин Аскаб, – с признательностью обернулся к нему Воронцов. – Но вы понимаете, затронута честь Российской академии наук.
– Подумаешь, – цинично осклабился Аркадий. – Как будто все остальные археологи – ангелы. Многие сбывают налево артефакты.
– Никогда! – гордо выпрямился Воронцов.
– Ну да! А то я не знаю.
– Стоп! Довольно! Пора возвращаться, – решительно прервал дискуссию Али.
Обратная дорога по ночной Петре оказался намного длинней, так как в кромешной тьме, разрываемой лишь узкими лучами карманных фонариков, двигаться приходилось очень медленно. Впереди шел полицейский, освещая путь, за ним, понурив головы, брели задержанные, конвоируемые двумя инспекторами, а следом гуськом шагали торжествующий агент Интерпола и остальные участники ночного приключения.

Примечания к главе 24
1. Наам (арабск.) – да.
2. Ля (арабск.) – нет.
3. Вуалла! Алла карим (арабск.)  – Вот это да! Смилуйся, аллах.

Глава 25. Новая версия

На следующее утро, едва солнце позолотило вершины гор, к археологам примчался следователь, чтобы поделиться новостями. На рассвете полицейские как следует обшарили пещеру, в которой контрабандисты прятали ценности, и перенесли найденное в пункт охраны порядка, расположенный у входа в Петру.
– Мы сделали опись конфискованных вещей, она впечатляет, – сообщил Али с довольным видом. – Целая коллекция древних статуэток: семь целых и восемь фрагментов – торсов, голов, из разного материала – бронзы, меди, мрамора, терракоты, дерева. Сегодня же отправим все в Амман, в Департамент по охране древностей.
– Минуточку, а почему же не в бюро Интерпола? – нахмурился Шурик.
– Безусловно, ценности будут переданы туда со временем, – пояснил Аскаб. – Но сначала надо выяснить, кем и когда они были украдены.
– Не думаю, что вашему Департаменту по охране древностей это по силам, – съязвил интерполовец.
– С помощью полиции, почему же… – несколько раздраженно ответил следователь, пожимая плечами. – Двое задержанных пока молчат, но рано или поздно они дадут показания. Впрочем, вам ничто не мешает доложить вашему руководству. Пусть они там наверху разбираются.
– Я это уже сделал, благодарю вас, – холодно сверкнул на него глазами российский майор.
Лыков рассеянно слушал перепалку полицейских. Его занимали другие мысли. Он только сейчас осознал, что сделал ошибку, при изучении обстоятельств преступлений упустив из виду иорданцев, живущих вместе с русскими археологами.
«Надо немедленно поговорить с ними, прежде всего с Рамизом и Фейсалом», – решил он и направился было к двери, намереваясь потихоньку выскользнуть из салона, где происходил разговор, но Али остановил его.
– А вы куда, Сергей? Разве вы не хотите узнать, что рассказал ваш коллега?
– Э-э, вы имеете в виду?..
– Аркадий? Признался? – встрепенулся агент Интерпола. –  Что же вы говорите – молчат?
–  Я сказал, двое задержанных пока молчат. Чирков сразу раскололся. Хотя сказал не так уж много.
– И что же он говорит? – Сергей и Шурик обступили следователя с обеих сторон.
– Прежде всего, что ввязался в эту авантюру случайно.
– Да уж, конечно! – фыркнул интерполовец.
– Мол, позарился на большие деньги, которые пообещал его знакомый – искусствовед из Франции.
– Фамилия? – снова перебил иорданца Шурик.
– Не сказал: «скорее откушу себе язык», «не хочу быть предателем» и прочее. По его словам, этот француз выполняет задание одного очень крупного коллекционера, имени которого он Чиркову якобы не назвал. Француз дал ему наводку: человек, который руководит переправкой похищенных из Ирака артефактов, прибудет в Петру двадцатого октября плюс-минус сутки. Встреча с ним была назначена в баре отеля «Петра Палас», в качестве пароля выступал образец бедуинских поделок – стилизованная рыбка из черного серебра с поднятым хвостиком. Только обязательно с поднятым хвостиком! Чирков сказал, что два вечера впустую просидел в баре и лишь на третий заметил человека в европейском костюме, но с типично арабскими чертами лица, возле которого на столике лежала эта безделушка. Он подошел и, указывая на нее, произнес условленную фразу: «Вы тоже поклонник бедуинского искусства?» Тот оказался подозрительным, при первом знакомстве никакой информации не дал, видимо, решил проверить. Подробно выспросил, где размещается экспедиция и где комната Аркадия. Сказал, что сам отыщет его через некоторое время. В ночь на двадцать третьего октября…
– Что? Как раз в ту ночь, когда предположительно произошла кража из сейфа? – воскликнул Сергей.
– Именно, – кивнул следователь. – Но Чирков уверяет, что это просто совпадение.  Так вот, этот тип постучал снаружи в окно и передал план, как пройти к пещере, где спрятан товар. Свою задачу он представляет таким образом: дождаться представителей покупателя, передать товар, получить деньги, а когда вернется тот человек, с которым он встречался в баре, передать их ему, естественно, за вычетом своего вознаграждения, как он уверяет, очень небольшого, за роль передаточного звена. Все.
Интерполовец поморщился:
– Аркаша изрядно привирает. Во-первых, очевидно, что он вовсе не случайно ввязался, как он изволит выражаться, а является активным членом этой преступной группы. Причем не рядовым, раз ему доверили получить такую сумму. Во-вторых, мне доподлинно известно, что он знал в лицо связника, который доставил ценности, да и агентов заказчика, думаю, тоже знает, по крайней мере одного из них.
– Чирков, безусловно, врет и довольно неумело, – подтвердил иорданец. – При обыске задержанных у старшего ничего предосудительного не нашли, зато его спутник под одеждой был, как пулеметчик, перепоясан матерчатой перевязью, в которой обнаружены доллары. Сумма астрономическая! Но мне непонятно, почему вы уверены, что Чирков знал связника в лицо.
– Уж больно романтично выглядит эта встреча в ресторане, – опередил интерполовца Лыков. – Да еще рыбка в качестве пароля! – он усмехнулся. – Детский сад!
Шурик рассмеялся:
– Вы правы. Придумал на ходу. Эти бедуинские штучки повсюду продаются, вот и назвал первое, что пришло в голову. А насчет связника я знаю наверняка просто потому, что видел их встречу.
– Что? Видели? – обрадовался Аскаб. – Вот это да! Когда?
– Во время вечерней экскурсии, когда же еще.
– Так вы следили за ним! – выдохнул следователь.
– Естественно. Я же говорил, что подозревал его, поэтому во время вечерней экспедиции не спускал с него глаз. На площади я заметил, как к нему в толпе подошел какой-то тип, по виду европеец. Они переглянулись и потихоньку ускользнули. Я, разумеется, последовал за ними, хотя это было нелегкое дело, уверяю вас. Сначала мешала толпа, а когда они углубились в скальные дебри, – темнота. Я ориентировался лишь по свету фонарей, которыми они освещали себе путь. Мне было показалось, что они направлялись к Аль-Дейру, но, не дойдя до него, они свернули налево и в итоге оказались возле Львиного триклиния.
– Это же как раз путь к той самой пещере.
– Точно. Но, увы, в этом месте я их потерял. Мне-то фонарь нельзя было включать, меня бы тут же вычислили, поэтому приходилось двигаться на ощупь. А там тропа петляет, и в итоге в какой-то момент я перестал видеть свет от их фонарей. Тогда я решил ждать, ведь возвращаться они должны были тем же путем, другой дороги там нет. Спустя два часа примерно они, действительно, вернулись. Я надеялся, что они несут то, что взяли из тайника, но тут просчитался. Вероятно, связник просто показал Аркадию, где находится пещера.
Сергей с недоумением спросил:
– Не понимаю. Если вы тогда удостоверились, что Аркадий связан с контрабандистами, почему не поставили в известность полицию и ничего не предприняли?
Интерполовец пожал плечами.
– А что я мог предпринять и что предъявить полиции? Где доказательства? Товара-то с ними не оказалось. Сама по себе прогулка по ночной Петре не криминал... – он оборвал фразу и на минуту застыл в раздумье.
Затем он поднял глаза на иорданца:
– Али, вот что. Мы должны продолжить игру.
– Что вы имеете в виду?
– Наша цель – выйти на банду. И у нас появился шанс сделать это. Через Чиркова.
– Каким образом?
– Конечно, полностью роль Аркадия нам пока неясна, – Шурик с досадой прищелкнул языком. – Но по моим ощущениям он не тянет на крупную фигуру, следовательно за ним должны присматривать. И надолго ему такие деньжищи не доверят. За ними или сюда кто-то прибудет, или ему где-то назначат встречу. А может быть, назначили заранее.
Али как-то очень по-русски почесал за ухом и хмыкнул:
– Да, вы кое-что понимаете. Что ж, попробуем. Стало быть, задержание Чиркова подержим в секрете. Представим дело так, что он заболел и находится в больнице. Врачей я проинструктирую, с участников экспедиции возьмем слово, чтобы молчали. Так?
Интерполовец энергично кивнул:
– Вот-вот. А тем временем разработаем план операции. Я немедленно свяжусь с руководством.
– Но какая же может быть операция, если Аркадий, насколько я понял, отказывается сотрудничать? – вмешался Лыков, удивленно глядя на полицейских.
– Это пока не прошел эмоциональный шок, – Шурик задорно подмигнул историку.  – У него есть время подумать.
– Итак, к делу! – нетерпеливо воскликнул Аскаб. – Предлагаю сейчас же поговорить с Воронцовым.
Полицейские решительно направились к выходу.
У двери иорданец обернулся:
– Сергей, вы с нами?
– А? Нет-нет, идите.
Оставшись в одиночестве, Лыков, устало вздохнув, сел за длинный стол, заваленный керамическими черепками, и, облокотившись на локти, принялся анализировать новые сведения:
«Наш интерполовец, безусловно, прав, Чирков врет. Теперь, когда мы знаем, что Аркадий был связан с контрабандистами, многое становится понятным и можно вычислить, где он лгал. Так, Дина сказала, что в ночь кражи слышала шум в комнате Рамиза, но на самом деле, учитывая проделки здешнего эха, звук вполне мог идти с другой стороны – из комнаты Аркадия. Он сам признался, что говорил с сообщником через окно. Как следует из рассказа интерполовца, связник приходил договориться, когда он покажет пещеру с тайником. Действительно, удобнее всего это было сделать во время вечерней экскурсии: как говорится, удобное время для неудобных делишек. Поэтому-то Аркадий и не сказал ничего вразумительного про эти часы. Значит, мои подозрения в отношении него неверны. Он не мог убить Сироткина, поскольку в это самое время пробирался с сообщником к тайнику. Его алиби подтверждается рассказом Шурика, который за ним следил».
В этот момент за дверью послышался шум, звуки шагов и в комнату с возбужденным видом вошли оба полицейских в сопровождении выглядевшего совершенно больным Воронцова и Фейсала. Сергей крайне удивился, взглянув на лицо охранника: всегда уверенный в себе, несколько пугавший историка ледяным взглядом, сейчас он казался растерянным.
– А-а, вы еще здесь, Сергей, – сказал Али, дружески кивнув историку. – Очень кстати. Думаю, вам будет любопытно кое-что узнать.
– Что такое, еще что-то случилось?
– Минуту терпения. Прошу всех сесть. Фейсал, тебя тоже касается, садись, пожалуйста.
Тот, помедлив, тяжело уселся на стул у двери, вопросительно глядя на следователя.
– Итак, приступим, – бодро проговорил Аскаб, обменявшись многозначительным взглядом с интерполовцем.
– Скажи, Фейсал, тебе знаком этот предмет? – он ловко вытащил из кейса небольшой кинжал, широкий клинок которого от середины имел странный двойной изгиб, а рукоять с плоской головкой и тонким черенком щедро украшали самоцветные камни.
Охранник пожал плечами и безразличным тоном ответил:
– Не понимаю вопроса. Это ведь шибрия – традиционный бедуинский кинжал. Такие в любой сувенирной лавке продаются.
– Что ж тут непонятного? – резко бросил Шурик. – Тебе принадлежит или нет?
Фейсал остро взглянул на него, потом, протянув руку, взял у Али кинжал, внимательно осмотрел и наконец нерешительно протянул:
 – Ну, точно не могу сказать. У меня есть несколько похожих экземпляров. Но в чем, собственно, дело?
– Что значит несколько? – проигнорировав вопрос охранника, строго спросил следователь. – Ты что, коллекционируешь холодное оружие?
– Можно и так сказать, – ответил Фейсал. – Если желаете, взгляните сами.
Полицейские переглянулись.
– Идем, – решительно заявил Шурик.
Они немедленно направились к флигелю, в котором жили иорданцы, и уже через несколько минут обозревали комнату Фейсала, которая оказалась настолько крошечной, что едва вместила набившихся в нее пятерых человек. Обстановка была крайне аскетической, если не считать висящего над небрежно застеленной кроватью огромного ковра, на котором были развешены кинжалы с прямыми и изогнутыми клинками, кортики, арабские кривые ножи и еще какие-то неизвестные Лыкову виды холодного оружия.
– Ну и ну, – пробурчал Аскаб. – Опасное хобби!
– Почему это? – опешил Фейсал.
Вместо ответа следователь постучал пальцем по зияющему пустотой месту в середине нижнего ряда. Охранник опустил взгляд, куда указывала рука Али, и его глаза округлились. Он издал невнятный гортанный вскрик.
– Что такое?! – он приник к ковру и тщательно обследовал нижний ряд, где висели несколько кинжалов в серебряных ножнах и два морских кортика, затем подошел к следователю, снова взял в руки кинжал, предъявлявшийся ему в салоне, и еще раз внимательно его осмотрел.
– Да, это мой, – наконец сказал он хриплым голосом, возвращая оружие Аскабу.
– Ты уверен?
– Теперь совершенно.
– Объясни, будь любезен, по каким приметам ты его опознал, – официальным тоном произнес следователь.
– Тут сбоку маленькая вмятина на рукоятке, – Фейсал показал где. – Я сначала подумал, чужой, поэтому не обратил внимания.
– Так-так, – Али сжал губы, его голос стал еще холоднее. – А ты не догадываешься, почему мы расспрашиваем об этом кинжале?
– Нет, я совершенно не понимаю, зачем вы его взяли из моей комнаты.
– Мы его взяли не из твоей комнаты, – ответил следователь, пристально глядя на охранника. – Мы нашли его на месте преступления. Этим кинжалом был заколот русский археолог.
– Не может быть! – громко воскликнул Фейсал, его лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота. – Здесь какая-то ошибка!
– Экспертиза не ошибается, – сурово сказал Али. – Преступник постарался стереть отпечатки, но несколько все же остались на головке эфеса. Как ты помнишь, мы с согласия всех, проживающих в доме, провели дактилоскопию. И оказалось, что это отпечатки твоих пальцев. Как ты объяснишь этот факт?
Фейсал сжал руками голову и зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Наконец он открыл глаза и твердо посмотрел на следователя.
– Кто-то украл его у меня. Иного объяснения я не вижу, – медленно проговорил он.
– Украл, вот как! – скептически протянул Али. – Почему же ты не заявил в полицию о пропаже оружия?
– Да я не заметил! – обиженно заворчал Фейсал. – Я же прихожу сюда только спать, поздно вечером, когда все улягутся. И встаю раньше всех, когда еще темно. Я и свет верхний не включаю, только настольную лампу. Когда мне было заметить? Я же не пересчитываю каждый день все клинки!
– Значит, ты не можешь сказать, когда кинжал был украден? – нахмурившись, спросил Шурик. – Хотя бы примерно?
Фейсал задумался:
 – Последний раз я его видел в день приезда господина Лыкова. Я был тогда в Аммане по делу...
Историк вздрогнул и внимательно взглянул на Фейсала.
– Вы помните? – обернулся тот к Воронцову. – Я докладывал.
Полицейские тоже посмотрели на руководителя экспедиции.
– Все верно, – подтвердил Стас. – Фейсал сказал, что его вызывают в Комитет по гражданской обороне.
– В Аммане я купил еще один интересный образец шибрии, вот этот, – охранник указал на крайний в верхнем ряду кинжал в кожаных ножнах, тонкая рукоять которого имела головку, похожую на кончик стрелы. – Когда я вешал его сюда, все клинки были на месте.
Аскаб, переглянувшись с российским полицейским, строго сказал поникшему охраннику:
– Ну что ж, пока вопросы исчерпаны. Мы тебя не задерживаем, продолжай работать, но никто кроме находящихся здесь ничего не должен знать. Ты меня понял?
– Конечно, благодарю вас.
– Да, и сегодня в течение дня зайди в участок, чтобы официально оформить свои показания.
– Слушаюсь.
Следователь, попрощавшись со всеми, быстро вышел из комнаты, за ним последовали Воронцов и Шурик. Лыков задержался.
Несколько секунд он пристально смотрел на Фейсала, который стоял с отсутствующим видом, уставившись на свою коллекцию оружия, затем прямо спросил:
– Фейсал, ведь это вы следили за мной тогда в Аммане? Были в музее и обыскали мои вещи в отеле, не правда ли?
Охранник исподлобья взглянул на Сергея и после долгого молчания кивнул.
– Да, – угрюмо признался он.
– Зачем?
– Это мое дело.
– Неужели вы не понимаете, что действуете на руку преступнику? Если у вас есть какие-то сомнения или подозрения, вы должны сказать, – стараясь говорить мягко, начал увещевать его Лыков.
– А я и скажу, только не вам, – вдруг остро блеснул на него глазами охранник.
– Почему же так? Разве вы не знаете, что Воронцов поручил мне…
– Знаю, знаю, – заворчал Фейсал, сморщившись. – Только вы… – он замялся.
– Что?
Фейсал посмотрел прямо в лицо Сергею и отчеканил:
 – Только я вам не доверяю. И кончен разговор! Понятно?
– Вполне, – Лыков круто развернулся и молча вышел из комнаты.
В коридоре он остановился, обдумывая, что делать дальше:
«Да, беседовать с арабами не так-то просто. Стало быть, с Фейсалом пустой номер. Раз он мне не доверяет, придется поступить иначе: я расскажу Али о его слежке за мной, пусть он его потрясет. Надеюсь, со следователем охранник будет более разговорчивым. А теперь нужно наконец поговорить с Рамизом. Просто удивительно, мне все время что-то мешает это сделать, как будто нарочно отводит кто».
В эту минуту дверь в комнату Рамиза открылась и навстречу историку шагнул предмет его размышлений.
– Рамиз! Очень кстати, я как раз собирался вас разыскивать.
– Чего меня разыскивать? Вот он я, всегда на месте, – улыбнулся сириец.
– Мне надо с вами поговорить тет-а-тет.
– Вообще-то я собирался на раскоп, – Рамиз смущенно потер нос.
– Всего несколько минут.
– Ну ладно, зайдем тогда ко мне, – он приветливо распахнул дверь.
– Дело вот в чем, – заговорил Лыков, когда они разместились за маленьким круглым столиком. – Вы, вероятно, знаете, что до того как произошло убийство, Стас поручил мне провести так сказать внутреннее расследование кражи? – историк вопросительно глянул на араба.
Тот кивнул.
– Но так получилось, что я не успел с вами побеседовать тогда, а после убийства события разворачивались столь стремительно, что я, откровенно говоря, совершенно забыл об этом.
Рамиз сокрушенно покачал головой:
– Неудивительно. Все так запутано.
– Вот-вот. Но теперь я решил восстановить ход событий, учитывая показания всех, кто оказался вовлечен в эту историю. Итак, что вы помните о краже? Не было ли до или после чего-либо необычного? 
Собеседник пожал плечами.
– Нет, ничего. Я бы давно рассказал, если бы что-то заметил, – он с сожалением посмотрел на помрачневшего Лыкова.
– Жаль, я надеялся на вашу наблюдательность. И в ночь кражи шума не слышали из соседних комнат или из коридора?
– Что вы! Я так устаю за день, что сплю как убитый.
– Ну что ж, во всяком случае благодарю за то, что уделили мне время, – со вздохом пробормотал историк, поднимаясь.
– Э-э, Сергей, – вдруг остановил его Рамиз. – Знаете, я кое-что видел в тот вечер, когда убили Олега, но… – он смущенно покряхтел, – никому не сказал, решил, что мне померещилось. Собственно, я и сейчас так думаю. Даже не знаю, нужно ли говорить…
– Непременно нужно, – твердо сказал Лыков. – Пусть даже это покажется полной чушью.
Рамиз провел ладонью по волосам и неуверенно начал рассказывать:
– В тот вечер я был на именинах брата. Он женился на местной девушке и живет в бедуинской деревне к северу от исторической зоны. Там тоже есть вход в Петру, но о нем мало кто знает кроме местных жителей. Ну вот, примерно в половине одиннадцатого мы всей компанией вышли на улицу подышать воздухом. Натурально, разожгли костер у дороги, как принято у бедуинов. Пока готовили чай, мы с друзьями отошли в сторонку покурить. Народу в этот час мало, и то лишь жители деревни, поэтому я очень удивился, когда, случайно взглянув в сторону Петры, увидел выходящего оттуда человека в европейском платье.
– А точнее?
– Ну, на нем была темная куртка, джинсы и шляпа с загнутыми полями.
– Какие носят наши археологи?
– Да.
– И вы подумали, что это кто-то из участников экспедиции, так? – Сергей пытливо заглянул в глаза сирийцу.
Тот поколебался, затем нерешительно произнес:
– Да, этот человек напомнил мне одного из русских.
– Кого?
Рамиз надолго замолчал. Его лицо исказила страдальческая гримаса, как будто ему стало больно.
Наконец, глубоко вздохнув, он сказал:
– Нет. Я не могу бросать тень на невиновного человека из-за своих нелепых фантазий.
– Но как вы можете быть уверены, что этот человек невиновен? Если он был в Петре практически в момент убийства…
– Нет-нет. Это просто был кто-то похожий. Было темно, я видел того человека несколько секунд, в неверном освещении костра и довольно далеко.
–  Далеко? А я так понял, что он прошел по дороге мимо вас.
– Нет, он почти сразу свернул с тропы и скрылся за скалами. У меня создалось впечатление, что он не хотел, чтобы его видели.
– Вот как? – Сергей задумался, потом встал и, подойдя к сирийцу, положил руку ему на плечо. – Рамиз, я понимаю ваши колебания. Но вы должны назвать имя этого человека.
Рамиз поднял голову и как-то жалобно взглянул на Сергея. потом, сдавшись, вздохнул и тихо произнес:
– Это был фотограф.
– Что? Кузя?!
– Да.
Лыков был настолько ошеломлен услышанным, что, категорически отказавшись от приглашения Рамиза вместе ехать на раскоп, как лунатик вышел на улицу и отправился куда глаза глядят. Ему хотелось побыть одному. Ноги сами привели его к входу в Петру. Поколебавшись, историк присоединился к потоку туристов, медленно бредущих к Сику. В толпе незнакомых людей он чувствовал себя словно в пустыне. Вскоре его догнала бедуинская повозка, запряженная осликом, хозяин которой, худощавый подросток, стал настойчиво предлагать ему прокатиться.
– Это хороший ослик, самый лучший! – поблескивая круглыми черными глазищами, зазывно причитал юный бедуин. – Всего два динара!
Сергей, усмехнувшись, согласился. Сидя в громоздком сооружении, которое двигалось ненамного быстрее пешеходов, он бездумно смотрел на текущие по обеим сторонам очертания скал, и ему казалось, что на него снова надвигаются тени прошлого.

Глава 26. Готовность номер один

;;;;; ;;;;;;;
– Итак, второе покушение на Саллая тоже провалилось. Как ни горько мне в этом признаться, мой искусно задуманный план не удался, – грустно констатировал Сервий Руф.
– Да, это была роскошная идея: спрятать отряд в лесной чаще и, подослав к Саллаю провокатора, замаскированного под местного жителя, заманить его в ловушку, – польстил шефу Молест.
Тот кивнул:
– Вот-вот. Я был уверен, что Саллай клюнет на мою приманку, что, мол, в роще скрывается пара римских лазутчиков. Он наверняка отправился бы с моим человеком в сопровождении небольшой свиты, и мы имели даже шанс взять его живьем, если бы…
– Если бы не роковая случайность. Кто-то из местных донес, и набатеи захватили отряд врасплох.
– Это не случайность, друг мой, не надо тешить себя иллюзиями, – Руф гордо выпрямился в кресле. – Я никогда не был настолько глуп, чтобы отказываться признавать свои ошибки. Это моя оплошность!
– Но ведь сейчас уже неважно, жив Саллай или нет, – сказал агент, стараясь утешить раздосадованного начальника. – Мы же добились главной цели – царь набатеев мертв.
Руф отрицательно затряс головой:
– Ты ошибаешься. Это лишь полдела.
– Почему?
– Потому что после смерти царя власть переходит к его сыну.
– Но Обода еще совсем мальчик. Какой из него полководец?
– Зато Саллай далеко не мальчик. Если мы не ликвидируем его, он сплотит народ вокруг царевича, а этого допустить нельзя. Большая разница: иметь дело с разрозненной толпой или с дисциплинированной армией под командованием умного военачальника.
– Вы правы, патрон, Саллай, действительно, один из самых искусных стратегов в этом регионе, – задумчиво проговорил Молест и пытливо взглянул на шефа. – Так что же делать? 
– Мы должны уничтожить Саллая во что бы то ни стало. Юноша, оставшись без руководства, не сумеет организовать оборону, и мы легко справимся.
–  Думаете, Обода согласится подписать договор о добровольном присоединении к империи?
– Или он, или гиппархи.
– То есть вы полагаете, что и царевича следует ликвидировать? – агент нахмурился. – Это усложняет задачу.
Шеф секретной службы презрительно фыркнул:
– Нисколько! Наследник не имеет авторитета в народе, так что его не обязательно убивать, достаточно провести операцию по смещению с трона. А желательно даже не допустить, чтобы Ободу провозгласили царем. Это получится, если, убрав Саллая, мы быстренько организуем фронду наследнику, подкупив двух-трех гиппархов из наиболее покладистых. Ну а если они заартачатся, обойдемся и без них. У меня уже есть кандидатура на роль народного в кавычках вождя, – он ядовито ухмыльнулся. – Чернь любит побунтовать.
– Особенно, когда за это еще и платят, – поддакнул Молест.
– Вот-вот. Этот тип соберет ватагу бродяг, затеет восстание вроде как против богачей, а пока они будут бузить, мы обнародуем заготовленный документ…
– Завещание Раббэля, в котором он объявляет наследником римский народ.
– Именно. Тому, кто в это время окажется у власти, останется только одобрить его.
– Патрон, а вы не допускаете, что Обода с верными ему военачальниками попытается силой захватить трон?
– Ему это не удастся, – надменно ответил Руф, и его глаза замерцали. – Шестой легион уже получил соответствующий приказ.
 – Так-та-а-к, – глубокомысленно протянул агент. – Ultima ratio [1] так сказать.
Старый разведчик захихикал:
– Очень верно замечено. Кроме того, за царевичем неотступно следует мой человек, так что мы легко уберем его в любой момент, если понадобится. Но расслабляться не следует, друг мой, – его лицо стало серьезным. – Перед нами стоит задача, невыполнение которой может стоить нам должностей. Вспомни-ка, что говорил наш любимый начальник.
Молест понимающе кивнул.
В то время как римские разведчики измышляли очередной план убийства Саллая, сам он был поглощен печальным делом – организацией похорон набатейского царя. Церемония началась на рассвете. Еще затемно на дворцовой площади собралась огромная толпа народа, в которой смешались знать и простолюдины. Негромко переговариваясь, люди ожидали восхода солнца. С первыми лучами дневного светила во дворце под руководством главного жреца Цийу началось исполнение древнего похоронного ритуала. Тело покойного царя, обмытое и натертое благовониями, облекли в белую тунику, на чело возложили венок из оливковых листьев. Затем тело государя, обернутое в багряную плащаницу с траурной каймой, возложили на золоченые носилки, шестеро геров медленно подняли их на плечи и торжественно понесли вниз по парадной лестнице под заунывные звуки флейт.
Едва кортеж показался из ворот дворца, над площадью пронесся протяжный стон.
– Уили! Уили! – раздавались со всех сторон возгласы печали, женщины громко плакали, до крови расцарапывая острыми ногтями щеки, мужчины в знак горя разрывали на себе одежду и кривыми кинжалами делали порезы на руках.
Под эти крики и рыдания усопшего переложили на колесницу из кипарисового дерева, и печальное шествие началось. Впереди шли музыканты и рабы с горящими факелами в руках, за которыми двое геров, идущие непосредственно перед колесницей, несли на пурпурных подушечках символы царской власти: золотой жезл с изображением орла и золотой диск с чеканкой тончайшей работы – рог изобилия в окружении тридцати двух розетт. За медленно двигающейся колесницей сын покойного царя нес в вытянутой руке обнаженный боевой меч Раббэля. Это был знак отмщения убийце. За царевичем следовала вдова с распущенными в знак скорби волосами, в простой грубой одежде и без украшений, затем коллегия  жрецов. Четвертый и пятый ряд составляли члены царского дома и придворные. Собравшиеся на площади, пропустив царский кортеж, тронулись вслед. Солнце уже поднялось над скалами, когда растянувшееся на много миль шествие приблизилось к конечной точке – самой южной горе Рекема, на вершине которой размещался жертвенник и плато, предназначенное для вознесения тел усопших царского рода. Миновав ремесленный квартал, в котором сегодня все лавки и мастерские были закрыты, процессия достигла ущелья, ведущего к жертвеннику. Здесь жили знатные горожане и богатые купцы. По обеим сторонам то и дело встречались высеченные в скалах особняки с претензией на эллинский архитектурный тип – с треугольными фронтонами, полукруглыми или прямоугольными пилястрами и капителями простоватой резки, выдающими набатейскую работу. Перед крутой лестницей, ведущей на вершину горы, шествие остановилось. Вперед вышли члены жреческой коллеги. Подъем возглавил Цийу, за носилками с телом царя следовали родственники усопшего, представители высшей знати и рабы, несущие белого ягненка, сосуды с вином и елеем и прочие атрибуты жертвоприношения. Оставшиеся внизу замерли в молчании, терпеливо ожидая окончания  обряда. Недалеко от гребня скалы, где высились два обелиска – супружеская пара Душара и Ал-Узза, узкие ступеньки вели на самую вершину. Здесь в центре обширного овального плата располагалось святилище, перед которым находился алтарь и два круглых бассейна по бокам – для омовения жрецов и священных сосудов. Тело государя внесли в святилище, и жрецы после положенного омовения приступили к обряду вознесения погребальной жертвы богу Раббэля Душаре. Завершив все необходимые процедуры, сопровождавшие усопшего спустились с горы, оставив тело государя на специальном возвышении плато для иссушения. Согласно набатейскому обычаю только после этого кости царя будут с великими почестями захоронены в высеченной в скале усыпальнице вместе с лучшей одеждой, любимыми вещами и украшениями покойного для услаждения его существования в загробном мире, после чего состоится поминальное жертвоприношение и трапеза для народа. У подножия горы Цийу произнес традиционное заклятие, именем Душары и всех богов объявив место, где покоился царь, священным и заповедным, и распустил собравшихся.
Саллай, стоя позади сестры Раббэля Хагру, нетерпеливо наблюдал за медленным убыванием огромной толпы. Случайно его блуждающий взгляд упал на крайний особняк с триклинием, встроенный в выступ скалы, и он нахмурился. В памяти возникла закутанная в муслин девичья фигурка у садовой калитки. Саллай тревожно покосился на царевича, но тот, прислонившись к скале, с отсутствующим видом глядел вниз, не обращая никакого внимания на дом. Царский советник с облегчением вздохнул.
«Смерть отца отрезвила мальчика, – подумал он. – Обода понимает, что впереди его ждут серьезные государственные дела, вероятно, война с Римом. Тут не до любовных утех. Впрочем, на всякий случай надо будет выяснить, здесь ли еще та девушка».
Когда дорога наконец освободилась и царская семья со свитой вернулась во дворец, Саллай, удостоверившись, что все идет в соответствии с протоколом, направился в свою резиденцию. У дверей его встретил Иллута. Срывающимся голосом он доложил, что схвачена Лекания.
– Ее задержали уже на подъезде к Авдату, – волнуясь, говорил агент. – Пыталась бежать в Иудею. Она сразу призналась, что утром того дня, на который был назначен прием, всучила девчонке яд под видом любовного зелья и поспешила покинуть Рекем. К счастью для нас, ее повозка сломалась и ей пришлось остановиться на постоялом дворе для ремонта. Лекания заявила, что ее заставили это сделать под страхом смерти.
– Кто?
– Глава секретной службы империи Сервий Папирий Руф.
– Как, сам Руф здесь? – удивился Саллай. – Невероятно! Он крайне редко покидает Рим.
– Так она сказала.
– Значит, он явился лично, чтобы организовать убийство государя.
– Господин мой, я думаю, надо принять меры… – Иллута многозначительно посмотрел на шефа.
Тот фыркнул:
– Хочешь устроить на Руфа облаву? Пустые фантазии. Этот человек – гений тайных операций, ему нет равных в хитрости и коварстве.
– Но он наверняка готовит очередное покушение на вас!
–  Это уж точно. После убийства Раббэля я становлюсь главной мишенью, – друг царя горько усмехнулся. – Что ж, постараюсь быть достойным противником.
Иллута, которому не нравилось настроение шефа, неодобрительно покачал головой, но промолчал, зная по опыту, что, если уж Саллай принял решение, ему лучше не противоречить. Но про себя он решил немедленно заняться розыском Руфа и нейтрализовать врага.
«Тем более что есть наводка, – размышлял он. – Лекания с перепугу проболталась, что встреча с Руфом проходила на какой-то загородной вилле под Вирсавией. Она даже назвала имя владельца – Тит Габиний Лентул, так что определить местоположение не составит труда. Другое дело, как выкурить этого лиса из норы? Иудея римская провинция, там расквартирован Десятый легион, самый мощный в римской армии, недаром он носит название Fretensis – «Сокрушительный». Что же придумать? Заслать небольшой отряд под видом наемных рабочих на плантации иудеев? Или может быть…»
 – Да, Иллута, вот что, – прервал его думы Саллай. – Я хочу тебе поручить одно дело. Помнишь ту девушку, на свидании с которой мы выследили царевича? Надо быстро проверить, в Рекеме ли она сейчас.
– В этом нет необходимости, господин мой. Я на всякий случай держал под наблюдением дом Никарха. Так вот мои люди вчера доложили, что Зиббей с дочерью выехал обратно в Дамаск.
–  Что ж, отлично, одной заботой меньше.
И Саллай, выкинув из головы посторонние мысли, занялся текущими делами, которые однако вскоре были прерваны прибытием агента из Путеол. В этом крупном портовом городе издавна находилась довольно внушительная община набатеев, состоявшая в основном из купцов. Колонисты построили там даже святилище Душары. Около века назад оно было разрушено по приказу городских властей из-за наветов враждебно настроенных местных жителей, но спустя сорок лет при царе Малхе на средства богатых колонистов восстановлено в еще большем великолепии известным набатейским архитектором Бенхубалу. Посланник привез донесение, чрезвычайно встревожившее царского советника. Он поспешил во дворец, чтобы доложить царевичу грозное известие и обсудить с ним дату вступления на трон. Саллай считал, что в сложившейся ситуации невозможно ожидать, пока пройдет положенный трехмесячный срок, и собирался убедить Ободу провести церемонию интронизации немедленно несмотря на траур, пусть и не так пышно. Но его ждал неприятный сюрприз. Едва Саллай ступил в парадный зал, к нему подлетел встрепанный Бафиу и доложил, что его зовет царица. Советник спустился на второй ярус, где располагались апартаменты царицы.
Ама, бледная и растерянная, не дослушав положенного по этикету приветствия, нетерпеливо тряхнула головой и протянула ему небольшой папирус:
– Я ничего не понимаю, Саллай. Что это значит?
Друг царя развернул свиток и прочел торопливую запись, сделанную рукой Ободы:
«Госпоже моей, царице, радоваться! Спешу уведомить вас, что мой отъезд не должен вызывать у вас беспокойства, ибо он вызван неотложной надобностью и продлится не дольше пяти-шести дней. Поскольку я возымел твердое намерение по окончании положенного срока траура взять в жены Зейнаб, дочь сирийского купца Зиббея, вчера покинувшую с отцом Рекем, то должен был выехать вслед за ними, чтобы предотвратить их возвращение в Дамаск».
Ниже после подписи царевича была короткая приписка, адресованная ему:
«Мой верный друг Саллай! Постарайся понять меня и не осуждай. Беспокоиться обо мне не надо, я выехал инкогнито в сопровождении Фарвана. Никому не будет дела до двух скромных путников на неказистых лошадях. За время моего отсутствия проработай вопрос нашей тактики в отношении римлян. Вернусь – обсудим!»
Медленно свернув папирусный лист, Саллай несколько минут потрясенно молчал.
– Значит, Обода собирается жениться! – вернул его к действительности голос Амы. – Ты знал об этом?
– Я знал о том, что царевич влюбился в девушку низкого рода, – хмуро ответил царский советник. – Но питал несбыточную, как теперь понимаю, надежду, что после гибели отца он выкинул из головы эту блажь.
Царица ответила с грустной улыбкой:
– Блажь из головы можно выкинуть, а любовь, она в сердце, которое не подчиняется разуму.
– Вы верно заметили, госпожа моя, – не подчиняется разуму. Это наказание богов, что сердце царевича охвачено безумием в столь трудное время!
Ама тревожно вскинула голову:
– Рим?
– Да. Сегодня я получил весьма неприятное донесение из Путеол от своего человека. Ему удалось подслушать в портовом трактире разговор хозяина с капитаном торгового судна, прибывшего из Кесарии. Упившись рома, моряк разболтался и в числе прочего передал слова центуриона Десятого легиона, который по болезни был списан и возвращался в Италию на борту его судна. Этот римский воин сказал, что перед самым его отплытием командованию поступил из Рима приказ подготовить четыре когорты к переброске за Иордан.
– И ты думаешь?.. Но, может быть, они направятся в Сирию?
– Что им делать в Сирии? Там расквартирован Шестой легион «Железный», – угрюмо ответил Саллай. – Нет, они придут к нам. Это бесспорно. Вопрос только – когда? Я отправил срочный приказ моему агенту в Риме, чтобы попытался выведать дату нападения. Но, конечно, мы не должны ждать сложа руки.
– Ах, что мы можем сделать, Саллай? Государя нет с нами, Обода молод и неопытен. Вся надежда на тебя!
– Ни о чем не беспокойтесь, госпожа моя. Я приму меры для организации обороны, а затем немедленно выезжаю за царевичем. Нужно вернуть его. Простите, я покину вас, мне необходимо отдать ряд распоряжений, – царский советник поклонился и стремительно вышел.
Саллай действовал молниеносно. По его приказу из дворца во все стороны помчались вестники, и вскоре в большом зале собрались военачальники и высшие руководители всех служб набатейского войска. В ожидании друга царя военные  молча рассаживались за круглым столом, тревожно переглядываясь. Все понимали, что речь пойдет о делах первостепенной важности. Саллай, не замедливший явиться, был собран и деловит. Сухо приветствовав собравшихся, он, не пускаясь в длинные рассуждения, пояснил, что царевич отлучился на несколько дней, затем четко и сжато проинструктировал каждого военачальника в отношении вверенных ему подразделений.  Набатейская регулярная армия была невелика численностью, но при необходимости кратно возрастала за счет ополченцев, в ряды которых призывалось едва ли не все мужское население страны. Стратег Хаушабу, руководивший военным ополчением, получил приказ о немедленном сборе основного состава.
– Заабу, выставить на дорогах и в горных проходах дополнительные сторожевые посты. Баграт, Арус, усилить военные гарнизоны в Бостре и Рекеме, – отрывисто отдавал распоряжения Саллай. – Кашму, ты отвечаешь за вооружение. Что мы имеем на сегодня?
Сухопарый Кашму встал и, откашлявшись, начал доклад:
– По правилам полное вооружение всадника включает два лука и тридцать стрел в колчане, копье, меч, палицу, боевой топор и тридцать камней в двух переметных сумках. Пехотинец должен иметь копье, меч и щит, лучник – два лука и тридцать стрел в колчане. В настоящее время регулярное войско оснащено должным образом. Но что касается ополчения, обеспечить полными боекомплектами всех мы не сможем. Половине ополченцев придется ограничиться вместо двух одним луком, а также палицей или топором на выбор.
– Понятно. Сколько у нас железного оружия?
– Примерно треть всей численности.
– То есть как треть? – Саллай метнул на докладчика острый взгляд. – Всего лишь? Но коллегия железноделателей еще четыре месяца назад получила приказ удвоить производство мечей и копий. В чем дело?
– К сожалению, это выполнить не удалось. Осмелюсь напомнить, что мы покупали железную руду из месторождения под Герасой через посредников-эллинов. Города Декаполиса имеют статус самоуправления, но вся внешняя торговля все равно находится под контролем римлян...
– Не читай мне прописных истин! – раздраженно прервал Кашму друг царя. – Я прекрасно знаю, что из римской провинции напрямую сырье для ковки оружия нам никто не продаст. Говори коротко, что произошло?
– Посредник, купец Дионисий, отказался с нами работать. Два месяца назад он поставил очередную партию, но подписывать новый договор не стал.
– Почему?
– Боится. Говорит, римляне в последнее время усилили контроль за товарами, которые могут быть использованы в военных целях. Римские шпионы так и шныряют вокруг.
– И я узнаю об этом только сейчас?
Кашму на мгновение замялся:
– Осмелюсь доложить, я сразу же поставил в известность господина нашего Раббэля, и он приказал найти нового посредника. Я немедленно направил своих людей в Герасу и в Египет, но дело это не быстрое, так как приходится действовать тайно. Правда, одного египетского торговца мы все-таки уломали, и в ближайшие дни с ним будет подписан контракт…
Саллай досадливо передернул плечами:
– Какой там еще контракт?! Оружие нужно сейчас!
– Завод по выплавке меди, что в пяти милях от Рекема, переведен на круглосуточный режим, ковачи работают посменно тоже практически без перерыва.
 – Ну да, с медными мечами против римских стальных, – недовольно заворчал стратег Абишу, сидящий рядом с Саллаем. – Такое оружие на один бой!
Друг царя хмуро покосился на него:
– Именно поэтому нужен большой резерв. В сложившихся обстоятельствах Кашму поступил грамотно. Так, продолжим. Как обстоят дела с обеспечением провиантом, Шуллай?
– Продовольственные склады в городах укомплектованы, – тихим умиротворяющим голосом заговорил полноватый Шуллай. – Закладки в пещерах я также недавно лично проинспектировал, все в порядке. Караван верблюдов для перевозки продовольствия и фуража я распорядился перегнать поближе к Рекему. Он стоит в шести милях от города. Можно хоть сегодня начать формировать обоз, – глава службы снабжения встретился взглядом с Саллаем.
Тот отрицательно качнул головой.
– Нет. Но ты должен быть готов в любой момент, – он обвел глазами собравшихся. – Это касается всех. Готовность номер один. Вы меня поняли?
Военные молча склонили головы.
Отпустив стратегов, которые немедленно разъехались по своим частям, Саллай вызвал своего верного помощника.
– Ну что, Иллута, удалось узнать маршрут царевича? – едва тот явился, нетерпеливо спросил он.
– Так точно, господин мой. По сведениям, полученным от Никарха, Зиббей собирался пробыть несколько дней в Бостре. Наверняка, царевич отправился туда.
– Слава богам! Это наша территория, здесь не так опасно.
– Но мы должны поспешить.
– Несомненно. У тебя все готово?
– Да, конный отряд дожидается у городских ворот.
– Едем!
;;;;;

Примечание к главе 26
1. Ultima ratio (лат.) – последний решительный довод.

Глава 27. Нежданный гость

– Жизнь без Бога похожа на фотографию, сделанную с воздуха.
– Как это? – археологи с изумлением уставились на отца Иоанна.
– Нет Неба, – священник улыбнулся, видя, как меняются лица собеседников по мере осознания смысла его короткого ответа.
– Неплохо сказано, – одобрительно заметил Шурик. – Современная жизнь, действительно, устроена абсолютно атеистически, в ней для Бога не находится места.
Лыков задумчиво посмотрел на православного иерея. Отец Иоанн вернулся сегодня  в Вади-Муса по просьбе Воронцова, считающего, что присутствие священника помогает участникам экспедиции держаться, и теперь беседовал с археологами в салоне, где все собрались в ожидании ужина, который сегодня почему-то запаздывал.
– Мне кажется, мир сейчас переживает период, который можно назвать неоязыческим, – Сергей испытующе глянул на священника. – Как вы считаете?
– Я бы сказал, язычество никуда и не девалось на протяжении почти двух тысячелетий, что прошли с момента рождения христианства, – уточнил тот. – Многие народы, отвергнув евангельскую проповедь, предпочли остаться язычниками. Это вполне объяснимо. Плоть и кровь тянется к материальному, к тому, что можно увидеть, пощупать, то есть к идолам. Просто они стали не такими откровенно грубыми. Я скажу больше, к сожалению, и среди христиан немало язычников.
– Христиане-язычники? – удивился историк. – Как это может быть?
– Вы говорите парадоксами, батюшка, – хмыкнул Марков.
– Вовсе нет. Человек, который относится к вере магически, например, я поставлю свечку или подам записку о здравии – и выздоровею, не кто иной, как язычник. Ведь суть язычества и заключается в том, что человек совершает какое-то действие: воскуряет фимиам перед статуей идола или ставит  свечку перед иконой, и ожидает, что это действие произведет автоматический эффект, тот, который был «заказан», скажем, исцеление от  болезни.
– Разве плохо ставить свечи перед иконами? – недоумевающе вскинула брови Лидия.
– Поставить свечку перед иконой Господу, Пресвятой Богородице или почитаемому святому и попросить о чем-то наболевшем – очень хорошо. Плохо, когда человек воспринимает ожидаемую помощь не как дар Бога, а как результат своих собственных действий, то есть надеется получить желаемое силой своего желания и определенной последовательностью ритуальных действий. Я не говорю уже о таких случаях, когда человек приходит в храм просить о чем-то икону. Обращаю внимание: не того, кто изображен на иконе, а именно икону – неодушевленный предмет. Это уже полный возврат к язычеству древних времен!
– А как правильно относиться к иконе? – спросил Лыков. – Я слышал, баптисты обвиняют православных в поклонении иконам, как раз считая их идолами.
– Если к иконе относиться как к идолу, она и будет идолом. Точно так же идолом может стать и любимая вещь, и любимый человек. Идол – это то, что заслоняет собой Бога. А отношение к иконе было четко определено еще в восьмом веке на седьмом Вселенском соборе: почитание иконы есть поклонение Первообразу, то есть Богу, Пресвятой Богородице, святым. Кстати, слово «икона» в переводе с греческого и означает «образ». Мы не покланяемся иконам, мы молимся перед иконами тем, кто на них изображен.
– Мне это, честно говоря, не совсем понятно, батюшка, – вернулась к своему вопросу Горская. – Например, если я хочу попросить о чем-то Богоматерь, я иду в храм, ставлю свечу у Ее иконы и молюсь. Это неправильно?
– Почему же? Правильно, если вы обращаетесь именно к Ней. Ну, как проще объяснить? Можно сказать так: икона – это окошко в мир вечности. С одной стороны я, с другой – Пресвятая Богородица. Я смотрю на икону и говорю себе: «Это не изображение Ее, а Она Сама, посредством иконописного искусства созерцаемая». Как через окно, я вижу Саму Богоматерь и разговариваю с Ней. А многие этого не чувствуют. Такие люди не думают о Боге, Богоматери и святых как о личностях. Им нужна лишь исходящая от них сила, которая поможет решить конкретную проблему, – нечто вроде таблетки или, говоря современным языком, заряда энергии от некой «батарейки». Это мир магии, а не веры.
– Что же такое вера?
– Бог говорит: «Сыне, даждь Мне твое сердце». Вера – это знание о Боге, основанное на личном опыте общения с Ним. В Священном Писании это называется «ходить перед Богом». Надо видеть в Боге личность, реально существующую личность, по образу которой и мы сотворены.
– Но так могут верить люди, исповедующие любую религию. Почему же вы считаете, что истинно веруют только христиане? – провоцирующим тоном задал вопрос Пьер. – Ведь Бог один.
– Действительно, Бог один, но из этого вовсе не следует, что любые представления людей о Боге одинаково истинны. Понятия других религий о Творце мира сильно искажены. А в правоте нашей веры не трудно убедиться, если внимательно посмотреть на историю человечества: из древних народов сохранились до наших дней только те, кто принял христианство. О том, что нации, не почитающие истинного Бога, исчезнут, совершенно недвусмысленно говорится в книгах пророков Исаии, Иеремии и Захарии: «Народ и царства, которые не захотят служить Тебе, погибнут, и такие народы совершенно истребятся». Что мы и видим сегодня. Сколько древних народов, гордившихся своим величием, известны нам лишь по названию да описаниям историков! Те же римляне, скажем. А посмотрите, например, на Египет. Сейчас подавляющую часть населения этой страны составляют люди арабского происхождения, но рядом с ними сосуществует другая нация: те самые египтяне, изображения которых мы видим на древних памятниках. Их отличает изящное телосложение, точеный профиль лица, светлая кожа и красивый миндалевидный разрез глаз...
– Вы говорите о коптах, – усмехнулся Игорь.
– Да, это копты, потомки народа, который жил в Египте при фараонах, создатель великой цивилизации. Сегодня копты составляют около девяти процентов населения Египта, не больше восьми миллионов человек. Конечно, это немного, но важно, что они выжили и сохранились как нация несмотря на крайне неблагоприятные условия, враждебное мусульманское окружение. Почему? Потому что они приняли христианскую веру. А вот перед нами противоположный пример: набатеи – могущественная нация, которая бесследно исчезла с лица земли.
– Значит, вы считаете, в этом причина гибели набатеев? – в раздумье протянул Лыков. – В том, что они не приняли христианства, хотя были так близко?
Священник кивнул:
– Да. Причина в том, что этот народ услышал Благую весть, но не откликнулся на нее.
– Не понимаю, почему вы так уверены, что набатеи не приняли христианскую веру? – возразил Шурик. – Мы знаем, что в Петре в четвертом веке жили христиане, о чем свидетельствуют вырезанные на стенах Аль-Дейра кресты, – это была церковь.
– Да-да, и в городе был свой епископ, стало быть христианская община имелась, – поддержал его Игорь. – А при епископе Иасоне в четыреста сорок шестом году здание, которое мы знаем как Гробницу с урной, было превращено в кафедральный собор. Значит, набатеи все же стали христианами.
– Кто-то из набатеев, безусловно, иначе и быть не могло при такой близости к Галилее и Иудее, где проповедовал Господь, а после Него апостолы, но не большинство, тем более не весь народ, – пояснил свою мысль отец Иоанн. – Следует еще учесть, что население по обе стороны Иордана было смешанным. Набатейские семьи селились в Иудее, а еврейские – в Набатее, что доказывает, например, архив Бабаты, которая, как вы знаете, была еврейкой, а жила на территории, подвластной набатейскому царю. И жившие в Иудее набатеи наверняка знали о чудесах и исцелениях Галилейского Учителя. Кстати, в Евангелии от Иоанна названо имя раба, которому Петр мечом отрубил ухо и которого Господь тут же исцелил, – Малх. Это набатейское имя.
– Верно. Известны два царя Набатеи с этим именем.
– А что касается приведенных вами фактов о христианской общине в Петре, то большой вопрос: были ли люди, населявшие Петру в пятом веке, набатеями, – продолжал священник. – После того как Набатея стала римской провинцией, большинство коренных жителей, скорее всего, покинули город, тем более что торговые пути переместились в Сирию, к Бостре. Это вытекает из археологических данных: в найденных документах, датированных сто десятым – сто двадцать четвертым годом, то есть спустя всего несколько лет после римского завоевания, вообще не упоминаются набатеи, даже слово «набатейский» не встречается.
– Так куда же в итоге делись набатеи, по вашему мнению? – напрямик спросил Лыков.
– Вероятно, смешались с другими народами и постепенно растворились в них. Ранние средневековые источники еще отмечают набатеев среди населения некоторых государств Ближнего Востока и Месопотамии, что свидетельствует о переселении масс набатеев в другие страны, ну а позже след этой нации окончательно теряется.
– Мне кажется, вы все же слишком безапелляционны, батюшка, – лениво подал реплику сидящий в кресле у окна Шурик. – Ведь в Иордании сейчас живут бедуины, считающие себя потомками набатеев.
– Считать себя потомком народа и сохраниться как народу – не одно и то же, – веско сказал священник. – Разве вы не согласны? Полагаю, таких примеров много.
– Да-да, – живо откликнулся историк. – Возьмем, например, абхазов или адыгов: те и другие называют себя потомками древнего народа Хатти, но все же они не хатты.
–  К тому же версию, что именно арабы в лице бедуинов являются потомками набатеев, поддерживают далеко не все ученые, – вступил в беседу новый гость, до этого молча с интересом слушавший священника.
Появление сегодня утром на раскопе известного археолога Зейноллы Бекмуханова,  академика Национальной академии наук Казахстана, давнего знакомого Воронцова, стало для всех полной неожиданностью. Оказалось, он был по делам в Аммане и перед отъездом решил на пару дней заскочить в Петру, чтобы пообщаться со Стасом, а заодно еще раз полюбоваться каменным великолепием древнего набатейского города. Он ничего не знал о случившемся, и Воронцов с молчаливого согласия коллег решил не посвящать его в трагические события последних дней.
– Есть теория, по которой набатеи ближе к еврейскому народу, чем к арабскому, – пояснил академик. – Они и говорили на арамейском, и связи у них были больше с евреями.
– Что вы хотите сказать? – сразу насторожился Бортко. – Значит, по-вашему, набатеи – потерянное колено Израиля?
Тот неопределенно повел плечами:
– Не думаю, что надо ставить вопрос таким образом. Еврейский историк Иосиф Флавий, с которым согласны и некоторые современные ученые, считал набатеев потомками библейского Небайота – первенца Исмаила, который был сыном Авраама от его рабыни Агари, египтянки. А ряд исследователей отождествляет их с племенем Набату, упоминаемым в летописях Тиглатпалассара II и Синахериба в числе арамеев. Арамеи, как известно, западно-семитское племя, и библейские патриархи – прародители еврейского народа – были арамеями.
– Однако и Диодор, и Иосиф Флавий в «Иудейской войне», и Страбон в своей «Географии» прямо говорят о набатейских арабах, – возразил Пьер, верный своей привычке пикироваться.
– Да-да, я помню, – кивнул археолог. – Но я ведь и не утверждаю, что верна именно теория еврейского происхождения набатеев. Сейчас как раз превалирует точка зрения арабского генезиса этого народа. Нёльдеке выводит это из лингвистического анализа набатейских личных имен, известных из надписей. По его мнению, они арабские.
– Ну это он хватил! – Шурик насмешливо покосился на гостя. – Широко известно, что набатеи говорили на арамейском языке, и надписи оставлены ими только на арамейском.
– Арамейский язык надписей этот ученый объясняет тем, что он более удобен для письменности. Да и в надписях он видит проглядывающие сквозь арамейскую оболочку арабизмы. Версия такая: сильное влияние арамейской культуры привело к принятию набатеями этого языка в качестве разговорного, поэтому более поздние арабские племена уже не признавали их своими единоплеменниками и видели в них арамеев.
Шурик недоверчиво покачал головой:
– Не очень убедительно. В то время наиболее распространенным был греческий язык. Почему набатеи вдруг заговорили на арамейском, если он не был для них родным?
– Греческий, действительно, в первом веке являлся языком международного и межнационального общения в Римской империи, но народы Ближнего Востока в качестве разговорного пользовались арамейским, – напомнил Бекмуханов.
– Если верить Иосифу Флавию, набатейские солдаты отличились особой жестокостью по отношению к еврейским перебежчикам при осаде Иерусалима, – продолжал гнуть свою линию Пьер.
– Вот именно, если верить. Но насколько можно верить в этом вопросе Иосифу Флавию?
– Почему же нет? Он был в самой гуще событий. Его «Иудейская война» – это показания очевидца, информация из первых рук.
– Минуточку, давайте разберемся. История, как всякая наука, требует точности, – академик назидательно поднял указательный палец. – Иосиф Флавий в «Иудейской войне» сообщает, что аравиец Малку, имея в виду, конечно, царя Набатеи Малха II, прислал в помощь Титу, осадившему Иерусалим, войско – тысячу всадников и пять тысяч пехотинцев, по большей части лучников. И многие из этих аравийцев, а также сирийцы, по словам автора, убивали перебежчиков-евреев, вспарывая им животы. Поводом послужил случай, когда один из сирийских воинов случайно увидел перебежчика, выбирающего из своих испражнений золото. Перед тем как покинуть город, многие проглатывали золотые монеты, которые иначе нельзя было вынести, – осажденные всех выходящих обыскивали. И тут же Иосиф Флавий, стараясь показать в лучшем свете римлян, говорит о негодовании Тита, когда тот узнал об этих зверствах.
– Ну вот видите!
– Погодите, давайте проанализируем сказанное, – неторопливо продолжил гость. – И прежде всего решим, может ли данный автор быть объективным? Сомнительно.
– Докажите.
– Пожалуйста. Во-первых, кто такой Иосиф Флавий? Еврей, принадлежавший к знатному священническому роду. Да, он стал изменником и наблюдал взятие Иерусалима в составе римской армии в качестве адъютанта и переводчика военачальника – Тита Флавия, сына императора Веспасиана. Но он наверняка разделял взгляды иудейской верхушки, которая с презрением относилась к окружающим народам, считая их осужденными на гибель Самим Богом. Уже одно это препятствовало объективному суждению о них. Во-вторых, Иосиф писал свой труд, живя в Риме при дворе римских императоров и пользуясь их покровительством, поэтому никак не мог явно осудить римлян. Всегда, говоря о зверствах, совершавшихся по отношению к евреям в ходе той войны, он старается выставить римских воинов справедливыми и гуманными и одновременно подчеркивает жестокость солдат, присланных союзниками. Впрочем, кое-где проскальзывают косвенные, очень осторожные намеки, по которым можно догадаться, что и римские солдаты не были такими уж лапочками. Так, по данному поводу он пишет, что Тит сказал арабам и сирийцам: «Сначала вы, участвуя в этой чужой для вас войне, даете свободу своим необузданным страстям, а затем делаете римлян ответственными за вашу зверскую жестокость и ненависть к евреям. Вот уже и теперь некоторые из моих воинов стали причастны вашей дурной славе». Стало быть, и римские воины принимали участие в убийствах перебежчиков.
– Что-то я запутался, – в своей иронической манере небрежно бросил реплику Шурик. – Значит, вы считаете, что Иосиф Флавий лжет и на самом деле вражды между евреями и набатеями не было? Так надо понимать?
– Я считаю, что надо избегать одностороннего подхода при оценке свидетельств древних авторов. Вражда была, это несомненно. Но в то же время было и сотрудничество. И этому есть объективные свидетельства – надписи на гробницах. Они говорят о тесном и вполне дружественном общении в повседневной жизни евреев и набатеев. Например, я сам видел набатейскую надпись на фасаде гробницы в Хегре, принадлежащей семье еврея по имени Шубайту, которая переводится так, – казахстанский археолог взял со стола лежащий перед ним планшет и, быстро найдя нужный файл, зычно прочел. – Эту гробницу построил Шубайту сын Алиу, еврей, для себя, своих детей и своей жены Амират, чтобы они были похоронены в ней по наследственному праву. И никакой посторонний человек не имеет права быть похороненным в ней... В первый день месяца Ава, в третий год царства царя Малха, царя набатеев, Абдовдат сын Вахбаллахи, скульптор, сделал». Что мы видим? Набатейский скульптор высекает гробницу для еврея и его семьи. Много свидетельств и в «архиве Бабаты»: набатеи выступали свидетелями в сделках соседей-евреев, назначались опекунами еврейских детей. Кстати, дружеским отношениям между евреями и набатеями можно найти подтверждение и в Ветхом Завете. Так, в Первой книге Маккавейской, где описывается период эллинизации Иудеи и борьба еврейского народа с язычниками, говорится: «А Иуда Маккавей и Ионафан, брат его, перешли Иордан и совершили трехдневный путь в пустыне. Их встретили набатеи и приняли мирно, и рассказали им все, случившееся с братьями их».
Лыков с любопытством слушал ученого гостя, который оказался опытным полемистом: его смелые неожиданные суждения заставляли собеседников искать контраргументы, вовлекая в дискуссию. Больше всего с академиком спорил обладавший задиристым характером Бортко.
«Пьер значительно повеселел со вчерашнего дня, когда вернувшийся из больницы Бусыгин объявил, что Дине стало лучше, и врачи уверены, что она поправится, – подумал Сергей, слушая горячившегося Бортко, и вдруг нахмурился, почувствовав безотчетную тревогу. – А что-то я сегодня не видел Эдика».
– Стас, а где Бусыгин? – тихо спросил он Воронцова, который один не принимал участия в разговоре, ссутулившись в кресле в углу.
Тот медленно поднял на него усталые глаза:
– Он с утра уехал в Амман. Надо привезти какое-то лекарство для Дины, названия я не помню. Сказал, в больнице оно на исходе, а в местных аптеках его нет.
– Ага, значит, все в порядке, – Сергей облегченно вздохнул. – А то мне как-то не по себе стало.
Профессор печально вздохнул:
– Понимаю. Я сам каждое утро просыпаюсь с тягостным ожиданием – что-то еще сегодня случится…
– Ну-ну, не надо.
– Аша! – громко возгласил Самир, заглянув в комнату.
– Ура, ужин готов! – радостно воскликнул Марков.
– Ну наконец-то, – проворчал Шурик, поднимаясь. – Уж сил нет ждать.
Во время трапезы, которая благодаря присутствию гостя сегодня проходила несколько оживленнее, чем в предыдущие дни, когда за столом все сидели в подавленном молчании, Лыков, оглядывая поредевшие ряды археологов, подводил неутешительные итоги своего визита.
«Как стремительно развивались события! Прошло десять дней с тех пор, как я здесь. И вот, Олег мертв, Дина в больнице, Аркадий в полиции, а у меня ничего нет. Совсем ничего. Если не считать той нелепой мысли, что пришла в голову три дня назад, в воскресенье», – его блуждающий взгляд машинально остановился на лице фотографа, с аппетитом уплетавшего мясо с овощами.
После ужина археологи снова потянулись в салон. Сергей собрался было присоединиться к компании, но у самой двери его окликнули. Обернувшись, он увидел входящего в дом Аскаба.
– А, это вы, Али, – дружески приветствовал он следователя. – Что у вас нового?
– У меня ничего, а у вас?
Лыков невольно рассмеялся:
– Все-таки вы телепат. Прямо удивительно, как вы всегда чувствуете…
– Значит, я прав, что-то есть? – прищурился араб. – Побеседуем?
– Да, только, думаю, надо вашего коллегу тоже пригласить.
– Уважаемого агента Интерпола? Как же, пригласим. Подождите здесь, – Али зашел в салон и спустя минуту снова появился в сопровождении российского майора.
– Пойдемте во двор, а то душно, – предложил Сергей.
Они вышли из дома и примостились под оливой, где обычно сидел Фейсал, который после предъявленного ему обвинения оставил свой боевой пост. В первую очередь Сергей передал полицейским свой разговор с Рамизом.
– Фотограф! Подумайте! Последний человек, которого я бы заподозрил! – эмоционально воздел руки к небу Али, когда историк умолк.
– Прямо как в детективе, где преступником оказывается самое неподходящее лицо, – хохотнул Шурик.
Следователь приподнялся:
– Скажем Воронцову?
– Ни в коем случае! – запротестовал Сергей. – Пока во всяком случае.
– Согласен, – поддержал его интерполовец. – Надо пожалеть старика, он и так ходит как тень отца Гамлета. Тем более что доказательств нет.
– Как нет? А Рамиз?
– Слова Рамиза не доказательство. Фотограф отопрется. Скажет, что тому показалось, мол, это был кто-то на него похожий.
– Кстати, так могло быть на самом деле, – задумчиво вставил Лыков.
– Ну а что вы тогда предлагаете? – несколько раздраженно спросил следователь, нахмурившись. – Не можем же мы сидеть сложа руки.
– Подождите, мы что-нибудь придумаем, – Шурик мечтательно уставился вдаль, запустив пальцы в свою густую шевелюру.
– Благодарю покорно, вы уже придумали игру с мальчишкой, – фыркнул, покосившись на него, Али. – Это ведь была ваша идея: разыграть на глазах у всех членов экспедиции сцену с мальчиком, который будто бы нашел в ущелье мобильник Сироткина, в расчете на то, что преступник запаникует, поскольку там зафиксированы звонки с его номера, и постарается достать его раньше полиции, тем самым выдав себя.
Интерполовец расплылся в довольной улыбке.
– А ведь неплохо задумано, согласитесь, – он гордо вскинул голову. – И исполнено с блеском. Все было разыграно как по нотам. Иса оказался блестящим актером, я даже не ожидал. Как виртуозно он исполнил свою роль! Все поверили.
– Кроме убийцы, – тихо сказал Лыков.
Улыбка полицейского погасла.
– Вы правы, – он потер лоб, задумчиво оглядывая собеседников. – Но почему? Я до сих пор не могу понять. Вероятно, он знал что-то про телефон Олега, чего мы не знаем, поэтому не испугался разоблачения.
– Вот-вот, и результат получился совсем не тот.
– Да уж, – смущенно признал агент Интерпола, но тут же снова воспрянул духом. – Впрочем, я не в накладе.
– Еще бы, вы своих птичек поймали, – усмехнулся Али.
– Не унывайте, и убийцу поймаем, – подбодрил его Шурик.
– Значит, молчок.
– Договорились.
– Али, вот еще что, – обратился Лыков к следователю. – Я могу попросить вас поговорить с Фейсалом?
– Насчет чего?
– Видите ли, Фейсал с самого моего появления в чем-то меня подозревает, заставляя нервничать, – и Сергей рассказал о странном поведении охранника: слежке и обыске в Аммане, косых взглядах и о последнем разговоре с ним.
– Так-так, обязательно выясню, в чем дело. Думаете, он что-то знает? –– деловито спросил иорданец.
– Или знает, или думает, что знает, – помедлив, ответил историк. – Во всяком случае, он сообщит нечто новое. Ведь недаром же он обыскивал мои вещи. Значит, у него есть версия.
– А пожалуй, я прямо сейчас с ним поговорю, – загорелся Али. – Где он, кстати? Я что-то его не видел сегодня.
Сергей слегка усмехнулся:
– Вероятно, у себя в комнате. После истории с кинжалом он, похоже, потерял интерес к слежке за другими.
– Ну-ну, – Аскаб простился с собеседниками и помчался к флигелю, в котором жили иорданцы.
– Что ж, посмотрим, что ему удастся выудить из нашего молчаливого охранника, – пробурчал интерполовец, переглянувшись с Лыковым.
И они направились в дом.
 
Глава 28. Вдогонку за царевичем

;;;;; ;;;;;;;
– Эй-эй, господин, – резко осадив разгоряченного иноходца, Саллай обернулся на тревожный шепот, донесшийся из густых миртовых зарослей, которые вместе с фисташковыми и земляничными деревьями, словно стены, обступали с обеих сторон вымощенную известняком узкую дорогу.
– Кто здесь? Кто меня зовет?
– Это я, – ветки ближайшего кустарника раздвинулись, и перед царским советником предстала щуплая фигура в оборванном кукуле.
Лица человека почти не было видно, лишь большие черные глаза настороженно блестели из-под надвинутого на самые брови капюшона. Выйдя на дорогу, незнакомец обнажил голову и пал ниц перед царским советником. Его тотчас обступили торопливо спешившиеся воины, сопровождающие набатейского сановника.
– Да это же Дримиле! – воскликнул подбежавший к шефу Иллута. – Вот нежданная встреча! Мы выпустили тебя в Рекеме, а ты вон куда скакнул. Чего это ты околачиваешься возле Гадары?
Недавний пленник набатеев поднял голову.
– Чтобы отомстить, – сорванным сиплым голосом ответил он, и его глаза сверкнули.
– Кому? – устало спросил Саллай. – Мне?
– Нет-нет, что вы, господин! – Дримиле резво вскочил на ноги и горячо заговорил. – Не считайте меня неблагодарным. Вы обошлись со мной по-человечески и даже отпустили на свободу, хотя я работал на ваших врагов. А вот с моими прежними хозяевами я посчитаюсь, и за плети, раны от которых до сих пор на моей спине, и за унижение...
Иллута мгновенно насторожился:
– Минуточку! Ты говорил, что твой хозяин – один из лучших агентов секретной службы Рима Марк Марций Молест. Так ты его выслеживаешь?
– Не совсем. Когда вы отпустили меня в Рекеме, я первым делом разыскал того римского лазутчика, который виновен в том, что я стал работать на римлян. Он обманом заставил меня подписать кабальную долговую расписку... Ну, я вам рассказывал тогда, на допросе.
Саллай кивнул:
– Помню. И что же ты собирался сделать с этим твоим «благодетелем»? Кстати, как его зовут?
– Сервий Фабриций Курсор. Он не так давно снова объявился в Рекеме. Я поклялся убить негодяя. Но он очень осторожен, мне никак не удавалось застать его одного. Наконец три дня назад он в сопровождении раба выехал из города и отправился по северной дороге. Я последовал за ними, надеясь улучить момент для мести. Вскоре я понял, что римский шпион едет не сам по себе, а следит за двумя всадниками в одежде набатейских ремесленников. Я тогда еще удивился, чем они могли привлечь его внимание, и лишь сегодня мне стало известно, что один из них – набатейский царевич.
– Стоп! – прервал взволнованную речь Дримиле царский советник. – Как ты узнал об этом?
– Я неотступно следил за Курсором. Сегодня рано утром он оправился в городской театр, который в это время пустует. Там между сценой и зрительным залом за статуей покровительницы города богини Тихэ вход в сводчатый каменный туннель, который проходит под рядами сидений. Курсор прямиком направился туда, я – за ним осторожненько, спрятался за каменным столбом и жду. Вижу, к нему подходит какой-то тип, весь закутанный в накидку. Но я без труда узнал своего бывшего шефа. Мне удалось подслушать их разговор.
– Значит, Молест в Гадаре! – Саллай и Иллута тревожно переглянулись.
– Да. Он здесь с заданием убить сына Раббэля, чтобы не дать ему возможности вступить  на трон.
Набатейский сановник в волнении схватил поводья:
– Проклятье! Обода в опасности, а ты болтаешь! Едем!
– Не беспокойтесь, господин, время еще есть. Они собираются устроить засаду вечером. Курсор рассказал, что ему удалось выведать: между второй и третьей стражей [1] царевич придет к гробницам, которые расположены на подходе к городу с восточной стороны. Он договорился здесь встретиться со своей девушкой, которая решилась бежать с ним. План римлян такой: пробраться на это место заранее, спрятаться в одной из пустующих пещер и захватить царевича врасплох, когда он будет в ожидании возлюбленной нетерпеливо ходить взад-вперед.
Саллай нахмурился:
– Тем не менее надо спешить. План планом, но Молест может передумать и попытаться напасть на Ободу в городе.
Дримиле затряс копной темных волос: 
– Нет-нет, это исключено. Они не посмеют убить человека среди бела дня в вольном городе.
Саллай презрительно фыркнул:
– Какой там вольный город! Чушь! Всем прекрасно известно, что поселения Декаполиса находятся под полным контролем римлян.
– Вы правы, господин, но все же формально Гадара имеет автономию: здесь чеканят свою монету, выбирают городских начальников, а население в основном эллины. Зачем римским шпионам лезть на рожон и привлекать внимание к своим темным делишкам? Громкий скандал им не к чему. К тому же там расправится с неугодным совсем не так просто. Всюду  расхаживают эллинские патрули.
Иллута подозрительно прищурился:
– Кстати, а сам-то ты почему ушел из города? Что ты забыл здесь, на дороге?
– А что мне было делать? – Дримиле развел руками. – Как защитить царевича? Одному ведь не справиться. Вот я и решил на подъезде к Гадаре подстеречь кого-нибудь из ваших – купцов или ремесленников, кто приезжает по делам, и все рассказать, а тут как раз вы...
– Сколько людей у Молеста? – деловито спросил Иллута.
– Точно не знаю, лично я видел с ним в городе двоих. Мне показалось, что это солдаты, хотя они были в гражданской одежде. Ну, и, конечно, Курсор со своим рабом, каким-то замухрышкой.
– Понятно, а...
– Ты скажи главное, – нетерпеливо перебил своего агента Саллай. – Где сейчас царевич?
– Он остановился в гостинице «У орла».
– Где это?
– В центре города, на улице торговых рядов, сразу за театром.
– Так. Быстро, едем. Ты с нами, покажешь дорогу. Иллута, устрой нашего друга.
– Слушаюсь.
Иллута кивнул одному из воинов, стоящих возле своих лошадей в ожидании распоряжений, тот быстро вскочил на коня и помог Дримиле забраться и сесть сзади. Затем маленький отряд продолжил путь. Дорога все время шла вверх. По мере того как всадники поднимались по гребню базальтового плато, на террасах которого располагалась Гадара, перед ними открывались восхитительные виды. На северо-западе среди живописных галилейских полей серебрилось необъятное Генисаретское озеро, к югу от которого виднелись круглые бока горы Фавор, сплошь покрытые вечнозеленой растительностью: низкорослыми дубами, фисташковыми деревьями, олеандровыми и миртовыми кустарниками. Достигнув городской стены, путники через южные ворота въехали в Гадару и по широкой мостовой, представляющей собой сетку базальтовых плит, похожую на панцирь черепахи, направились к западному кварталу. Вскоре перед ними предстало великолепное здание театра, слева от которого по кардо шли подряд двадцать каменных торговых лавок со сводами. Кардо вывело их на главную улицу Гадары, обрамленную с обеих сторон беломраморными коринфскими колоннами. На пересечении кардо и декумануса напротив большого нимфея находилась гостиница, о которой говорил Дримиле. Над крыльцом солидного двухэтажного дома, сложенного из базальта и выкрашенного в ярко-желтый цвет, мерно поскрипывала на ветру вывеска «У орла».
– Иллута, я иду к гостиннику, а ты расставь людей и присоединяйся ко мне, – скомандовал Саллай.
Тот поспешил выполнить распоряжение. Убедившись, что все выходы из здания перекрыты, он последовал было за шефом, но царский советник уже шел ему навстречу, с досадой качая головой.
– Что, господин мой?
– Плохо. Гостинник говорит, что юноша, похожий на описанного мной, действительно остановился здесь вчера со своим другом, но утром они ушли, а куда, он не знает.
– Как мы поступим, будем ждать здесь?
– Нет. Отправимся к гробницам.
– Да-да, – Иллута закивал. – Это самое лучшее решение.
Саллай поморщился:
– Я бы так не сказал. Не забывай, у нас всего десять человек. Но выбора нет, нам не найти царевича в огромном городе.
– Так ведь, по словам Дримиле, римлян еще меньше.
– Не будь наивен, – фыркнул царский советник. – Если он видел только двоих, это не значит, что у Молеста больше нет людей. Римляне не дураки, тем более если делом руководит сам Сервий Руф. Раз они охотятся за царевичем, думаю, отряд значительный, только тщательно спрятан где-нибудь в укромном месте.
Набатеи решили пробираться к гробницам так, чтобы не привлекать к своей кавалькаде ненужного внимания. Разбившись на группы по трое, они по разным улицам направились к восточной окраине города. Саллай в сопровождении верного Иллуты и одного из воинов выбрал маршрут через центр в смутной надежде все-таки встретить царевича. По дороге, равнодушно глядя на сложенные из базальтовых плит дома горожан, радующие глаз изысканной архитектурой и цветной отделкой, он с горечью перебирал в памяти события последних дней.
Отправившись вдогонку за Ободой на самых быстроходных иноходцах, они достигли Бостры за полтора дня вместо обычных двух с половиной, однако здесь их ждала неудача: оказалось, что царевич уже покинул столицу. Как удалось выяснить из расспросов купцов, Зиббей получил известие о смерти своего брата, жившего в Гадаре, и срочно выехал туда с дочерью. Саллай не сомневался, что Обода последовал за ними, поэтому им не оставалось ничего другого, как отправиться в римскую провинцию Сирия, к которой был приписан этот город Декаполиса. Чтобы обмануть бдительность представителей имперской администрации, все члены отряда, включая воинов, переоделись в гражданскую одежду, какую носят зажиточные сирийские горожане.
«Какую же тактику избрать? – размышлял Саллай, внимательно вглядываясь в лица встречных всадников и пешеходов. – Перехватить царевича на подходе к гробницам и немедленно покинуть город, не вступая в схватку с римлянами? Да, думаю, это было бы лучше всего. Но что если Обода не согласится и прикажет дожидаться, пока придет его девушка? Судя по его безрассудному поведению, скорее всего, так и будет. Тогда боя не миновать, а это риск, очень серьезный риск!»
Тем временем они достигли восточных ворот Гадары и, выехав за пределы города, оказались на широкой дороге, спиралью спускающейся к скальному кладбищу. Саллай приказал двум воинам остаться и контролировать ворота, чтобы, во-первых, предупредить царевича, во-вторых, при появлении Молеста и его людей подать сигнал, а сам с остальными членами отряда поспешил дальше. Вскоре за очередным поворотом впереди показались многочисленные погребальные пещеры. Некоторые были закрыты массивными каменными дверями и заперты на замки, другие, где еще никто не был похоронен, зияли черными зеницами арочных входов. Царский советник приказал людям прекратить всякие разговоры, спешиться, сойти с мостовой и двигаться дальше по обочине, чтобы не было слышно цоканья копыт, и самим ступать как можно тише.
– Неужели вы думаете, что римляне уже поджидают в одной из пещер? – с тревогой спросил Иллута.
Саллай пожал плечами и резко бросил:
– Надеюсь, что нет, однако осторожность не помешает.
– Но сейчас только-только началось время первой стражи. Скорее всего, они явятся к третьему часу [2], не раньше.
– Тем лучше.
В быстро сгущающейся темноте набатеи бесшумно приблизились к комплексу гробниц, занимавшему одну из террас на подходе к городу. Укрыв лошадей в оливковой рощице, с юга примыкающей к кладбищу, они спрятались в пустой пещере.
– Надо провести проверку, – вполголоса проговорил Саллай, обращаясь к обступившим его соратникам. – Кто пойдет?
– Я, – донеслось из полумрака, и вперед выступил Дримиле.
– Не боишься?
– Нет. Даже если наткнусь на римскую засаду, мне ничего не грозит. Молест думает, что я все еще служу ему, – губы бывшего римского лазутчика скривились в насмешливой ухмылке.
– Что ж, добро. Но если они здесь, все же постарайся остаться незамеченным, – проводив взглядом Дримиле, который, крадучись, направился к соседней пещере, Саллай приказал. – Всем приготовиться к бою.
Воины достали спрятанные под плащами мечи и застыли в ожидании. Через некоторое время снаружи послышался легкий шорох. Набатеи насторожились, но трехкратный негромкий свист дал понять, что это вернулся их агент. Через несколько мгновений в проеме показалась сутулая фигура Дримиле.
– Все в порядке, господин, – выдохнул он, не успев как следует перевести дух. – Римляне еще не появились, пещеры пусты.
– А ты все проверил? – подозрительно спросил Иллута.
Тот кивнул:
– Все, что не заперты.
– Тогда вот что... – Саллай на мгновенье замолчал, задумавшись, затем продолжил. – Мы встретим римлян на подходе к гробницам.
Иллута беспокойно вскинул голову:
– Разумно ли это, господин мой? Они могут пойти не по дороге, а в обход, и мы разминемся.
– Исключено. Учитывая прямолинейное мышление римлян, можно быть уверенным, что отряд направится по мостовой. Им и в голову не придет пробираться тайными тропами. Они же считают себя владыками мира, – Саллай горько усмехнулся.
Заняв удобную позицию в ложбине на последнем повороте дороги к кладбищу, набатеи затаились и стали поджидать врага. Время тянулось томительно медленно. Стояла непроглядная тьма. Чем ближе к ночи, тем вокруг становилось все холоднее и тише. Наконец редкие голоса птиц смолкли окончательно, и окрестности погрузились в полное безмолвие.
– Однако здесь не жарко, – вдыхая свежий горный воздух, прошептал один из воинов, зябко поеживаясь.
– А что ты хочешь? Мы же на горе, – ответил ему другой. – На такой высоте по ночам всегда холодно, тем более зимой.
– Тш-ш, – сердито цыкнул на них Иллута, и разговор оборвался.
Вдруг тишину разорвал стремительно приближающийся цокот копыт, затем донесся трехкратный свист. Ожидавшие встрепенулись.
– Условный сигнал, – пробормотал Саллай. – Кто это?
Он приподнялся, пытаясь разглядеть всадника в черном как смоль воздухе.
– Это Шабайу, – сказал более зоркий Иллута.
– Да, теперь вижу, – кивнул друг царя. – К нам спешит один из наших наблюдателей, оставленных у ворот. Подай ему знак.
Иллута издал ответный свист и, осторожно выбравшись из ложбины, вышел навстречу вестнику.
Представ перед Саллаем, Шабайу взволнованно доложил:
– Римляне вышли из ворот и направились вниз по дороге. Я их опередил, срезав путь, но они скоро будут здесь.
– Понятно. А почему ты говоришь – идут? Разве они не верхом?
– Нет, пешие.
– Сколько человек?
– Четырнадцать.
– Конечно, в гражданском платье?
– Только трое – невысокий римлянин с горделивой осанкой, похоже знатного рода, плотного телосложения человек в одежде ремесленника и какой-то тощий субъект, скорее всего, раб в обносках. Остальные – солдаты, обмундированы, как полагается пехотинцам в римской армии.
– Вооружение?
– У воинов мечи и копья, знатный римлянин с мечом, двое гражданских, насколько мне удалось разглядеть, без оружия. Впрочем, у них под плащами могут быть спрятаны кинжалы.
Выслушав Шабайу, царский советник рассредоточил людей по обеим сторонам дороги:
– Начинаем атаку по моей команде.
Набатеи затаились, напряженно вглядываясь в изгиб дороги. К этому времени диск почти полной луны наконец прорвал облачный барьер, и темнота несколько рассеялась. Вскоре издалека, все более усиливаясь, послышались мерные звуки солдатской поступи. Римские пехотинцы маршировали, не таясь, четко отбивая ритм, железные гвозди, которыми были подбиты подошвы их кожаных калиг, звонко постукивали о камни мостовой. Когда отряд показался из-за поворота, в ярком свете факелов в руках впереди идущих солдат стали отчетливо видны самые мелкие детали их экипировки: у каждого поверх шерстяной туники и кожаного панциря накинута длинная пенула, на голенях повязки для зашиты от холода, в правой руке пилум, на левом боку меч в ножнах. Воины двигались походным порядком, поэтому щиты они несли зачехленными, на груди покачивались подвешенные на кожаных ремешках шлемы.
– Именем Душары! Батрай! [3]  – громко воскликнул Саллай, и набатеи дружно бросились на пришельцев.
Не ожидавшие нападения пехотинцы смешали строй, но зычная команда десятника быстро привела их в чувство. Внезапность атаки дала набатеям первоначальное преимущество. Трое неприятельских солдат были убиты сразу, однако остальные, оправившись от неожиданности, заняли круговую оборону, прикрывая невысокого римлянина с властным лицом в белой тунике тончайшей выделки и темно-золотистом плаще. Именно к нему яростно пробивался Саллай, который сразу понял, что это и есть Марк Марций Молест, агент Руфа, которому поручено покушение на царевича. В призрачном свете луны ожесточенный бой казался чем-то нереальным. Противники дрались молча, слышался лишь звон мечей, натужное дыхание бойцов да замирающий хрип раненых. Наконец Саллай, метким ударом поразив отчаянно сопротивлявшегося пехотинца, оказался лицом к лицу с Молестом. Римлянин, напряженно сжав губы, занес над ним гладиус – короткий меч с параллельными кромками и заостренным концом. Они скрестили клинки, и их глаза встретились. Взгляд секретного агента выражал презрение и досаду, а во взоре Саллая римлянин увидел такой неистовый заряд ненависти и жажды мести, что его рука на мгновение дрогнула. Это был роковой миг: набатейский меч обрушился на непокрытую голову римлянина, и Марк Марций Молест, вскрикнув, замертво рухнул на землю. Увидев, что защищать больше некого, оставшиеся в живых римские солдаты обратились в бегство.
Разгоряченные схваткой набатеи бросились было в погоню, но Саллай остановил их:
– Не надо. Пусть удирают, они нам больше не опасны.
– Но они могут позвать подмогу, – возразил шефу Иллута, поднимая один из брошенных римлянами факелов и тревожно провожая взглядом исчезающих во тьме пехотинцев.
– Нет. Агент Руфа убит, а воины наверняка не знали цели этой вылазки. Так что теперь для нас главное – дождаться царевича.
– Я здесь, – раздался рядом хорошо знакомый голос, и в круге света появился Обода с обнаженным мечем.
Прерывисто дыша, он вложил оружие в ножны и крепко обнял Саллая:
– Мой дорогой друг, ты приехал защитить меня!
– Да вы ранены, господин мой! – воскликнул Иллута.
Он поднес факел поближе, осветив царевича: дорожный плащ на его левом плече сбился и под ним виднелся потемневший от крови короткий рукав туники.
– Ерунда. Вон тот парень задел меня скользящим ударом, но это был его последний выпад, – Обода кивнул в сторону, где ничком лежал убитый солдат.
– Когда же ты успел вступить в схватку? – хмурясь, спросил Саллай, пока царевичу перевязывали рану. – И как ты нас узнал в темноте?
– Хайду перехватил меня на выходе из города и все рассказал. Мы с ним сразу поспешили сюда, а у ворот я оставил Фарвана, чтобы дождался Зейнаб. Он приведет ее.
Саллай бросил быстрый взгляд на царевича, коротко вздохнул и обернулся к Иллуте, который доложил ему об итогах боя:
– Потери римлян, не считая Молеста, которого вы убили, – пятеро солдат и один гражданский. У нас трое ранены, но, слава богам не опасно, Айтибел сделал им перевязку. К сожалению, Амру и Мукайму погибли.
– Они умерли как истинные сыны народа, отдав жизнь за своего вождя! – проникновенно сказал Саллай.
Набатеи, обступив тела убитых воинов, почтительно склонили головы, отдавая дань уважения погибшим товарищам.
– Да упокоит их бог Хубалу в своих небесных селениях, – торжественно произнес Обода сакральное заклятие.
Воцарилось долгое скорбное молчание, нарушаемое лишь тихим шелестом колеблемых ветром листьев оливковых деревьев, да отдаленным смутным шумом ночного города. Наконец царевич поднял голову и, подойдя к Саллаю, положил руку ему на плечо. Он собирался что-то сказать, но первым тишину прервал Дримиле.
– А я все-таки отомстил! – ликующим тоном воскликнул он н презрительно пнул обутой в дешевую сандалию ногой труп человека плотного сложения в одежде ремесленника. – Этот негодяй больше никому не сможет причинить зло!   
– Так это и есть тот самый лазутчик? – прищурился Саллай. – Как его? Курсор?
Иллута перевернул тело убитого и осветил его лицо.
– Да, это он, – подтвердил он.
В этот момент в темноте послышались звуки конского аллюра. Иллута, поняв выше факел, развернулся, стараясь разглядеть приближающихся всадников:
– Кто там? Что за люди?..  – начал было он угрожающим тоном, но его прервал царевич.
– Зейнаб! Ты здесь, любимая, наконец-то! – он выскочил на мостовую и устремился навстречу закутанной в покрывало девушке на гнедой кобылице.
Ее спутник, худощавый юноша, торопливо спешился и склонился перед царевичем.
 – Ваше приказание исполнено, господин мой, – доложил он, а Зейнаб, грациозно спрыгнувшая с лошади, испуганно вскрикнула, увидев льняную повязку на плече царевича.
– Обода, ты ранен?!
– Пустяки, все в порядке, – царевич взял ее руки в свои и улыбнулся. – Как я рад тебя видеть, я так волновался.
 К Саллаю, который с глубоким неодобрением наблюдал за этой сценой, тихонько подошел Иллута и деликатно кашлянул, привлекая внимание  шефа:
– Господин мой...
– Ну?
– Надо побыстрее убраться отсюда, – Иллута выразительно покосился на трупы римских солдат. – Если наскочит эллинский патруль, нам несдобровать. Кто поверит, что римляне намеревались убить царевича и мы были вынуждены защищаться?
 – Ты прав, – царский советник на мгновение задумался. – Вот что. Мы сейчас вернемся к городу и, обойдя вдоль стены, доберемся до западных ворот. Там укроемся где-нибудь и дождемся утра.
– Зачем же возвращаться? – возразил Иллута. – Мне кажется, надо наоборот как можно быстрее уйти подальше от города.
– Ночью слишком опасно спускаться по горной дороге, можно свалиться в пропасть. А если останемся до утра и отправимся отсюда, нас легко настигнут патрульные. Если же мы спустимся вниз с другого конца города, нас никто не свяжет с этой стычкой.
– Понял, – закивал Иллута. – Только вот где мы там спрячемся? Места незнакомые, а ночью разве найдешь укрытие?
– Я укажу, – неожиданно вмешался Дримиле, внимательно слушавший разговор. – Получив вольную, я некоторое время жил в Гадаре, служил одному местному купцу, поэтому неплохо знаю город и окрестности.
Не мешкая, набатеи отправились в путь. Тела убитых воинов положили на лошадей, сами пошли пешком, ведя коней в поводу. Дримиле сдержал слово. Вскоре они уже сидели в довольно просторной пещере, греясь у костра и слушая рассказы своего проводника, который оказался большим знатоком истории этих мест.
– Вниз по склону чуть дальше трех миль в сторону Генисаретского озера, – указав рукой куда-то к северу, увлеченно говорил Дримиле, – бьют семь горячих источников с опьяняющей водой. Гадаринцы построили там отличные купальни. Отделаны они роскошно: вход украшен арками, просторные залы и бассейны, всюду скульптуры, фонтаны. Вода эта очень полезна, излечивает даже тяжелые болезни. Сюда из самого Рима приезжают лечиться, многие из знатных семейств, я как-то видел даже одного сенатора.
– Ишь ты, – насмешливо фыркнул Иллута. – Римский вельможа снизошел до общей купальни, да еще в захудалой провинции.
– Что ж, римские сенаторы тоже люди, хотят пожить подольше, – в тон ему ответил Фарван.
– А если пройти дальше еще пару миль, можно увидеть пещеру, с которой связана одна необычная история, – поблескивая черными глазами, продолжал Дримиле. – Лет семьдесят назад в ней жили двое людей, одержимых демонами. Они были страшно свирепы и постоянно кидались камнями со скал, так что никто не ходил тем путем, даже пастухам приходилось пробираться в обход. И вот однажды с того берега Гинесаретского озера прибыли несколько галилеян, среди которых был человек по имени Иисус. Он изгнал демонов из этих несчастных. Люди выздоровели, а демоны вселились в стадо свиней, после чего те вдруг помчались к озеру, бросились в воду и утонули на глазах у пастухов. Местные жители, узнав об этом, попросили Иисуса уйти от них. Но всех так потрясло это происшествие, что эта история с тех пор передается из поколения в поколение, и гадаринцы непременно рассказывают о ней каждому приезжему.
– Рассказывать-то рассказывают, только вот сомнительно, что они поняли смысл этого события, – задумчиво проговорил Обода, длинным прутом пошевеливая угли костра. – Иначе они не признавались бы с такой легкостью, что их предки отвергли великого чудотворца ради свиного мяса.
;;;;;

Примечания к главе 28
1. Римляне делили вечернее и ночное время на четыре стражи (примерное соотношение с нашим временем: 1-я стража – 18-21 ч, 2-я – от 21 ч до полуночи, 3-я – от полуночи до 3 ч утра, 4-я – 3-6 ч).
2. Набатеи  делили сутки на 12 часов дня и 12 – ночи (примерное соотношение с нашим временем: первый час – 6 ч утра, третий час – 8 ч, шестой час – 11 ч, девятый час – 14 ч, двенадцатый час – 17 ч; первый час – 18 ч, третий час – 20 ч, шестой час – 22 ч, девятый час – 2 часа ночи,  двенадцатый час – 5 ч утра).
 3. Батрай (арамейск.) – За мной!

Глава 29. Снова убийство

–  Три евангелиста рассказывают об исцелении Господом Иисусом Христом бесноватого человека в окрестностях Гадары. Правда, у Матфея эта местность именуется земля Гергесинская, и он говорит о двух бесноватых, в то время как Марк и Лука повествуют об одном. Но и у них речь идет, безусловно, о том же самом событии, которое некогда произошло на восточном берегу Генисаретского озера. 
– А чем тогда объясняются разночтения? – заинтересовался Пьер.
– Но ведь это не вымысел, где все можно согласовать до миллиметра по воле автора, а реальные события, о которых вспоминают очевидцы, причем по прошествии нескольких лет, – пояснил священник. – Как минимум восьми, если принять версию, что Евангелие по Матфею было написано на арамейском языке в сорок первом году, как считает историк Евсевий. А его перевод на греческий датируется шестьдесят четвертым – шестьдесят девятым годом. Примерно тогда же, около семидесятого года, закончил свое Евангелие апостол Марк, то есть прошло больше тридцати лет с момента описываемых событий. В подобной ситуации какие-то несовпадения неизбежны. Свидетельства нескольких очевидцев об одном и том же событии всегда немного различаются. Евангелия боговдохновенны, но ведь они написаны людьми, а Святой Дух не подавляет индивидуальность человека, не стесняет ум и характер каждого из писавших. Возможно, один из апостолов точнее помнил случившееся, а на других особо сильное впечатление произвел более свирепый из бесноватых, поэтому о втором они позабыли или не сочли нужным упомянуть. Надо еще учитывать, что Марк и Лука не входили в число двенадцати ближайших учеников Господа и присутствовали лично не при всех событиях. Марк свое Евангелие писал в Риме со слов апостола Петра, учеником которого он был, а Луке согласно церковному преданию рассказывала о земной жизни Христа Сама Богородица. Различие в наименовании тоже вполне объяснимо: расположение Гергесы историкам неизвестно, но можно предположить, что она находилась недалеко от Гадары. Так что и здесь ошибки нет, ведь все произошло не в самом городе, а в окрестностях.
– Кстати, я припоминаю, в археологическом музее Умм-Кайса – бывшей Гадары –видел каменные двери от пещеры, где жили эти бесноватые, – вставил Шурик.
– Ну, не факт, что это именно те самые двери, – тут же усомнилась Лидия, бросив на него задиристый взгляд.
– Не факт, – равнодушно пожал плечами тот. – Хотя двери действительно очень древние, еще на каменных шарнирах.
– А что вы хотели сказать в связи с этой историей? – вернул Сергей священника к теме разговора. – Иисус Христос изгнал легион бесов...
– Да, не позавидуешь этим несчастным, – усмехаясь, перебил историка Бортко. – В армии Древнего Рима легион состоял из пяти тысяч воинов.
– В разные периоды это число колебалось, – уточнил Лыков. – Но в общем, вы правы. Так вот чего я никогда не понимал: зачем бесам понадобилось вселяться в свиней? Что им за радость-то?
– А-а, здесь чисто бесовская хитрость, – отец Иоанн поднялся и, продолжая говорить, медленно прошелся по комнате. – Бесы, понимая, что их выгонят из людей, просят Христа послать их в свиней, которые паслись на склоне горы неподалеку. Но, когда Господь им разрешил, они тут же погубили стадо: сказано, бесы вошли в свиней и все стадо бросилось с кручи в озеро и утонуло. Спрашивается, зачем бесы это сделали? Вроде бы противоречие, ведь они сами только что просили разрешения вселиться в свиней! А дело вот в чем. Иудейский закон запрещал евреям есть свинину, и тот факт, что гадаринцы разводили свиней, означает, что здесь жили по-язычески, то есть под властью демонов. И бесы надеялись, что гибель двух тысяч свиней, а это серьезный материальный ущерб, заставит людей отвергнуть Христа и Его учение, соответственно, они останутся в их власти и им не придется покидать эти места. Так и случилось, к сожалению. Гадаринцам стало жаль погибшего добра, и они попросили Христа уйти от них.
– Но почему Он безропотно подчинился?
– Господь, сотворивший человека свободным, уважает его свободу.
– Все это случилось так давно, – пожала плечами Лидия. – Для нас та старинная история ничего не значит. У нас ведь нет запрета на свинину, а душевнобольные не бегают по горам.
– Ошибаетесь, это история всегда актуальна, – живо возразил священник. – Выбор, который должны были сделать жители Гадары, рано или поздно предлагается каждому человеку в его земной жизни. Внешние обстоятельства, конечно, различны, но суть всегда одна: или человек начинает жить по заповедям Христа, отказавшись ради этого от чего-то дорогого для него, или просит Господа уйти, предпочитая остаться со своими «свиньями», то есть с греховными привычками. И увы, большинство поступает как гадаринцы, не желая менять образ жизни.
– А вы знаете, перед самым отъездом сюда я по радио слушал православную передачу, и кто-то, не помню кто, сравнил исцеление гадаринского бесноватого с падением советского режима в России, – задумчиво проговорил Лыков.
– Что ж, не вижу противоречия, – уверенно ответил отец Иоанн. – Этот выбор делают как отдельные люди, так и народы. В советское время Россия была одержима легионом бесов, но, когда Господь изгнал демонов атеизма и появилась возможность открыто исповедовать православную веру, стали открываться храмы, издаваться духовные книги, разве не встал перед народом тот же выбор: принять Христа и Его заповеди или продолжить привычную жизнь, с блудом, убийством детей в утробе, пьянством и еще одним смертным грехом, в котором русские повинны больше, чем какой-либо другой народ, – матом?
– Разве мат такой уж страшный грех?
– Конечно. Матерные слова – это не абстракции, это реальные имена демонов, то есть матерящийся, хоть он и не сознает этого, призывает к себе, к своим близким бесов. Представляете, что ждет человека, который обращается к злым духам?
– Какие ужасные вещи вы говорите, батюшка, – поежилась Лидия.
– Кстати, с момента исчезновения СССР прошло больше двадцати лет, – священник внимательно оглядел притихших слушателей. – И можно уже спросить: так что же выбрал ваш народ?
Русские растерянно переглянулись, не зная, что ответить. От позора их спас следователь. Али просто ворвался в салон, где собрались четверо имевшихся в наличии членов экспедиции, Лыков и священник. Хотя было уже около десяти часов утра, археологи еще не приступали к работе, так как ранним телефонным звонком Воронцов был приглашен в администрацию города для разговора с представителем Департамента по охране древностей Иордании, специально прибывшем для этого из столицы. Стас велел всем оставаться на базе до его возвращения, поэтому, собравшись в салоне, они разговаривали на посторонние темы, изо всех сил стараясь скрыть, какие тягостные думы гложут их в связи с этим неожиданным визитом. На самом деле перед мысленным взором участников экспедиции маячили неприятные сцены приостановки разрешения на производство раскопок, консервации работ и досрочного возвращения домой.
Лыков тоже ощущал беспокойство, но по другому поводу. Он не мог понять, почему до сих пор отсутствовал Бусыгин. По словам Стаса, он отпросился на один день, но вчера вечером не вернулся.
– Вероятно, решил остаться в Аммане, чтобы не ехать на ночь глядя, – предположил Марков, когда историк поделился с ним своим сомнением.
Сергей нахмурился:
– Но почему Эдик не позвонил? Ведь он же знает, как у всех натянуты нервы, а профессор вообще того гляди с ног свалится. Это странно. Ты не находишь? Уж не случилось ли с ним чего?
– Но-но, перестань, – сердито глянул на него Игорь. – Еще накаркаешь!
Но смутная тревога не покидала Лыкова, и, едва увидев иорданского следователя, он почувствовал, что уже знает, о чем тот сообщит.
Али выглядел крайне взволнованным.
– Вашего доктора сбила машина, – едва успев войти в комнату, выпалил он, обводя собравшихся в салоне беспокойным взглядом.
– Не может быть!
– Это чудовищно!
– Где сейчас Эдик? – Горская судорожно сжала руки, испуганно глядя на следователя. – В больнице?
Иорданец замялся. Опустив глаза, он извлек из кармана платок и начал медленно вытирать лицо.
– Он жив? – тихо спросил Лыков.
– Нет, – отчеканил араб.
– Да что же это такое?! – почти застонал Бортко, вцепившись руками в свою шевелюру.
– Что это такое? – вдруг выкрикнула Лидия каким-то тонким писклявым голосом, не похожим на ее обычное звучное контральто. – Я скажу вам, что это такое. Это смерть! Кто-то поставил целью убить нас во что бы то ни стало! И мы все здесь умрем один за другим! Все! – ее зрачки расширились, она рухнула на диван и с диким хохотом забилась в конвульсиях.
– Лида, Лидуша, дорогая! – Пьер и Игорь кинулись к ней. – Успокойся! Что с тобой?
– Это истерика, – холодно сказал интерполовец.
Он налил в стакан воды и, решительно отодвинув в сторону коллег, растерянно склонившихся над мечущейся Лидией, плеснул ей в лицо. Ее неестественный смех оборвался. Вскрикнув от неожиданности, она замолчала и застыла, глядя прямо перед собой невидящими глазами.
– Ей бы валерьянки, – отрывисто бросил Шурик, оборачиваясь.
– Сейчас, сейчас, – Пьер метнулся в столовую, где висела аптечка.
Пока археологи хлопотали возле затихшей Лидии, Сергей подошел к следователю:
– Когда это произошло?
– Вскрытия еще не было. По первой прикидке медэксперт определил время смерти между девятью вечера и полуночью.
– Но тогда почему же только сегодня...
– Улица, ведущая к вашему дому, и днем не слишком оживленная, а в темное время суток вообще пустынна. Тело обнаружили только утром.
– Значит, он был сбит недалеко от дома?
– Да, труп лежал у самого поворота в небольшой тупик, так что, проходя по улице вечером, его практически невозможно было заметить.
– Наводит на размышления.
К ним подошли Игорь, Шурик и Пьер, вернувшиеся в салон после того, как перенесли Лидию в ее комнату.
– Ну как она? – спросил Али. – Медицинская помощь нужна?
– Думаю, нет. Она пришла в себя, отец Иоанн остался с ней, – ответил Шурик.
– Хорошо, тогда к делу. Я попрошу вас ответить на несколько вопросов. Прежде всего, откуда доктор возвращался?
– Он ездил в Амман.
– Зачем?
– За лекарством для Дины, которого нет в местных аптеках.
– Во сколько он уехал?
– Он вчера ушел из дома около восьми утра, сразу после завтрака, – припомнил Марков.
Али удивленно поднял брови:
– Вот как. Наш медэксперт сказал, что он умер не раньше девяти вечера. Возникает вопрос: почему он вернулся так поздно? Неужели, чтобы купить лекарство, нужен целый день?
Игорь стал прикидывать:
– Четыре часа туда, четыре обратно плюс там часа три, чтобы найти лекарство, возможно, оно не везде продается, еще надо перекусить...
– На рейсовом автобусе до столицы два с половиной часа. Вчера первый автобус ушел в девять, так что у него была масса времени.
– А почему вы думаете, что он уехал на рейсовом автобусе? – спросил Сергей.
– В кармане нашли билет до Аммана.
– И обратно?
– Нет. Из столицы автобусы до Петры отправляются лишь в первой половине дня, так что он мог вернуться только на машине.
– Такси?
– Не обязательно. Можно договориться с любым водителем в Аммане, у нас это обычная практика. Все же странно, что он так припозднился, – вернулся следователь к интересующей его теме. – Коллеги в Аммане сейчас пытаются установить его передвижения. Может быть, вы что-нибудь подскажете? – он пытливо взглянул на собеседников. – У Бусыгина не было знакомых в столице, кого он мог бы навестить? Он никому не говорил о своих планах?
Археологи переглянулись:
– Да вроде нет, – неуверенно ответил за всех Марков.
– Постойте-постойте, – Пьер наморщил лоб. – Эдик человек замкнутый и ничего такого не говорил, но... Да, вспомнил! Позавчера вечером он звонил кому-то.
– Когда?
– Очень поздно, все уже легли спать. А у меня бессонница последнее время... В общем, вышел покурить на крыльцо, возвращаюсь, смотрю, дверь салона чуть приоткрыта и оттуда полоска света пробивается. Я удивился, заглянул и увидел Эдика, разговаривающего по телефону.
– Кому он звонил, не знаете?
– Нет, – Бортко с сожалением покачал головой. – Я только услышал конец одной фразы: «непременно, это очень важно».
– А как доктор отреагировал на ваше появление? – спросил Сергей.
– Никак. Он меня не видел, стоял спиной к двери.
– Вы не окликнули его?
– Нет. Зачем? Я пошел к себе.
– Понятно. Что ж, благодарю, это пока все. Я сейчас на место происшествия, там работает моя бригада, – Али выразительно посмотрел на Лыкова, потом перевел взгляд на своего коллегу.
Те понимающе кивнули. Через несколько минут они уже стояли на обочине дороги возле поворота в небольшой тупик – узкую улочку, состоящую всего из пяти домов. Пока следователь разговаривал со своими людьми, Сергей и Шурик внимательно осматривали все вокруг. Вдоль улицы, на которой стоял дом, где жили археологи, были высажены кустарники, похожие на акацию, а у самого входа в тупик обосновался невысокий  разлапистый фикус, своими крупными широкими листьями закрывая полтротуара. 
– Идеальное укрытие, если нужно кого-то подкараулить, – заметил Лыков.
– Безусловно, – согласился интерполовец.
К ним подошел Али:
– В общем, картина ясная. На асфальте ничего нет, но на обочине, там где левое заднее колесо касалось грунта, остался отпечаток протектора. Судя по глубине следа, машина стояла довольно долго. А раны на теле погибшего типичны как раз для случаев наезда легкового автомобиля: бампером на уровне голеней наносится первый удар, в результате которого человек падает и ударяется о капот, отсюда повреждения грудной клетки и головы.
– Значит, его поджидали... – в раздумье произнес историк. – Я так и предполагал.
– Что известно о машине: марка, цвет? – спросил Шурик. – Если легковушка стояла здесь час или больше, кто-то должен был ее заметить.
– Мои ребята сейчас занимаются опросом жителей близлежащих домов. Пока всплыло только одно ценное свидетельство. В доме напротив восьмилетняя девочка больна ангиной, поэтому на улицу ее не пускают. Так вот она, скучая, все посматривала в окно и говорит, что здесь весь вечер стоял автомобиль желтого цвета. Конечно, это может быть совпадением.
– Ну, это маловероятно, – проворчал интерполовец.
– Но у нас такси желтого цвета. Возможно, машина просто ждала клиента, сделавшего заказ заранее. В любом случае нужно дождаться результатов экспертизы. Медик говорит: удар был очень сильный, на одежде погибшего могли остаться частицы лакокрасочного покрытия. Тогда мы будем знать точно.
– Я бы на вашем месте все же не стал тянуть с проверкой автомобилей. От сильного удара на бампере или на капоте обязательно образовались вмятины, – прищурился Шурик. – Если упустить время, преступник от них избавится, отремонтировать недолго. Впрочем, как знаете, – он пожал плечами.
– Номер девочка, конечно, не запомнила?.. – полувопросительно произнес Сергей.
– Нет, она только сказала, что первая цифра была круглой. Честно говоря, я не особенно рассчитываю на номер. Если это преднамеренное убийство, его наверняка заменили.
Историк покачал головой:
– Для этого нужно обладать связями, иметь время.
Аскаб остро взглянул на него:
– Так вы считаете, это было все-таки ДТП? Ограбление исключается, документы и кошелек с приличной суммой денег на месте.
– Нет-нет, то, что это преднамеренное убийство, – бесспорно. Но, мне кажется, оно было подготовлено в спешке. Возможно, Эдик что-то узнал о преступнике и стал для него опасен. Я не исключаю, что это связано с телефонным звонком. Вы ведь займетесь им?
– Уже. Мы установили, что Бусыгин звонил профессору медицины Зейдану Сарафи. Коллеги в Аммане сейчас пытаются получить у него свидетельские показания. К сожалению, тут возникли сложности. Профессор вчера вечером вылетел в Париж на международный конгресс. Попробуем поймать его по телефону. Но не думаю, что здесь что-то всплывает, – Али с сомнением покосился на Лыкова. – Какие-нибудь профессиональные дела. Скорее всего, он хотел посоветоваться насчет вашей художницы.
– Похоже, – кивнул Шурик. – У меня больше надежды на версию с такси, если это действительно было такси. Машины таксопарка легко проверить, там более что есть зацепка – кругообразная первая цифра.
– Не так уж легко, – возразил следователь. – Из Вади-Муса на такси и в столицу ездят, и в Акабу, так что круг поисков довольно широк.
– Не думаю, что надо искать так далеко, – парировал интерполовец. – Вряд ли преступник профессиональный таксист. Где стоят свободные машины?
– В парке. Считаете, угон? Исключено, территория ограждена и круглосуточно охраняется.
– Но все же надо попробовать.
– Непременно. Не думайте, что я отвергаю вашу идею, напротив, я очень благодарен за совет. Сейчас же еду в управление, чтобы этим заняться, – иорданец обернулся к историку. – Сергей, а вы что скажете?
Тот, вздрогнув, очнулся от задумчивости:
– У меня к вам просьба: я хотел бы узнать специализацию врача, с которым разговаривал Бусыгин.
Али удивленно вскинул брови:
– Не понимаю, что это даст. Впрочем, я сообщу.
Простившись с русскими, следователь сел в полицейскую машину и уехал, а Лыков и майор медленно побрели назад. Когда они уже подходили к дому, ворота распахнулись, и им навстречу вышел Воронцов, за которым следовали Марков, Бортко и Рамиз. Стас сказал, что можно отправляться на раскоп. Как выяснилось при встрече с сотрудником Департамента по охране древностей, страхи археологов оказались напрасными. Официальный представитель иорданского госоргана приезжал лишь затем, чтобы выразить сочувствие, узнать, собираются ли русские продолжить работу после происшедшей трагедии, и предложить помощь.
– А где Лида? – беспокойно спросил Шурик.
Руководитель экспедиции вздохнул:
– Я посоветовал ей сегодня отдохнуть. Ребята рассказали мне о ее нервном срыве. Она с отцом Иоанном.
– Я, пожалуй, тоже сегодня останусь, – пробормотал Лыков, – как-то неважно себя чувствую.
– Что ж, составьте им компанию, они в салоне.
Историк кивнул, однако, войдя в дом, он даже не заглянул в салон, а сразу направился к себе. Уже собираясь шагнуть в свою комнату, он машинально скользнул взглядом по соседней двери и вдруг даже вздрогнул от неожиданно пришедшей в голову мысли. Быстро обернувшись и убедившись, что в коридоре никого нет, он осторожно потянул ручку и переступил порог единственной незанятой комнаты.

Глава 30. Гибель друга

;;;;; ;;;;;;;
Уставшие от многочасовой скачки лошади постепенно сбавляли темп. Зейнаб, грациозно покачивающаяся на тонконогой гнедой кобылице, слегка ослабила повод, и, поправив сбившуюся от ветра накидку, робко взглянула на любимого. На лице царевича, который как влитой сидел на поджаром иноходце вороной масти, застыло горькое выражение. Сурово сжав губы, он пристально смотрел прямо перед собой, не обращая внимания на окружающее. Тихонько вздохнув, девушка оглянулась. Их маленькую кавалькаду, состоящую кроме нее и царевича из восьми солдат, замыкал Иллута на массивном рыжем жеребце с пышной гривой и коротковатыми ногами. Он то и дело, словно никак не мог поверить в случившееся, оборачиваясь через плечо, беспокойно поглядывал на управляемую Фарваном закрытую повозку, в которой находились тела погибших. Движение всадников все больше замедлялось. Они приближались к Бостре, и дорога пошла на подъем. Справа от широкой дороги тянулись обрывистые берега реки Ярмук, а впереди на горизонте в легкой предрассветной дымке, словно сказочное виденье, темнела, постепенно вырастая, каменная стена, окружающая столицу Набатейского царства, которая размещалась посредине обширной равнины между двумя притоками Ярмука. Утро неотвратимо вступало в свои права, и вскоре в лучах восходящего солнца, окрасившего небо в ярко-розовые тона, перед глазами путников во всем великолепии предстал чеканный профиль престольного града. Над узорчатыми гребнями городской стены виднелись базальтовые портики особняков знати, а над ними гордо возносила богато декорированные капители колоннада, обрамляющая галереи царского дворца. Но царевича, взор которого был устремлен прямо на высящуюся вдали Бостру, не трогала монументальная красота новой столицы, перед его мысленным взором неотступно стояла иная картина, навеки врезавшаяся в его память, – страшный рассвет вчерашнего дня.

;
Обода проснулся с первыми лучами солнца. Выйдя из пещеры, в которой набатеи нашли приют на ночь, он с улыбкой окинул взглядом окрестности. Небо полыхало всеми оттенками багрянца, лишь в центре нежно светилась тонкая золотая полоска. Горный массив, на вершине которого находилась Гадара, был сплошь усыпан желтыми хризантемами. Внизу серебрились струи реки Иеромакс, а дальше простирались зеленые холмы, за которыми, как на ладони, был виден закругленный ромб Генисаретского озера в обрамлении пушистых пальм. Над водой, по которой восходящее солнце проложило блестящую дорожку, кружили чайки. За озером в легкой дымке возвышалась круглая аккуратная вершина горы Фавор. Царевич полной грудью вдохнул свежий горный воздух. Вдруг он услышал позади легкий шорох и, обернувшись, увидел рядом с собой невысокого тощего человека в темном заношенном кукуле с накинутым на голову остроконечным башлыком, из-под которого угольками сверкали маленькие глазки.
– Кто вы такой и что вам нужно?.. – начал было удивленный царевич, но в этот момент незнакомец, молниеносно выхватив из-за пазухи длинный кривой нож, молча бросился на него.
Вскрикнув от неожиданности, Обода упал, и они начали ожесточенно бороться. Внезапно царевич почувствовал, что нападавший ослабил хватку, и краем глаза заметил метнувшийся рядом плащ Саллая. Выхватив кинжал, он начал приподниматься и увидел, как его верный друг занес клинок над незнакомцем, а тот, извернувшись, как кошка, ударил его ножом в грудь. С коротким криком Саллай покачнулся, но, падая, успел обрушить меч на голову убийцы. В это время их окружили выскочившие на шум воины. Ободе помогли встать, и он склонился над лежащим на руках у Иллуты окровавленным Саллаем.
– Друг мой, ты спас мне жизнь! – царевич сжал в ладонях беспомощно повисшую руку Саллая и беспокойно оглянулся. – Где Айтибел? Скорее!
– Я здесь, здесь, господин мой, – задыхаясь, откликнулся войсковой целитель, торопливо бегущий из пещеры с круглой коробкой, в которой хранились медицинские инструменты и бинты.
За ним спешила Зейнаб, несущая мехи с вином. Рану царского советника промыли вином, и Айтибел с помощью Зейнаб сделал перевязку. Затем находящегося в бессознательном состоянии раненого осторожно перенесли в пещеру.
– Он ведь скоро поправится? – в волнении сжимая руки, спросил царевич целителя. – Ты все сделал, что нужно?
– Ему нужен покой, – тихо ответил Айтибел и отвел глаза.
– Да-да, конечно, – Обода потерянно бросил взгляд на пещеру, – но...
– Кхм, господин мой, а кто был тот негодяй, напавший на вас? Давайте взглянем, – мягко заговорил Иллута, тактично переводя разговор.
Они подошли к убитому, тело которого солдаты оттащили к краю площадки. Иллута, сжав губы, изо всей силы мстительно пнул ногой лежащий ничком труп, так что тело перевернулось и стало видно залитое кровью узкое лицо грязно-смуглого цвета, искаженное в уродливой гримасе.
– Вот так штука! – раздался сзади сорванный голос Дримиле. – Да ведь это тот самый тип, который вместе с римским шпионом ехал вслед за вами от самого Рекема!
– За мной? – удивился царевич.
– Ну да, я думал, он раб Курсора.
– Выходит, этот мерзавец из отряда Молеста! – яростно сверкнув глазами, воскликнул Иллута. – Значит, после битвы он не сбежал с остальными, а спрятался и следил за нами. О боги! Это моя вина! Я не уследил. Не прощу себе, никогда не прощу!
Обода положил руку ему на плечо:
– Не надо, успокойся. Ты ведь не мог знать.
К ним неслышно приблизилась Зейнаб:
– Обода, твой друг...
– Он пришел в себя?
– Да, и зовет тебя, – в голосе девушки зазвучала горечь. – Он сказал, что хочет проститься.
– Что?! Нет! – царевич опрометью бросился к пещере.
Побледневший Иллута помчался следом. Саллай лежал возле погасшего костра на войлочной подстилке, заботливо устланной плащами воинов. Полотняные бинты на груди запеклись от крови, глаза на посеревшем лице светились лихорадочным блеском. Увидев царевича, он с усилием шевельнул рукой, подзывая его ближе.
Обода опустился на колени и склонился к губам царского советника:
– Ты хотел меня видеть, друг мой.
– Я умираю...
– О, не говори так! Ты поправишься!
– Постой, не перебивай меня, времени осталось мало... – Саллай умолк, собираясь с силами, затем, устремив пристальный взгляд на царевича, очень тихо, но твердо заговорил. – Вот тебе мой наказ. Ты должен немедленно вернуться в Бостру и возглавить оборону. Нападения следует ожидать в ближайшие дни. Как я сообщил тебе вчера, солдаты Десятого легиона уже, вероятно, переправились через Иордан.
– Ты сказал, только четыре когорты. Две тысячи воинов нам не страшны. Мы легко с ними разделаемся.
Саллай устало прикрыл глаза:
– Как ты еще неопытен, друг мой. Пойми, наши сведения отрывочны и неполны. И в любом случае, это лишь начало. Если римляне решили покончить с независимостью Набатеи, они пришлют и весь Десятый легион, а если понадобится, и другие. И не забывай про вспомогательные войска. Так что не обольщайся, вам придется туго. Военачальником назначь стратега Хаушабу, его авторитет среди ополченцев сейчас жизненно важен. Опирайся на советы Иллуты, он умен и посвящен во все мои дела. Самое главное: шансов устоять против империи, конечно, нет, но ты должен выиграть время. Если военные действия затянутся, римляне пойдут на уступки. Постарайся вести дело так, чтобы они согласились на компромисс.
– Я не понимаю тебя. Какой компромисс?
– Тебе придется притвориться, что ты готов подчиниться Риму, и принять их условия.
– Как ты можешь, Саллай?! Мы будем сражаться до последней капли крови!
Царский советник досадливо поморщился:
– Брось риторику, Обода. Вспомни, что завещал тебе твой отец. Ты должен сохранить народ. Любой ценой! И цена эта – потеря независимости.
– Но о какой сохранности народа можно говорить, если мы станем рабами Рима?!
– Выслушай меня, не горячись. Ты должен будешь хитрить. Прикинься покорным, льсти завоевателям, беспардонно, грубо, но добейся, чтобы римский сенат назначил тебя царем Набатеи...
– Прости, но...
– Подожди, я не договорил. Хитрость претит твоей прямой и честной натуре, я знаю. Но это единственный способ не допустить массовых убийств и выселения с родной земли наших людей, как римляне это сделали в свое время с евреями. Цель оправдывает  средства. Ты должен пойти на этот шаг, чтобы сохранить нацию и при первом удобном случае сбросить чужеземное иго. Возможно, ждать придется недолго. Помнишь, что сказал тот христианин? Римская империя скоро достигнет краев ойкумены, и тогда ей придет конец. Может быть, я зря не послушал его, может быть, Бог христиан защитил бы нас... – голос Саллая прервался, он обессиленно откинулся на изголовье.
– Воды, скорее! – Обода в волнении оглянулся.
Стоящая наготове Зейнаб приникла к изголовью и, с помощью царевича приподняв голову раненого, поднесла чашу с холодной водой к его пересохшим губам.
Сделав несколько глотков, Саллай решительным жестом отвел руку девушки и снова обратился к Ободе.
– Последнее. Это должен слышать только ты, – он поднял глаза на Зейнаб, и она поспешно отошла в сторону, где, замерев в скорбном молчании, стоял Иллута с остальными членами отряда.
– Отдохни, друг мой, ты устал, – Обода ласково погладил его руку.
– Да, я отдохну... совсем скоро. Но прежде я должен открыть тебе важную тайну. Это собирался сделать твой отец, но не успел. Итак, слушай. В моей резиденции лежит большой плоский камень, на котором черной краской нанесены поперечные полосы и выбита надпись. Этот камень должен быть при тебе, где бы ты ни был.
– Что ты говоришь? Какой камень? Ты бредишь?
– Нет, это не бред. Камень – это знак. Таким же полосатым камнем с такой же надписью помечено место, где мы по приказу твоего отца сделали тайник. Это пустынное ущелье за городом.
– Отец устроил тайник? Зачем? Что в нем?
– Твой отец был мудр и, понимая, что с Римом сейчас не справиться, позаботился о будущем. Когда придет время собирать народ, ты отыщешь этот камень и достанешь ларец, в котором есть все, что тебе понадобится, чтобы возродить государство. Дорога к тайнику указана...
Голос Саллая, становящийся все тише, прервался, глаза потухли.
Собрав последние силы, он прошептал:
– Прощай. Помни...
Его лицо залила смертельная бледность, рука бессильно упала на постилку. Некоторое время Обода потрясенно молчал, вглядываясь в застывшее лицо Саллая, не в силах поверить в смерть своего верного друга. Спутники царевича, благоговейно окружив умершего, застыли, не смея нарушить воцарившуюся тишину. Наконец Иллута осторожно сделал знак Зейнаб. Девушка тихонько подошла к царевичу и нежно коснулась его руки. Он вздрогнул и, словно пробудившись от сна, обвел подданных взглядом, в котором читалась необычная для него твердость. Его лицо казалось постаревшим и приобрело новое выражение. Глаза смотрели решительно, у губ залегла жесткая складка.
– Все кончено. Мой друг ушел от нас навсегда,  – с болью в голосе сказал царевич. –Да упокоит его бог Хубалу в своих небесных селениях!
Все опустились на колени, в почтительном молчании провожая душу усопшего в далекий неведомый край.
Наконец Обода первым поднялся и повелительно отдал короткий приказ:
– Приготовьтесь в дорогу. Мы немедленно едем в Бостру.
;

Иноходец резко дернулся, споткнувшись о выступающий из мостовой камень, и Обода очнулся от горестных воспоминаний. Они уже подъезжали к городской стене. Вратарники, узнав царевича, поспешно распахнули перед ними высокие тяжелые двери из кованого железа, щедро украшенные литьем, представляющим традиционные набатейские узоры. Машинально отвечая на приветствия горожан, Обода с сопровождающими по широкой мостовой из блестящих на солнце базальтовых плит направился к центральной площади. Отсюда начиналась обрамленная колоннами галерея, которая привела их к изящной арке парадного входа в царский дворец, сверкающий идеальной белизной стен и яркими красками разноцветного декора. Обода сразу же занялся делами. Он казался другим человеком: бесстрастным голосом кратко и сухо отдавал приказы, на лице застыло жесткое выражение. Распорядившись об устройстве покоев для Зейнаб и организации похорон Саллая, царевич приказал срочно собрать на совещание всех стратегов, затем вызвал Иллуту. Но вскоре их уединение было нарушено Габхатом, который, виновато глядя на своего господина, доложил, что его просит к себе царица.
– Разве она не в Рекеме? – удивился Обода.
– Госпожа приехала сегодня утром вместе с придворными.
– Хорошо, – царевич обернулся к Иллуте. – Подожди здесь, я скоро вернусь, и мы продолжим.
Войдя в покои царицы, располагающиеся на втором этаже, и сухо произнеся положенное по протоколу приветствие, Обода поднял глаза на мачеху и едва удержался от изумленного возгласа. Вышедшая к нему Ама была одета необычно, в длинное ослепительно белое платье, похожее на эллинский хитон, перехваченное в талии белым кожаным поясом. Аккуратно убранные волосы покрывал белоснежный шарф из тончайшего шелка.
– Вы звали меня, госпожа моя, – стараясь скрыть удивление, пробормотал Обода.
– Я знаю, у тебя много дел, и не задержу тебя, – несколько смущенно ответила Ама. – Но я должна сообщить тебе нечто очень важное...
Она умолкла, словно запнувшись, затем, решительно взглянув в глаза пасынку, просто и твердо сказала:
– Ты должен принять власть над страной, Обода.
– О коронации я буду говорить лишь после того, как закончу все приготовления к обороне, – нахмурившись, недовольно проворчал царевич. – Не раньше.
– Это твое дело. Я хочу сказать: ты будешь царствовать один. Я ухожу.
– Как это – ухожу? Куда?
– Я приняла крещение.
– Что?!
– Я стала христианкой, – лицо юной царицы озарила неожиданная улыбка, – и буду, как и другие сестры общины, нести служение в нашей Церкви.
– Не понимаю. Какое служение? – растерялся Обода. – И что это за Церковь такая? Насколько я помню, это эллинское слово означает «собрание».
– О, я не уверена, что смогу правильно объяснить... – несколько мгновений Ама колебалась. – Впрочем, я попробую.
Она помолчала, собираясь с мыслями, затем, решительно тряхнув головой, горячо и убежденно заговорила:
– Слово «церковь» действительно по-эллински значит «собрание», и мы, христиане, называем так общество всех людей, верующих во Христа, потому что, даже живя в разных странах, мы соединены воедино нашим Господом и Богом. Нашу Церковь основал Сам Иисус Христос, еще когда Он жил и учил на земле – в Галилее и Иудее, совсем рядом с нами, и Он Сам – глава ее. На наших вечерях...
– Позвольте, госпожа моя, о чем вы говорите? – прервал Обода взволнованную речь мачехи. – Ведь тот человек, Иисус Христос, основавший новое учение в Иудее, погиб! – он недоумевающе вскинул брови. – Я точно знаю! Он был распят на кресте римскими солдатами по обвинению иудейского синедриона. Это произошло в Иерусалиме много лет назад, еще при римском префекте Понтии Пилате, если не ошибаюсь.
– Ты не ошибаешься и ошибаешься одновременно, – ответила Ама, загадочно улыбнувшись.
– Так не бывает.
– Это когда речь идет о людях. Но Иисус Христос – Богочеловек. Он действительно был убит римлянами по наущению иудейских старейшин, но на третий день воскрес и с тех пор пребывает с нами в нашей Церкви.
– Как это?
– В таинствах. К сожалению, о них подробно я не могу тебе рассказать, потому что это можно открывать только людям, принявшим крещение.
– Ну, вообще-то я немного слышал об этих ваших таинствах, когда учился в Бостре, – Обода смущенно потер нос. – Я не хочу вас обидеть, госпожа моя, но выглядит все это довольно сомнительно. Мне бы не хотелось, чтобы вы стали жертвой обмана.
– Это не обман, Обода.
– Откуда вы знаете? Изучая историю философии, я часто сталкивался с одной и той же картиной. Возникает новое учение, которое привлекает много последователей, поскольку представляется прекрасным и истинным, а спустя некоторое время выясняется, что это просто красиво упакованная ложь. И вот все адепты рассеиваются, а учение исчезает бесследно.
– Наше учение никогда не исчезнет, потому что оно в самом деле истинно, – убежденно ответила Ама, покачав головой. – Ведь ложь распознать нетрудно.
Обода иронически скривил губы:
– Неужели? Каким же образом?
– За ложь человек не пойдет на смерть.
Лицо царевича стало серьезным.
– Против этого мне нечего возразить, – признал он, помолчав. – Живя в Сирии, я не раз слышал о казнях христиан. Говорят, лет десять назад в Риме особенно свирепствовал император Домициан. И люди предпочитали погибнуть, но отказывались отречься от своей веры. Это действительно необъяснимо!
– Если понять, что христианам помогает Бог, то вполне объяснимо.
Обода задумчиво посмотрел на молодую женщину, озадаченный ее уверенностью:
– По словам Афрания, вы, христиане, ждете скорого конца мира. Это правда?
– Не совсем. Мы ожидаем не конца мира, а второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа. Господь обещал, что, после того как Евангелие – Благая весть о Царстве Божием – будет возвещено всем народам, Он вернется на землю в великой славе, в окружении ангелов. Тогда все мертвые воскреснут, а мы, живущие, изменимся. Тела людей станут нетленными, и наступит Царство вечной жизни. И это время уже близко! Когда я готовилась к принятию крещения, мне рассказывали, что апостолы Господни уже донесли Евангельскую проповедь до самых краев обитаемого мира.
– Как вы убежденно говорите, – медленно произнес царевич, потрясенный происшедшей с Амой переменой. – Скажите, госпожа моя, что заставило вас обратиться именно к христианству?
– Я давно искала силу, которая поможет мне спастись от пустоты жизни, осознать смысл человеческого существования, и обрела ее в христианской вере, – просто ответила царица.
– Да, понимаю, – Обода надолго умолк, глубоко задумавшись.
– А что собираешься делать ты? – прервала его размышления Ама. – Среди придворных только и разговоров, что о предстоящей войне.
– Это правда.
– О, какой ужас! Как только представлю, сколько погибнет людей, мне делается страшно! – Ама тяжело вздохнула и, нерешительно взглянув на пасынка, робко спросила. – Ты не думаешь о том, чтобы покориться Риму?
– Нет! Мы будем сражаться, – резко ответил он. – Хотя Саллай...
– Что?
– Ничего. Вы знаете, что Саллай погиб?
– Да, Габхат доложил мне, как только вы вернулись, – с грустью ответила царица. –Это страшное несчастье! Именно сейчас...
Ее голос задрожал от едва сдерживаемых слез.
– У меня к вам просьба, госпожа моя, – отвлек ее от печальных дум царевич. – Последняя.
– Говори.
– Я так понял, вы собираетесь уехать из Бостры?
– Да, меня назначили диаконисой в общину Хегры. Там пока очень мало христиан.
– Я прошу вас задержаться. Ваш отъезд усилит панические настроения в народе. Люди и так взбудоражены и подавлены из-за последних событий... – он оборвал речь на полуслове и с чуть ли не мольбой обратился к царице. – Не объявляйте о своем решении никому, пока я не вернусь.
– Пока не вернешься? Откуда?
– Из Иудеи.
– Из Иудеи? Но почему? О, я не понимаю, – Ама потерянно посмотрела на царевича.
– Я поклялся отомстить за гибель отца.
– Кому? – устало вздохнула царица. – Это ребячество, Обода. Твоего отца убили римляне.
– Римляне – понятие общее, а есть конкретный человек, который несет персональную ответственность за это убийство.
– Уже не собираешься ли ты устроить покушение на императора? – печально усмехнулась Ама.
– До Траяна мне не добраться, – серьезно ответил Обода. – А вот глава секретной службы Рима Сервий Папирий Руф, который организовал покушение на отца, мне за это ответит!
– О, прошу тебя, Обода, откажись от этого безумного намерения, – буквально взмолилась Ама. – Ты погибнешь! И вообще, это неправильно. Один из наших благовестников апостол Павел говорит: не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо сказано в Священном Писании: «У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их».
– Ну, меня это не касается, – насмешливо фыркнул царевич. – Я ведь не христианин!
– Очень жаль, – Ама вздохнула. – Ну что ж, Обода, я сделаю по-твоему, останусь здесь до твоего возвращения.
– Благодарю вас, госпожа моя, – Обода с признательностью посмотрел на мачеху. – Думаю, мое отсутствие продлится не дольше десяти дней. Мы с Иллутой как раз сейчас разрабатываем план операции.
– Но как же ты оставишь руководство страной в такое тревожное время? Кто останется здесь?
– Хаушабу. Сегодня же назначу его военачальником, как советовал Саллай.
В этот момент в дверь постучали, и вошедший Габхат доложил:
– По вашему приказу стратеги собраны, господин мой. Они ждут вас в большом зале.
– Иду.
;;;;;

Глава 31. Месть

;;;;; ;;;;;;;
«Итак, замыслам моего бедного хозяина не суждено сбыться. Обода твердо намерен  вступить в войну с Римом, отстаивая независимость государства. Его девиз – победа или смерть, ему претит заниматься дипломатическими увертками. Впрочем, надо честно признать, он все равно не смог бы вести ту тонкую игру, которую замыслил Саллай. Здесь нужен ум и опыт самого шефа, но, увы, богам было угодно забрать его у нас», – Иллута украдкой вздохнул и осторожно покосился на царевича, сидевшего рядом с ним в экипаже с угрюмым выражением лица.
Всю ночь, в течение которой они ехали по пустыне Негев, Обода не сомкнул глаз. Упрямо сжав губы, он невидящим взглядом смотрел перед собой и сосредоточенно молчал, резко обрывая своего помощника, когда тот робко заговаривал с ним. В конце концов Иллута оставил попытки отвлечь царевича от мрачных мыслей. Отодвинув занавеску маленького оконца и глядя на проплывающие мимо в призрачном предрассветном тумане скалистые склоны гор, красно-коричневый цвет которых кое-где разбавляли сине-лиловые соцветия дикой лаванды, он предавался размышлениям о предстоящей операции, но незаметно его мысли вернулись к предшествовавшим событиям. План мести они с царевичем придумали сразу по возвращении из Гадары. Местопребывание шефа римской разведки было им известно. Захваченная набатеями лазутчица Лекания, участвовавшая в отравлении царя, призналась, что получила задание от Руфа на вилле Тита Габиния Лентула в пригороде Вирсавии. Иллута сразу же отправил туда двух своих людей для наблюдения. И по их последнему донесению глава секретной службы империи все еще находился там.
«Конечно, операция разработана наспех, – мысленно посетовал Иллута. – Будь жив Саллай, он не одобрил бы эту безумную затею. Но Обода настоял на своем. Характер у него, как оказалось, покруче, чем у отца», – думал он, перебирая в памяти детали разговора с царевичем.

;
– Пробраться в Иудею достаточно легко, – начал Иллута свой доклад. – Сейчас созрели маслины, и, поскольку для получения качественного масла спелые оливки должны быть отжаты в течение суток после падения на землю, богачи нанимают для сбора урожая приезжих, своих рабов не хватает. Я предлагаю построить план операции, отталкиваясь от ставших нам известных попыток подкупа наших гиппархов. Правитель Бостры Айду и назначенный вами после отставки Хуру правитель Рекема Вахбаллахи практически одновременно получили от неких приезжих, выдававших себя за торговцев, весьма откровенное предложение – принять участие в мятеже против вас под тем предлогом, что якобы государь незадолго до смерти написал завещание, в котором объявляет наследником римской народ. За это их обещали оставить на своих постах после образования новой провинции...
– Полагаю, эти люди арестованы, – перебил его Обода. – Я хочу сам допросить их. В какую тюрьму они помещены?
Иллута замялся:
– Видите ли, Айду и Вахбаллахи не осмелились задержать римских граждан при столь напряженных отношениях с империей. К тому же, как оба отметили в своих донесениях, все было обставлено таким образом, что доказать вину римских шпионов не представлялось возможным: беседа происходила с глазу на глаз.
– Они позволили им уехать?
– К сожалению. Правда, Вахбаллахи догадался организовать слежку, отправив двух солдат из гарнизона, но обоих утром нашли мертвыми за стеной города.
На скулах царевича заходили желваки.
– Продолжай, – сухо бросил он.
– Значит, мы берем пять-шесть воинов, переодеваемся в одежду простолюдинов и едем к Вирсавии. В южном пригороде останавливаемся на поле, где обычно ставят палатки приезжающие наниматься на поденную работу. Затем через Дримиле связываемся с Руфом...
– Зачем впутывать чужеземца? – недовольно заворчал царевич. – У нас что, нет своих людей?
– Но нашему человеку опытный разведчик не поверит, а Дримиле не вызовет подозрений. Они ведь все еще считают его своим агентом.
– Но Дримиле может не согласиться. Ради чего ему-то лезть под римские мечи?
– Я говорил с ним, он просто загорелся этой идеей. Парень ненавидит римлян не меньше нас.
– Ну ладно. Дальше.
– Дримиле сообщит Руфу, что стратег Абишу, думаю, надо использовать его имя, так как римлянам известен честолюбивый характер старого вояки, так вот он, якобы узнав от Айду о сделанном ему предложении, готов сам осуществить предложенный римлянами план и берется поднять вооруженное восстание с участием армии, но при условии, что будет назначен префектом, когда Набатея станет римской провинцией. И, чтобы обговорить все детали, он потребует личной встречи с шефом римской разведки.
– Так ты хочешь, чтобы Абишу ехал с нами?
– Нет-нет. Вы прикажете ему отправиться в Авдат для инспекции. И он поедет туда открыто обычным порядком. Полагаю, его даже не надо посвящать в наши планы.
Обода кивнул.
– Согласен.
– Встречу Абишу потребует провести на нейтральной территории. Я продумал, какое место назвать. Из Вирсавии на юг ведут две дороги: одна мимо нашего города Мавт, который эллины называют Мампсис. Но это часть Пути благовоний, поэтому здесь всегда полно путешествующих. А вот другая, идущая к Авдату по Негевской возвышенности, нам очень подходит, поскольку она не слишком удобна и по ней мало кто ездит. В трех милях от поселка, где находится резиденция Руфа, дорога проходит рядом с каньоном. Вот в нем-то мы и назначим встречу.
Обода нахмурился.
– Первая часть твоего плана мне нравится. Но вариант встречи в каньоне не годится. Это похоже на удар ножом в спину.
– Но Сервий Папирий Руф виновен в гибели вашего отца, господин мой! Он наш враг.
– Я хочу быть честным даже по отношению к врагу.
Иллута почесал в затылке:
– А как же мы выманим его с виллы?
– Это не нужно, я убью его прямо в доме. Дримиле отправится к Руфу и сообщит все, как ты придумал, а пока они будут разговаривать, мы проникнем внутрь и я разделаюсь с ним.
– Немыслимо, господин мой, что вы! – Иллута затряс головой. – Во-первых, в римский дом и вообще-то не легко попасть постороннему, а резиденция шефа разведки наверняка усиленно охраняется. Кроме того, не следует забывать, что Вирсавия – пограничный город, в крепости большой гарнизон, а за городской стеной стоят части Восточной группировки римской армии. Это безумие – пытаться убить римского гражданина под носом у легионеров. Нас схватят!
– Тем не менее я так решил. Займись подготовкой операции немедленно. Это приказ!
;

На этом их разговор закончился. Иллута тогда сильно огорчился. Его очень встревожило безрассудство юноши. Но теперь, когда все необходимое было сделано и они приближались к намеченной цели, он заново проанализировал ситуацию и неожиданно для себя пришел к выводу, что упрямство царевича, пожалуй, сослужит хорошую службу. На встречу в пустынном каньоне старый лис приехал бы в сопровождении значительного отряда тренированных охранников, а в домашней обстановке его можно захватить врасплох.
«Во всяком случае у нас есть шанс», – подумал он, обводя взглядом воинов, дремлющих на соседних скамьях под мерный стук конских копыт.
Отряд для секретной вылазки в Иудею состоял всего из восьми человек, включая царевича, его самого и Дримиле. Выехав из Бостры верхом, они менее чем за двое суток домчались до Авдата, только однажды сделав привал на ночь, а днем останавливаясь лишь затем, чтобы дать отдых лошадям. В Авдате они пересели в крытый экипаж, какие обычно сдаются в аренду в Иудее, – длинную, довольно неуклюжую четырехколесную повозку с прямоугольным кузовом, обтянутым кожаным тентом.
Размышления агента прервали донесшиеся издалека звуки свирели, к которым прибавились блеяние овец и протяжные крики. Иллута осторожно пробрался в передок повозки и выглянул наружу. Экипаж уже приближался к южному пригороду Вирсавии. Впереди на горизонте возвышалась мощная стена из нетесаного камня, которой был обнесен город, с овальными сторожевыми башнями по углам. Повозка, подскакивая на неровных камнях, двигалась мимо обширного пастбища, на краю которого были разбиты несколько палаток, в каких живут пастухи, называемые в Иудее пастушьими домами. Хозяева палаток, трое высоких парней с длинными посохами, стояли на склоне холма, откуда и доносились привлекшие внимание Иллуты звуки. Здесь был устроен загон для овец, огороженный высокими стенами, защищенными сверху ветвями колючего кустарника. Несколько ниже располагалась выложенная из камней заводь. Пастухи стояли у дверей загона на некотором расстоянии друг от друга и звали каждый свое стадо. Разномастные овечки, громко блея, выбегали из загона и, расталкивая друг друга, спешили на знакомый голос, собираясь у ног своего пастуха.
«Та же картина, что и у нас. Занятно, всюду люди одной профессии ведут себя одинаково», – усмехнулся Иллута, наблюдая за пастухами, которые, продолжая выкрикивать привычные позывные, бдительно наблюдали за своими подопечными, время от времени легонько осаживая отбившуюся овцу посохом, с одного края заточенным до острия, а с другой имевшем форму крюка.
Экипаж между тем следовал дальше. Через пару миль перед ними предстал постоялый двор, верный знак близости большого города, и потянулись ячменные поля, обнесенные кактусами в качестве ограды. Поля сменились виноградниками, и наконец показалась площадка, уставленная палатками из полотна или войлока из козьей шерсти. Здесь жили поденщики, прибывающие из разных мест, в основном из Самарии, Галилеи и Финикии, для сбора урожая цитрусовых и оливок и отжима масла. Не привлекая ничьего внимания, набатеи скромно притулились с краю неровного плато и разбили такую же палатку из черного войлока, после чего Иллута с Дримиле отправились на разведку. Они миновали древний колодец, возле которого несколько женщин в платьях из цельного куска ткани по местному обычаю, с томной грацией держа кувшин на плече, ожидали своей очереди, и вступили на окраину поселка. Здесь уже было оживленное движение. По каменистой дороге тряслись разномастные экипажи, вперемежку с путешествующими на ослах или верблюдах брели, опираясь на посох, пешие путники с перекинутым через плечо мехом для воды и роговым футляром для дорожных припасов. Порой попадались неторопливо шествующие иудейские законоучители в длинных одеяниях с красной бахромой на плаще и широкими повязками на лбу, перед которыми окружающие почтительно расступались, давая дорогу. Воздух просыпающегося селения был наполнен криками ослов и мулов, стуком топоров и молотков, скрипом отодвигаемых засовов и непременным звуком жерновов домашних мельниц, на которых женщины мелют ячменные зерна. Запах пекущегося  хлеба смешивался с сильнейшим ароматом мандрагоры. Пригород Вирсавии составляли в основном невысокие бедняцкие хижины – простые кирпичные четырехугольники с маленькими окошками, запертыми деревянными решетками, плоские крыши которых, как того требовал закон евреев, обнесены перилами. Лестница на крышу вела с внутреннего двора, где размещались хозяйственные орудия и цистерна для воды. Двухэтажных домов было немного, за чертой города жили в основном гончары, ткачи, плотники, кожевенники, чистильщики одежды и прочий ремесленный люд. Перейдя улицу по натоптанной дорожке, Иллута и Дримиле прошли мимо синагоги – четырехугольного здания с портиком, украшенным растительным орнаментом, и оказались в узком переулке. Иллута осторожно постучал в дверь крайнего дома. Здесь жил кузнец Хутайшу, набатей, приютивший двух своих соотечественников – торговцев мелким скобяным товаром, под видом которых прибыли наблюдатели.
– Ну что у вас, как дела, Хамлат?  – нетерпеливо спросил Иллута, как только они покончили с обменом приветствиями и хозяин оставил их одних. – Разузнали, как можно попасть в дом?
– Так точно. Получив от вас секретное предписание, мы с Убайду тотчас принялись за дело.
– И?
– Можно. С помощью садовника, который очень обозлен на Руфа. Чем-то он не угодил столичному гостю, и по его приказу раба до полусмерти избили ременным бичом. Теперь он несколько оправился от побоев и жаждет отомстить.
– Откуда этот раб?
– Мавр из римской провинции Киренаика.
– А вы в нем уверены? – Иллута заколебался. – Человек чужой крови. Будет ли он нам верен, не предаст?
– Не сомневайтесь, – вступил в разговор Убайду. –  После обработки треххвосткой сердце самого преданного раба становится жестче камня.
– Что это еще за треххвостка?
– Плеть в три ремня, переплетенных проволокой, да еще с узлами. Жуткая штука!
– Да уж, римляне – мастера изобретать изуверские орудия, – покачал головой Иллута, затем, помолчав, решительно произнес. – Ну что ж, рискнем.
С началом второй стражи набатеи отправились к резиденции Руфа. К этому времени совсем стемнело, и мрак опустевших улиц лишь кое-где разбавлялся слабыми отблесками огня домашних светильников, пробивающимися сквозь занавешенные окна. Когда впереди показался двухэтажный особняк Тита Лентула, Иллута подал знак Дримиле, и тот, накинув на голову капюшон, направился к высокой каменной стене, побеленной известью. Иллута бесшумно двинулся за ним и, прижавшись к ограде соседнего дома, наблюдал, как Дримиле подошел к двустворчатым деревянным воротам и несколько раз стукнул бронзовым кольцом, выполнявшим роль дверного молотка. Перекинувшись парой фраз с привратником, выглянувшим из ворот, он был впущен внутрь.
Иллута вернулся к своим и шепотом доложил царевичу:
– Он вошел.
Обода молча кивнул. Набатеи осторожно обошли виллу и притаились на другой стороне улицы, за большим сильно разросшимся в ширину кустом олеандра. Убайду коротким свистом подал условный сигнал, и через несколько мгновений в звенящей тишине  раздался тихий скрип, стена словно дала трещину, и в ней показалась костистая рука с фонарем, а затем голова, покрытая черными курчавыми волосами.
– Это садовник, – тихо сказал Хамлат. 
Убайду, пошептавшись с сухощавым темнокожим рабом, обернулся и приглашающе махнул рукой. Набатеи быстро прошли через потайную калитку и оказались в крытой галерее. Садовник приложил палец к губам, призывая к тишине, затем задул свечу в фонаре и бесшумно двинулся вперед, сделав знак пришедшим следовать за ним. Пройдя вдоль беломраморных колонн, они очутились в роскошном саду и, обойдя не работавший в ночное время фонтан, приблизились к стене какого-то помещения. Ведущий набатеев раб обернулся и прошептал:
– Римлянин, который вам нужен, здесь. Он всегда принимает своих агентов в oecus [1], засиживаясь часто до четвертой стражи. Вот и сейчас к нему привели какого-то  замухрышку, так что вам придется подождать; если вы хотите застать его одного.
– Как выглядит этот тип? – спросил Иллута.
– Ну, невысокий, щуплый такой, в потрепанном кукуле, круглые черные глаза, волосы спутаны.
 Иллута кивнул:
– Все в порядке, это наш человек.
Он обернулся к царевичу:
– Первыми пойдем мы с Фарваном, Убайду и Хамлат, господин мой, потом...
– Нет, – резко оборвал его Обода. – Вы все останетесь здесь и будете ждать. Я иду один.
– Но...
– Это приказ.
Иллута беспомощно оглянулся на соратников, которые растерянно моргали, ошеломленные решением царевича.
Обода тем временем бросил садовнику:
– Где вход?
– С другой стороны, но вам лучше войти здесь, – раб коснулся участка стены прямо перед ним, который оказался скрытой дверью.
Царевич заглянул в приоткрывшуюся темную щель и спросил:
– Там одна комната?
– Две. Потайная дверь ведет в маленькую exedra [2], а за ней гостиная, где обычно сидит римлянин.
Обода отстранил Фарвана, в волнении заслонившего дверь, поправил меч у пояса и решительно шагнул внутрь. Иллута, выждав несколько мгновений, сделал знак остальным ожидать, а сам бесшумно проскользнул следом за царевичем. В передней не горели светильники, но из-за тяжелой портьеры, отделяющей вход в гостиную, лился слабый рассеянный свет. Быстро оглядевшись, Иллута мимоходом заметил, что изнутри потайная дверь, через которую они проникли, была замаскирована под часть фрески во всю стену, изображающей сцены охоты. Он подошел к входу в гостиную и осторожно заглянул за портьеру. Обода стоял перед невысоким человеком, в рыжих волосах которого кое-где просвечивала седина. Тот был явно растерян, но старался не показать вида и, гордо выпятив грудь, слушал набатейского царевича.
– Сервий Папирий Руф, я пришел судить тебя.
– Неужели? – иронически подняв бровь, произнес глава имперской секретной службы скрипучим голосом. – А кто ты такой, что берешь на себя столь высокую миссию?
– Я сын царя Набатеи Раббэля.
Выражение лица римлянина изменилось, в глазах промелькнул испуг, но он постарался взять себя в руки.
– Ах вот как. Значит, этот мерзавец предал нас! – шеф римских разведчиков бросил презрительный взгляд на Дримиле, съежившегося в углу. – Хорош помощник у набатейского царевича!
Обода, невольно следуя за взглядом Руфа, обернулся. Воспользовавшись этим, римлянин схватил с кресла одеяло из кротовых шкурок и набросил на голову противника, а сам с кошачьим проворством метнулся к тому месту, где стоял Иллута, очевидно, надеясь ускользнуть через потайную дверь. Иллута резко отдернул портьеру, и Руф, едва не налетев на него, остановился как вкопанный, сверкая глазами, в которых метались страх и ярость. В панике он обернулся и оказался лицом к лицу с царевичем.
– Трус! Ты умеешь лишь подло убивать других, из-за угла, чужими руками, а сам не способен встретить достойно свой смертный час. Умри же! Кровь за кровь! – Обода с силой нанес удар, и римлянин рухнул замертво.
Опустив меч, царевич молча стоял над ним.
Иллута коснулся его руки:
– Нам надо уходить, господин мой.
– Да... – Обода поднял на него глаза, полные страдания. – Как это, оказывается, страшно – убить человека вот так, не в бою. Но я должен был исполнить свой долг, – он приподнял руку с оружием и тяжелым взглядом посмотрел на окровавленный клинок. – Я убил его мечом моего отца, как велит наш закон.
– Конечно, господин мой, вы были вынуждены это сделать. Идемте.
Едва они вышли через потайную дверь и их окружили ожидавшие воины, Иллута почувствовал, как кто-то схватил его за тунику. Обернувшись, он встретился с жалобным взглядом садовника.
– Возьмите меня с собой! – взмолился мавр. – Теперь начнется следствие, римляне узнают все и убьют меня!
Иллута вопросительно взглянул на царевича. Тот кивнул.
– Хорошо, пойдешь с нами, – сказал рабу Иллута. – Быстро, убираемся отсюда!
Никем не замеченные, набатеи покинули виллу тем же путем. Не дожидаясь утра, они, свернув палатку, отправились в обратный путь и к рассвету добрались до Авдата, где, оставив садовника на попечение правителя города, пересели на лошадей. Через два дня они достигли Бостры. Во дворце Обода прежде всего поднялся в покои Амы, дожидавшейся его возвращения. Она молча выслушала его рассказ об осуществленной мести, затем ласково простилась с ним и, не мешкая, отправилась в путь. Проводив взглядом экипаж, увозящий молодую женщину в отдаленный город на южной окраине царства, Обода вернулся к себе и занялся делами. Лишь к концу третьей стражи уставший царевич наконец прилег отдохнуть, но уже в начале первого часа его разбудил Габхат.
– К вам Хаушабу, господин мой. Говорит, чрезвычайно важно!
– Впусти его.
Военачальник был мрачен.
– Плохие известия, господин мой, – хмурясь, доложил он. – Только что прискакал гонец с заставы на дороге в Дамаск. Он сообщил, что в приграничном лесу обнаружен большой отряд римских лучников. Конечно, это может быть провокацией...
Обода откинул со лба волосы и жестко сказал:
– Нет. Не надо себя обманывать. Это война.
;;;;;

Примечания к главе 31
1. Oecus (лат.) – отдельное помещение в саду римской усадьбы, место отдыха.
2. Exedra (лат.) – зала для бесед.

Глава 32. Загадка Набатеи

– Значит, иракские гости ничего полезного не сообщили?
– Абсолютно. Я вчера вечером поговорил по телефону и с Амиром Кассимом, и с Иссе Халмани. Но, увы, информации – ноль, – Али выразительно глянул на Лыкова. – Во время экскурсии они были заняты исключительно дискуссией с Воронцовым. Кассим припомнил Горскую, а Халмани довольно расплывчато описал вас, но больше никого из участников экспедиции ни тот, ни другой назвать не смог. На следующее утро оба отбыли на такси в Акабу, оттуда самолетом – в Каир, так что даже не знали об убийстве.
– А как насчет моей просьбы?
– По поводу врача? Выяснил. Вот, пожалуйста, – следователь достал айфон и зачитал. – Профессор медицины Зейдан Сарафи – известный специалист по инвазионным болезням.
– По инвазионным? Что это за болезни?
– Понятия не имею. Вероятно, связаны с отравлениями.
– Самого профессора отыскать не удалось?
– Пока нет. Коллеги из дубайской полиции, с которыми мы связались, сообщили, что в списках постояльцев отелей он не значится. Возможно, остановился у друзей. Но завтра начинаются заседания, так что они обязательно его перехватят.
– Что ж, подождем, – Сергей замолчал, задумавшись.
Аскаб покосился на историка:
– Вы меня пригласили только за тем, чтобы узнать?..
– О, нет-нет, – поспешно прервал его Лыков, отвлекаясь от своих мыслей. – Это я так, к слову. Пригласил же я вас совсем по другому поводу. Прошу, – он таинственно поманил араба за собой.
Тот удивленно приподнял бровь, но послушно последовал за Сергеем в дальний конец коридора, который был совершенно пуст, поскольку все кроме историка с утра уехали на раскоп.
– Кстати, Али, я все собираюсь у вас спросить: когда вы обыскивали комнату Сироткина, вам не попадался потрепанный блокнот в синей обложке?
– Нет, не попадался. Сироткин, похоже, вел аскетический образ жизни, мы в его комнате вообще не нашли ничего, что могло бы помочь следствию. А куда мы идем?
– Уже пришли, – Лыков распахнул перед иорданцем дверь.
– Это чья комната? – спросил Аскаб, переступая порог.
– В том-то и дело, что ничья. Как мне сказали ребята, Стас велел салон не загромождать, поэтому в эту единственную свободную комнату свалили все вещи, которые пока не используются, и крупные артефакты.
Небольшое квадратное помещение, действительно, было забито почти до самого входа. У стен стояли запасные лопаты, штыковые и совковые, на подоконнике лежали несколько строительных касок, один деревянный колченогий стол был занят картонными коробками, на другом свалены как попало мелкие вещи – рулетки, кисти разного размера, свинцовые отвесы, веревки, спиртовые уровни. Пол тоже был плотно заставлен: тесно прижавшись друг к другу, как солдаты, выстроились контейнеры и пластиковые мешки с керамикой, фрагментами декора и каменных скульптур, имелась даже пара железных бочек. В ближнем к двери углу возвышалась куча разного хлама, предназначенного на выброс.
– Ну и ну, – присвистнул араб, обозревая комнату. – Богатейшие залежи! И что вы мне хотите показать среди этих сокровищ? – иронично поинтересовался он.
Сергей ответил ему серьезным взглядом и, молча наклонившись к груде сваленного в углу мусора, принялся осторожно перебирать смятые листы бумаги, доски, обрывки пакетов и прочую дребедень. Наконец, отложив в сторону очередную испачканную краской картонку и разогнувшись, он указал следователю на запыленный темный предмет, лежавший в самом низу.
– Что это?
– Сумка Сироткина, с которой он был на экскурсии.
Али мгновенно стер с лица усмешку, его глаза блеснули:
– Так! Когда вы ее обнаружили?
– Вчера.
Иорданец достал из кармана носовой платок и, обернув им руку, осторожно вытянул из-под завала потрепанную кожаную сумку коричневого цвета на плечевом ремне.
– Пустая, – задумчиво сказал он, заглянув внутрь.
– Естественно, пустая, – удивленно воззрился на него историк. – А вы чего же ожидали? Что убийца оставит здесь свою визитку?
– Нет, конечно. Но я не понимаю логики преступника, – следователь в волнении снял фуражку и пригладил волосы. – Зачем было приносить ее в дом? Такая улика!
– Не согласен с вами, – возразил Сергей. – Улика против кого? Ведь это мог сделать любой из живущих в доме и во флигеле. Сюда все ходят, дверь не запирается.
– Почему?
– Вероятно, археологи считали, что на керамику и каменные обломки едва ли кто позарится, а ценные артефакты хранятся в шкафу в салоне или у Стаса в сейфе.
– Но зачем убийца притащил сумку сюда, когда проще было ее выбросить где-нибудь?
– Не скажите. Сумка все-таки предмет не такой уж маленький: выбросишь – а вдруг кто-нибудь найдет.
– Ну, сжег бы.
– Возможно, на это не было времени, поэтому преступник зарыл сумку в кучу мусора, надеясь, что, когда придет время уезжать, его вывезут на свалку, и никто не станет в нем копаться.
– Что ж, в общем логично, – согласился иорданец  и с любопытством  посмотрел на своего визави. – А вот вы стали копаться. Интересно, почему?
Лыков пожал плечами:
– Не знаю. Не могу объяснить.
– Интуиция, – Али понимающе кивнул. – Что ж, пойдем в кабинет, надо запротоколировать вашу находку.
Выходя в коридор, они неожиданно наткнулись на Шурика, стоявшего перед дверью.
Агент Интерпола удивленно приподнял шляпу:
– Приветствую, коллеги. Что вы здесь делаете?
– А вы? – вопросом на вопрос ответил Аскаб. – Вроде бы сегодня все должны быть на раскопе.
– Так и есть. Но выяснилось, что у нас кончились пластиковые пакеты для упаковки артефактов, и Стас попросил меня съездить за ними.
– Между прочим, вы очень кстати. Господин Лыков нашел кое-что интересное.
– Вот как! Сейчас расскажете, одну минуту: работа прежде всего, – он нырнул в комнату и через пару минут вернулся с пачкой пластиковых пакетов разных размеров с замками-молниями. – Ну-с, теперь я готов. Так что же вы откопали, Сергей?
– Именно откопал, – хмыкнул историк. – Сумку Олега.
И он рассказал, как вчера ему пришла в голову мысль обыскать незанятую комнату и где он обнаружил эту улику.
– Стало быть, преступник среди нас, – грустно констатировал интерполовец, когда Лыков закончил.
– Я был в этом уверен с самого начала, – признался следователь.
Составив протокол, он собрался уезжать, но Шурик остановил его:
– Али, вы нам не рассказали о допросе Фейсала. Узнали что-нибудь стоящее?
– Да как сказать... – неожиданно уклончиво ответил тот. – Собственно, ничего серьезного.
«Он не хочет нам говорить, – догадался Сергей. – Но почему?»
Агент Интерпола, видимо, тоже это понял, поскольку не стал настаивать, а с привычной полуулыбкой вежливо сказал:
– Что ж, в таком случае не смеем вас задерживать.
Проводив взглядом иорданца, он покосился на Сергея и глубокомысленно заметил:
– Полицейские тоже люди. Не будем забывать о самолюбии.
– Но цена слишком велика, – нахмурился историк.
Шурик пожал плечами:
– Для него мы все под подозрением. С точки зрения следствия в убийстве Сироткина алиби есть только у вас, Сергей, у Лиды, Стаса и Игоря...
– А также у вас и у Аркадия, за которым вы следили.
– Это если он мне верит, – уточнил майор и продолжал. – В отравлении Дины алиби нет ни у кого из нас, в убийстве Бусыгина – у всех, потому что машина сбила его позавчера не раньше девяти вечера, как сказал Али, а мы все были в это время на базе. Вот такие дела, – он помолчал. – Ну, мне пора, а то босс будет сердиться. Пока.
Кивнув историку, Шурик быстро вышел.
– Пока, пока, – задумчиво пробормотал Лыков. – Действительно, мы все были тогда  в доме...
Ему вспомнился тот вечер в среду, когда после ужина все собрались в салоне. В этой последней с участием гостя из Казахстана беседе обсуждалась загадка гибели Набатеи.

;
– Набатейское царство прекратило свое существование в сто шестом году или в самом начале следующего. Эдикт об образовании римской провинции Аравия Петрея – Каменистая Аравия датирован двадцать вторым марта сто седьмого года, а двадцать восьмого марта первым наместником новой провинции назначен Гай Клавдий Север – командующий Третьим легионом Cyrenaica, переброшенным сюда из Египта. Легион стал лагерем в Бостре...
– Погоди-погоди, – прервал Маркова Шурик. – Вношу уточнение: Третий легион «Киренаика» появился в Бостре уже после завоевания Набатеи, не раньше сто восьмого года, в крайнем случае в конце сто седьмого, поскольку точно известно, что еще в августе этого года он находился в Александрии. А на завоевание Набатеи император бросил Второй легион Traiana Fortis – «Стойкий Траяна».
– В отношении «Стойкого Траяна» я не спорю, – пожал плечами Игорь. – Он мог принимать участие в аннексии Набатейского царства, и его воины потом составили гарнизон Петры, но он же был не единственным. Немецкий историк Карл Штробель утверждает, что Траян направил в Аравию войска, состоящие из египетских и иудейских подразделений римской армии. Стало быть, речь идет о Третьем легионе, дислоцированном в Египте, и Десятом легионе «Сокрушительный», стоявшем в Иудее...
– Что-то я не понял, Игорь, – прервал его Лыков. – Если в Петре разместился Второй легион, а в Бостре – Третий, где же тогда был лагерь «Сокрушительного»?
– Когорты Десятого легиона по окончании кампании вернулись к месту дислокации – в Иерусалим. Его лагерь располагался на Елеонской горе, примерно в километре от стены города.
– Прошу прощения, но я категорически возражаю против утверждения, что в покорении Набатеи участвовал Третий легион, – неожиданно возразил Зейнолла Бекмуханов. – По данным энциклопедии Паули-Виссова, а это одно из наиболее авторитетных научных изданий по антиковедению, намерение вызвать из Египта легион «Киренаика» действительно было, однако осуществить его не удалось. Что касается «Сокрушительного», широко известно, что после подавления еврейского восстания он дислоцировался в Иерусалиме в течение шестидесяти лет и никаких данных о его переброске в Аравию нет. Так что эта гипотеза ложна.
– Что же, по-вашему, с набатеями воевал один легион – «Стойкий Траяна»? – усомнился Лыков. – Не маловато ли пяти тысяч солдат для покорения столь вольнолюбивого народа?
– Почему же один? – гость снисходительно взглянул на Сергея. – С большой долей вероятности можно говорить о наступлении на Бостру подразделений Шестого легиона «Железный», расквартированного в Сирии. Правда, прямых свидетельств об этом нет, но из эпиграфических памятников известно, что Шестой легион участвовал в Парфянской войне Траяна в сто четырнадцатом году. Логично предположить, что, поскольку он находился ближе всех к территории Набатейского царства, воины «Железного» были брошены и на бои с набатеями, – академик помолчал и задумчиво добавил. – Если, конечно, были бои.
– То есть как это «если»? – возмущенно воскликнул Марков. – Конечно, боевые действия велись! Иначе за что сирийский легат Корнелий Пальма Фронтониан, командовавший римским войском при захвате Набатеи, получил такие серьезные награды: триумфальное шествие и почетную статую на Форуме Августа?  Ведь торжество триумфа в Римском империи могло состояться только с разрешения сената и лишь в случае достойной победы, то есть когда в сражении уничтожено не менее пяти тысяч врагов! Исходя из этих фактов, можно сделать однозначный вывод – война между Римом и Набатеей имела место, пусть и не столь длительная, как, например, с даками или парфянами.
– Разумеется, набатеи оказали сопротивление захватчикам, – встал на сторону Игоря Шурик. – Причем Петра оказалась довольно крепким орешком. По одной из версий город сдался лишь после того, как римляне разрушили проложенные в скалах водопроводы, лишив осажденных воды. Это доказывается еще и тем, что Дион Кассий в шестьдесят восьмой книге «Римской истории» говорит так, – он прикрыл глаза и процитировал по памяти. – «Пальма, наместник Сирии, подчинил ту часть Аравии, что возле Петры, и сделал ее римским владением». Заметьте, римский историк использует термин «подчинил».
– А спустя три года была выпущена монета с легендой Arabia аdquisita – «Аравия приобретена», что подтверждает версию о войне с набатеями, – подхватил Марков.
– Ну, это ты пальцем в небо, Игорь, – подключился к дискуссии Пьер, до этого момента молча слушавший коллег с выражением скепсиса на лице.  – Такая легенда свидетельствует как раз об обратном: присоединение к империи имело мирный характер, поскольку в случае завоевания использовалось другое слово – capta, что переводится как «захваченный, побежденный». Надпись на монетах Октавиана, выпущенных после его победы над Марком Антонием и царицей Египта Клеопатрой, гласит: Aegypto capta, на монетах Августа, выпущенных после победы над Арменией, – Armenia capta, на монетах Веспасиана и Тита, которые чеканились во время и после Иудейской войны, – Iudaea capta, на монетах Домициана восемьдесят третьего года – Germania capta, на монетах Траяна, выпущенных после победы над Дакией, – Dacia capta, – Бортко перевел дух и продолжил. – Да и изображения на реверсе  в случае военной победы делались совсем иные, например, пленный дакиец в горестной позе на денариях выпуска сто девятого года или на монетах Веспасиана – плачущая женщина, олицетворяющая Иудею, сидит под пальмой, а рядом стоит римский легионер. Но на денариях выпуска сто восьмого года картина совсем иная: Арабия в виде женщины, за которой видна фигура верблюда, стоит в мирной позе, держа в руке какую-то колючку. Никакого намека на завоевание.
– Знаменателен также и тот факт, что Траян не принял титула Арабикус, как практиковалось в Риме в случае военных побед, – поддержал Пьера академик. – Так что, даже если набатеи и оказали сопротивление, оно было быстро подавлено.
– Не думаю, что это корректное доказательство, – прищурившись, возразил Шурик. – Отсутствие такого титула у Траяна легко объяснить. Он ведь не лично возглавлял войско, аннексировавшее Набатею. Император в те дни, вероятно, еще находился в Дакии.
– Это ошибочная точка зрения, – парировал Бекмуханов. – Решение покончить с независимостью Набатейского царства Траян принял по окончании дакийской кампании.
Шурик энергично затряс головой:
– Нет-нет. Снова беру в свидетели Диона Кассия. Рассказывая о дакийской войне, он пишет: в это самое время Пальма подчинил ту часть Аравии, что возле Петры. Обращаю внимание : «в это самое время», то есть когда Траян еще разбирался с непокорными даками.
– Но если набатеи оказали сопротивление римлянам, то хотя бы об одной битве должно быть упоминание у римских историков, – стоял на своем Бортко. – Таких упоминаний ни у кого нет. Из этого следует, что набатейская армия сразу сложила оружие. Это доказывает и тот факт, что впоследствии набатейские солдаты служили в римской армии.
– Об этом есть точные данные? – заинтересовался Лыков.
– Конечно. В состав гарнизона новой провинции кроме воинов Третьего легиона входили подразделения вспомогательных войск: две кавалерийские алы и шесть когорт. В надписях, обнаруженных к северу от Мадаин Салеха – древней Хегры, упоминается ала дромедариев [1], среди солдат которой встречаются и набатейские имена, например, Сабру сын Авсу...
– Ничего это не доказывает, – насмешливо фыркнул Шурик. – После того как Набатея стала римской провинцией, населению поневоле пришлось приспосабливаться  к новым условиям, чтобы выжить. Неудивительно, что многие были вынуждены завербоваться в солдаты. В Римской империи уже с конца первого века широко применялась практика набирать воинов из жителей провинций. Правда, стать легионером мог лишь провинциал, имеющий римское гражданство, но для ауксилиарий, вспомогательных войск, этого не требовалось. К тому же есть свидетельство Аммиана Марцеллина, который пишет, что императору Траяну, сделавшему Аравию провинцией, «пришлось не раз укрощать буйный дух местных жителей, когда он вел славную войну с парфянами».
– Тем не менее я считаю очевидным добровольное присоединение Набатеи к империи, – Пьер продолжал гнуть свою линию. – Не на пустом же месте возникла версия о завещании Раббэля II, в котором он передает свое царство империи.
– Ну, это маловероятно... – иронически протянул Шурик.
– Почему же? – завлабораторией воинственно насупился. – Завещания в пользу Рима составлялись неоднократно. Так поступили царь Пергама Аттал III в сто тридцать третьем году до нашей эры, царь Киренаики Птолемей Апион, который в девяносто шестом году до нашей эры, умирая, оставил государство в наследство Риму. Правда, римляне вступили в права наследования только спустя двадцать два года, как раз когда царь Вифинии Никомед IV завещал свои владения Риму, царь Египта Птолемей XI...
– Неужели так много подобных случаев? – выразила удивление Горская. – Но зачем они так поступали?
Бортко усмехнулся:
– С нашей точки зрения это действительно выглядит странно, но здесь есть своя логика. Ведь в таких завещаниях обычно делалась оговорка о сохранении за царем пожизненного правления. Таким образом, царь заручался поддержкой Рима до конца своей жизни и обеспечивал безопасность государства от насильственного захвата.
Шурик досадливо поморщился:
– Да брось, Пьер. Ты прекрасно знаешь, что все эти так называемые добровольные завещания в пользу Рима были просто формой римской экспансии. О том, что завещание Птолемея поддельное, было известно уже современникам. Два римских политика – Марк Красс и Гай Юлий Цезарь носились с идеей использовать это псевдозавещание, чтобы сделать Египет римской провинцией, как ясно видно из дошедшей до нас речи сенатора Марка Туллия Цицерона.
– Похоже, не только Птолемеево завещание было подделкой, – добавил Сергей. – С царем Пергама тоже история довольно странная. В свое время меня заинтересовала эта история, и я подробно изучил имеющиеся документы.
– Что ты имеешь в виду? – покосился на него Игорь.
– Аттал III умер в возрасте двадцати девяти лет при весьма подозрительных обстоятельствах. Римский историк Юстин сообщает, что царь решил лично сделать надгробный памятник своей матери и занятый этим делом якобы получил солнечный удар, от чего на седьмой день умер. Стало быть, болезнь Аттала была неожиданной, а смерть – скоропостижной. Но тогда откуда взялось уже готовое и подписанное завещание, в котором он назначает своим наследником римский народ? А если завещание в пользу римлян было составлено Атталом заранее, то почему в нем нет оговорки о сохранении за ним пожизненного правления? К тому же его завещание не было утверждено римским сенатом. Это наводит на мысль о подделке, а Аттал III, вероятнее всего, был отравлен.
– Вы чересчур категоричны, Сергей, – проворчал Пьер, по привычке ероша волосы. – Надо помнить все-таки, что древние источники дошли до нашего времени в весьма вольном пересказе позднейших историков и большей частью отрывочно, так что оставляют возможность трактовать их достаточно широко.
– Дело не столько в источниках, сколько в сути вопроса, – возразил ему Шурик, опередив Лыкова.  – А суть такова: поверить в то, что царь свободного государства  добровольно передает его своим врагам, очень трудно. В отношении же Раббэля II это предположение просто смехотворно и не выдерживает никакой критики, – он помолчал, затем ехидно добавил. – Представь, например, что президент Грузии на смертном одре подписал документ, в котором передает страну в наследство России. Ты поверишь в такое завещание?
Все невольно рассмеялись.
– Ну это уж слишком смелая аналогия, – с усмешкой сказал Пьер.
– Есть еще одна версия, – снова заговорил Бекмуханов подозрительно безразличным тоном. – Канадский исследователь Дэн Гибсон полагает, что Раббэль II все же сам составил завещание в пользу римлян, но одновременно заключил с ними соглашение, по которому Риму отходила власть над страной, а набатеи взамен получили возможность торговать на всей территории империи, то есть фактически он продал царство за право свободной торговли. Возможно, это был единственный шанс сохранить нацию.
Собеседники переглянулись.
– Весьма экзотическая гипотеза... – с сомнением протянул Лыков.
– Но, согласитесь, она имеет право на существование, учитывая, что набатеи были в основном торговцами и торговыми посредниками.
– А я утверждаю, что завещание Раббэля II, если оно и существовало, – подделка, а последний царь Набатеи был убит по приказу римлян, – твердо заявил Шурик.
– Что ж, каждый волен верить в ту версию, которая ему ближе, – Бортко пожал плечами. – Данных для окончательных выводов пока нет.
– Очевидно только одно: до нашего времени не дошли документы о последних днях Набатейского царства, и какие события предшествовали его гибели, остается загадкой, – задумчиво произнесла Лидия, как бы подводя итог дискуссии.
– Очень точно подмечено, – улыбнулся академик и, поднявшись, стал прощаться. – Что ж, мне пора. Благодарю за интересную беседу.
Обойдя комнату и пожив руки собеседникам, он подошел к Воронцову, который молча сидел в кресле возле двери.
Стас поднялся и в ответ на выражения благодарности, которыми щедро сыпал гость, заговорил, через силу улыбаясь:
– Не за что, не за что. Я тоже был очень рад повидаться. Я провожу.
Они вышли, за ними из салона потянулись остальные. Лыков несколько замешкался и, выйдя во двор, застал там одного профессора, который, прислонившись к косяку ворот, курил, глядя перед собой застывшим взором.
– Стас, о чем задумались? – негромко окликнул его Сергей.
Тот машинально перевел взгляд на историка и, чуть помедлив, ответил:
– О чем? Трудно, знаете, сказать... – он вздохнул. – Если коротко – о своей ответственности за все, что произошло. Смерть Олега и Эдика навсегда останется на моей совести. Как я буду жить с этим, не представляю!
– Помилуйте, что вы!?
– Я виноват...
– Перестаньте, Стас. Возьмите себя в руки!
– Как вы не понимаете? Ведь я собрал этих людей, один из которых оказался убийцей.
– Вы, что, кого-то подозреваете? – насторожился Лыков.
Воронцов устало повел плечами:
– Нет, конкретно я никого не подозреваю. Но меня точит мысль, что если бы я был внимательнее, прежде присмотрелся к каждому, то... Ну, да что говорить! Все началось с находки золотой серьги, будь она проклята!
– Вы полагаете, с этого? – Сергей задумчиво взглянул на профессора.
– Конечно! А у вас другое мнение?
– Да, я считаю, что история происшедших здесь трагических событий ведет отсчет с начала октября, когда были найдены чудной камень в полоску и необычная глиняная табличка.
– Какая табличка?
– А помните, что сказала Дина? Табличка со странными углублениями.
Воронцов досадливо поморщился:
– Я бы не советовал вам увлекаться этой мыслью. Дина – человек очень эмоциональный и, как все творческие натуры, склонна к фантазиям. Мало ли что ей показалось странным! Тем более что она находилась в состоянии шока. Отравление! Боже милостивый!
– Возможно, вы правы, но... – Сергей упрямо тряхнул головой, – все же я чувствую, здесь кроется нечто важное.
– Что ж, вам виднее, – Воронцов затушил сигарету. – Пойдемте. Пора спать, уже поздно.
–  Идите, я еще подышу воздухом. Стас, – он тронул профессора за рукав. – Я хотел вам сказать: не переживайте так. Нельзя давать волю чувствам, надо держаться.
Руководитель экспедиции молча кивнул и, тяжело ступая, ушел в дом. Сергей еще немного постоял, стараясь разобраться в одолевавших его в последние дни странных идеях, но почувствовал, что не в силах думать об этом. Напрасно он пытался сконцентрироваться. Недавние события смешалось в его мозгу в какую-то бессмысленную хаотичную массу. Устало вздохнув, он прикрыл глаза и мысленно вернулся к только что законченному разговору. Итак, Набатейское царство пало...
;

Примечание к главе 32
1. Дромедарии – вспомогательные римские войска, получили название от верблюда дромедара. После завоеваний императора Траяна на Востоке дромедарии набирались в пустынных провинциях восточной части Римской империи для замены легкой кавалерии в условиях пустыни.

Глава 33. Последний бой

;;;;; ;;;;;;;
– Бар-рр-а! – Батра-а-й! – звуки боевого клича римских легионеров, похожие на трубный рев дикого слона, смешивались в густом вечернем воздухе с военным призывом набатеев в оглушительную какофонию, которая, все более нарастая, наконец превратилась в сплошной нечленораздельный гул.
Длившаяся несколько часов изнурительная битва вступала в решающую фазу. Катапульты и баллисты с обеих сторон давно умолкли, лучники и пращники истратили все свои снаряды, закончился и взаимный обмен залпами копий и дротиков, уступив место ожесточенной рукопашной схватке. Теперь поле сражения представляло собой хаотическую массу дерущихся людей, рассыпавшись на беспорядочные стычки отдельных воинов друг с другом. Медные мечи, которыми в большинстве были вооружены набатеи, жалобно скрежетали, скрещиваясь с гладиусами – широкими стальными мечами римлян, однако недостатки вооружения защищавшихся искупались силой их боевого духа. Набатеи сражались не на жизнь, а на смерть, понимая, что, если римские солдаты ворвутся в город, они обречены. Римляне же изо всех сил старались прорваться к своим стенобитным орудиям, от которых их оттеснили осажденные во время своей внезапной вылазки. Это произошло сегодня, когда римские воины наконец закончили приготовления к штурму. До конца февраля солдаты по всем правилам осадного искусства тщательно расчищали и выравнивали почву на пути стенобитных орудий, делали насыпи, позволяющие подтащить эти приспособления к стене, на расстоянии, недоступном набатейским стрелам, построили две высокие башни на колесах, снабженные баллистами, для прикрытия от действий неприятеля. Приступ, намеченный командованием на мартовские календы, начался точно в срок. Ad meridiem по сигналу трубы к подножию стены подкатили две устрашающего вида машины – шестиколесный таран и огромный бурав, предназначенный для проделывания дыр в кирпичных кладках. По команде центуриона солдаты приступили к пробиванию бреши, раскачивая таран – длинное толстое бревно с железным набалдашником в виде бараньей головы, подвешенное к массивной раме. Одновременно другое подразделение привело в действие бурав, приставленный острым концом к основанию стены, чтобы разрушить фундамент и сделать подкоп. Осажденные с площадок на вершине стены принялись забрасывать противника стрелами и каменными ядрами из катапульт и баллист, однако входящий в конструкцию обеих машин навес из больших кусков дерева, называемый «черепаха», надежно защищал воинов, приводящих в движение таран и бурав. Командующий римским войском – сирийский легат Корнелий Пальма Фронтониан, которому император поручил проведение набатейской кампании, наблюдая за четкими слаженными действиями легионеров, мысленно поздравил себя с победой.
«А покорить набатеев вопреки прогнозам нашей секретной службы оказалось не так уж трудно, – с некоторым удивлением думал он, вслушиваясь в грохот машин и ритмичные выкрики солдат, в такт раскачивающих тяжелые орудия. – От самой Бостры набатейская армия ни разу не приняла боя, очевидно, понимая, что мои молодцы быстро с ней расправятся. Да и чего было ждать от этих варваров! Они только и способны нападать исподтишка на мои передовые отряды – лучников и разведчиков. Хотя, надо признать, эти их засады, которые они устраивали на всем пути к Рекему, изрядно потрепали наши части. Особенно досталось Третьему легиону, богам было угодно, чтобы ему чаще других выпадал жребий идти в авангарде. Но ничего, ребята отыграются, когда мы возьмем город. Думаю, теперь уже скоро.
Полководец, прищурившись, оглядел вражеские укрепления и высокомерно усмехнулся, увидев, как на вершине стены между лучниками и пращниками заметались люди с горящими факелами в руках.
«Напрасно стараются, бедолаги, – Фронтониан иронично поднял бровь. – Не понимают, с каким опытным противником имеют дело! Перед началом атаки ;черепахи; покрыли невыделанными кожами и мокрыми мешками, так что никакие зажигательные снаряды им не страшны».
Он перевел взгляд на стенобитные машины, которые продолжали исправно делать свое дело – в воздухе гулко разносились звуки мощных ударов тарана и скрежета бурава.
«Думаю, до наступления вечера мы возьмем город, – прикинул военачальник, с удовлетворением окидывая взглядом поле сражения, где легионеры уверенно теснили набатеев. – Без ложной скромности скажу, что победу обеспечила моя опытность, – не удержался он от похвалы свой адрес. – Я сразу понял, что штурмовать природные укрепления Рекема – скалы – абсолютно бесперспективно, поэтому лично верхом объехал город и нашел единственное подходящее место для штурма. Я дал команду готовить приступ отсюда, с северной стороны, где город защищен искусственной стеной. И вот результат!» – римлянин самодовольно улыбнулся и горделиво выпятил грудь.
«Впрочем, в этой быстрой победе немалая заслуга принадлежит и нашей секретной службе, – продолжая размышлять, великодушно признал он. – Руфу удалось до начала кампании убрать искусных стратегов Раббэля и Саллая, а этот неоперившийся птенец, царевич, видно, совсем потерял голову: бежал до самого Рекема, а теперь забился среди своих скал...  И на что он рассчитывает, непонятно! Да, наши агенты постаралась на славу. Жаль только, что Сервий Папирий Руф не увидит плоды своих трудов. И как это он подвернулся? Убит в собственной резиденции! Невероятно! При его-то опытности не обнаружить в своем окружении предателя!»
В этот момент плавный ход мыслей главнокомандующего был нарушен многоголосым криком:
– Батра-а-й!
Фронтониан, нахмурившись, обернулся в сторону, откуда раздавались звуки, и, покачнувшись от неожиданности, едва не упал с верхнего этажа осадной башни, откуда он, стоя позади лучников, обозревал поле сражения. Внезапно появившийся откуда-то большой отряд вооруженных людей на его глазах буквально смял левый фланг римского войска. Солдаты, захваченные врасплох, бросились врассыпную. Фронтониан поспешно спустился с башни к ожидавшей внизу свите.
– Проклятье! Что это за люди? – отрывисто бросил он начальнику штаба. – В чем дело, Цельс? Наши дозорные спят? Почему меня не предупредили, что к набатеям идут союзники? Я велю казнить всю турму [1], которой поручено наблюдение!
– Помощь не приходила со стороны, – тихо ответил тот. – Это набатеи.
– Не верю!
– Абсолютно точно. Это их боевой клич.
– Но ведь Рекем окружен! Как они могли выйти? Или где-то прорыв? – полководец подозрительно уставился на высокорослого начальника штаба. – И мне не доложили?!
– Прорыва не было и из ворот Рекема никто не выходил, – отрапортовал Цельс.
– Так откуда же они взялись? С неба?!
Офицер замялся.
– Может быть, через подземный ход... – нерешительно предположил он.
Фронтониан энергично затряс головой:
– Я исключаю этот вариант. Стена по всей длине блокирована. Всадники, стоящие в дозоре, не могли бы пропустить появление из подземного хода столь большого отряда.
– Но лаз может находиться где-то среди природных скал, а шум от работы осадных механизмов заглушает все остальные звуки.
– Вот как? Не думаю, что это может служить оправданием ротозейству нашей конницы,  – сердито буркнул главнокомандующий, и, помолчав, сухо распорядился. – Приказываю. Первое, немедленно выстроить фалангу триариев. Их задача – остановить натиск противника...
– Но ветераны охраняют лагерь, – осмелился возразить начштаба. – Если триариев ввести в сражение, мы оголим оцепление, там останутся только четыре когорты новичков.
– А если мы не загоним набатеев обратно в город, лагерь нам может вскоре не понадобиться! – насмешливо фыркнул полководец и гневно воззрился на Цельса. – И что это еще за разговоры?!
Начальник штаба виновато потупился.
– Второе, – раздраженным тоном продолжал Фронтониан, – под прикрытием триариев произвести перегруппировку отступивших отрядов пехоты и перейти в контратаку. Третье, послать лазутчиков на поиски выхода из подземного хода. Если таковой действительно имеется, пусть, не обнаруживая себя, дадут знать. Там надо устроить засаду.
– Слушаюсь!
Вступив в бой, триарии быстро переломили ход сражения. Опытные воины, действуя смело и спокойно, умело пуская в ход то копья, то гладиусы, оттеснили новоприбывший отряд противника к городской стене. У Фронтониана отлегло от сердца, но радость полководца была недолгой. Вскоре набатеи преподнесли римлянам очередной сюрприз – теперь с правого фланга. Вдали в разрывах густых клубов пыли, поднятых ногами воинов и каменными ядрами, показалась большая группа всадников. Двигались они как-то странно. Военачальник и окружавшая его свита с удивлением вглядывались в медленно приближающуюся кавалькаду, будто плывущую по воздуху, словно мираж в пустыне.
– Э-э, да они на верблюдах! – воскликнул наиболее зоркий командир Второго легиона.
– Только этого еще не хватало! – в сердцах бросил командующий. – Эта экзотика тоже из подземного хода? – он сердито уставился на сосредоточенного Цельса.
– Нет, – сдержанно ответил начштаба. – Думаю, это резерв набатейской армии из пустыни Арамауа, что примерно в семидесяти милях южнее Рекема. Наши разведчики ведь докладывали, что набатеи держат там большие караваны верблюдов.
– Да-а, я помню, – нехотя признал военачальник. – Ну тогда... У нас в прикрытии стоят две алы?
– Так точно.
– Мы бросим против них Первую алу тунгров. Действуй, Крисп, – он кивнул префекту конницы.
Молодой офицер радостно вскинул руку и кинулся выполнять приказ. Спустя несколько мгновений литуус (кавалерийская труба) бодро протрубил сигнал к атаке, и  всадники в легких кольчугах, вооруженные дротиками и мечами с длинным клинком, устремились навстречу неприятелю. Фронтониан с тревогой следил за действиями конницы. Вначале все шестнадцать турм, составляющие алу, двигались в стройном порядке, выстроившись в две шеренги. Сблизившись с набатейским отрядом, они начали атаку, дружно метнув дротики, затем, резко развернувшись через правое плечо, отступили для перегруппировки к новому броску. Однако противник не дал им такой возможности. Прикрываясь от римских дротиков щитами, набатеи, восседающие на высоких верблюдах, мощным клином врезались в самую гущу римской конницы и, используя в качестве ударного орудия длинные копья, стали методично сбрасывать всадников с чепраков. Строй римской кавалерии рассыпался, всадники, пытаясь увернуться от набатейский копий, беспорядочно заметались между невозмутимыми верблюдами, горделиво возвышающими шеи.
– Проклятье! – не в силах сдержать эмоций, воскликнул Фронтониан. – Они играючи расправились с нашей конницей! Что же это такое?!
– Увы, набатеи сумели вычислить слабое место кавалерии, – уныло покачав головой, признал начальник штаба. – Сила удара тяжелого копья настолько велика, что даже опытному всаднику не усидеть на лошади. И как эти дикари догадались?
– Теперь поздно об этом гадать, – резко оборвал его военачальник. – Немедленно дать сигнал к отступлению.
– А может, подключить вторую алу? – осторожно возразил Цельс.
– Зачем? Чтобы остаться совсем без конницы? – язвительно бросил Фронтониан. – Где тубицен? Пусть играет отбой.
– Но мы оставим пехотинцев без защиты от этой жуткой верблюжьей кавалерии.
– Нет. Теперь уже нет, – командующий выразительно поднял глаза на стремительно лиловеющее небо, на западе густо окрашенное багрянцем. – Слава богам, наконец наступает вечер. Думаю, набатеи, какими бы они ни были дикарями, понимают, что в темноте много не навоюешь: больше своих перебьешь, чем солдат противника. А мы воспользуемся передышкой, чтобы к утру подготовить новый план.
– Слушаюсь.
Начштаба отправился выполнять приказ, и вскоре в воздухе разнеслись неприятные резкие звуки. Тубицен – трубач при легате, задрав вверх тубу – длинную медную трубу, расширяющуюся на конце, самозабвенно выводил знакомую мелодию. Громогласный сигнал тубы подхватили визгливые рожки центурионов, и бой постепенно стал затихать. Пока привыкшие к дисциплине римские воины покидали поле сражения, как-то сразу наступил вечер, в одночасье, словно упав на землю, все вокруг окутала непроницаемая мгла. Убедившись, что со стороны набатеев тоже не наблюдается желания продолжать бой в темноте, командующий в окружении свиты направился в лагерь. Едва они перешли мост через ров, вырытый по периметру каструма [2], и вступили за вал, укрепленный камнями, позади них черноту воздуха прорезали мощные сполохи света. Римляне обернулись и увидели два огромных огненных факела, полыхающие возле стены города.
– Что это? Зачем они жгут костры? – тревожно спросил Фронтониан.
– Полагаю, это горят наши стенобитные орудия, – мрачно ответил Цельс. – Эх, не будет нам удачи в этой кампании. Недаром ночью накануне сражения в штабе сам собой опрокинулся и погас светильник...
– Тш-ш, тихо, – шикнул на него командующий, покосившись на идущих следом офицеров. – Без паники!
– Но эта примета проверена нашими предками во всех войнах.
– Я запрещаю разглашать этот факт. Понятно? – злобно прошипел полководец, глядя на понурившегося Цельса почти с ненавистью. – Что за пораженческие настроения?!
– Слушаюсь...
Тем временем они приблизились к преторию – палатке полководца, в переднем отсеке которой располагался штаб командования. Каструм, разбитый армией Фронтониана на южном склоне холма, был организован как все римские военные лагеря. Большой огороженный прямоугольник пересекали две главные улицы, с каждой стороны имелись ворота, в центре – площадь, где стоял преторий с жертвенником перед ним, cправа было место для гаданий и палатка квестора, слева – трибунал (насыпь, с которой полководец обращался к войску и производил суд) и форум для солдатских сходок. Дальше размещались палатки старших офицеров и телохранителей полководца, представляющие собой обтянутый грубым полотном или выделанными шкурами деревянный каркас. Палатки легионеров стояли правильными рядами, в каждой жила декурия – от шести до десяти человек. Перед входом в преторий главнокомандующий, обернувшись к Цельсу, приказал немедленно отправить группу лазутчиков с заданием пробраться к городской стене и выяснить, что стало со стенобитными машинами, и поставили ли там набатеи охрану.
– А пока лазутчики не вернутся, всем отдыхать, – хмуро бросил полководец замершей в почтительном молчании свите и, махнув рукой, ушел к себе.
Войдя внутрь палатки, он снял тяжелый шлем, украшенный изящными рельефами, отстегнул балтеус – перевязь из двух перекрещенных ремней, на которой крепился меч, и, скинув плащ, небрежно бросил его на руки подскочившего раба. Другой раб помог ему освободиться от короткого панциря из тонких посеребренных пластинок. Устало вздохнув, Фронтониан сел на складной стул и подозвал своего адъютанта. Худощавый востроглазый паренек, почти мальчик, порывисто подбежал и склонился было к ногам военачальника, чтобы снять с него высокие кожаные башмаки, но тот остановил его.
– Не суетись, Силий, у меня для этого есть рабы. Ты вот что, беги сейчас передай кому положено мое распоряжение: я жду командиров всех частей к началу третьей стражи.
– Есть! – парнишка, с рвением кинувшись выполнять приказ, опрометью выскочил из палатки, на ходу нахлобучивая свой адъютантский шлем, украшенный небольшими рожками.
К полуночи в переднем отсеке претория собрались высшие офицеры в полном составе. Начальник штаба Тит Юний Цельс, облокотившись о деревянный столб, меланхолично поглядывал с высоты своего роста на командиров участвующих в кампании легионов. Гай Юлий Прокул, под началом которого состоял прибывший из Сирии Шестой легион «Железный», Гай Клавдий Север, возглавляющий Третий легион «Киренаика», переброшенный из Египта, и Публий Вителлий Катул, недавно назначенный командир Второго легиона «Стойкий Траяна», тихо переговаривались, сбившись стайкой в углу. Отдельно своей группой держались центурионы триариев – ветеранов, отслуживших в армии более пятнадцати лет, которых традиционно приглашали на военные советы. Только командующий вексилляцией [3] Десятого легиона «Сокрушительный», состоящей из четырех когорт (император не решился вывести большее число из мятежной Иудеи), молодой честолюбивый центурион Квинт Светоний Цинциннат не принимал участия в разговоре, стоя в стороне с независимым видом. После того как последним в преторий с озабоченным видом торопливо вошел префект лагеря, начальник штаба кивнул Силию. Адъютант откинул полог, и к собравшимся вышел Фронтониан. 
– Я созвал вас на консилиум, чтобы обсудить тактику дальнейших действий, – без длинного предисловия начал главнокомандующий. – Как мне доложил командир отряда лазутчиков, на данный момент расклад такой: набатеи скрылись, очевидно, вернулись в Рекем, а наши стенобитные машины, пандусы и обе осадные башни сожжены дотла.
– Насколько точны эти сведения? – выразил сомнение Катул. – Откуда набатеи взяли столько сухих дров, чтобы уничтожить  такие крупные объекты? Вокруг города практически не осталось деревьев, мы все вырубили.
– Местные племена вместо дров используют смесь асфальта, смолы и серы, – снисходительно пояснил более опытный командир Шестого легиона.
– Раз набатеи сожгли осадные орудия, придется все начинать сначала, – ворчливо заметил Гай Север. – Значит, опять ждать два месяца: пока солдаты доставят бревна, пока заново построят машины. Боюсь, в результате боевой дух войска сильно упадет, – он хмуро взглянул на главнокомандующего.
Фронтониан помолчал, затем заговорил тихим вкрадчивым голосом:
– Мой опыт показывает, что есть два способа ведения осады. Один – разместив легионы на удобных местах, внезапными нападениями беспокоить противника, второй – отрезав от осажденных поставки продовольствия и воды, подождать, пока они сдадутся сами, не выдержав голода и жажды. Так вот, я предлагаю последнее, – он медленно обвел взглядом сосредоточенно внимавших ему офицеров, – лишить Рекем воды.
– Но как это сделать?! – с горячностью воскликнул Цинциннат. – Мы разрушили водопровод и завалили русла обеих рек, так что вода не поступает в город. Но несмотря на это набатеи как ни в чем ни бывало сражаются, да еще с возрастающим пылом!
Военачальник понимающе кивнул:
– Верно. Но до сих пор мы не знали об одной уловке набатеев. Ее открыл мне перебежчик, которого вчера привели караульные. Если быть точным, не перебежчик, а беглец: он римский гражданин – художник по имени Пиктор, которому удалось удрать из Рекема. Он объяснил, что город снабжают водой три водопровода: два, по которым вода шла самотеком, мы разрушили. Но, оказывается, есть еще система керамических труб, замурованных в стену каньона. Уничтожив этот канал, мы решим задачу.
В ответ раздался нестройный гомон.
Взволнованные военные заговорили разом, перебивая друг друга:
– Безнадега, каньон узкий, нас там перебьют поодиночке!
– Как мы найдем эти трубы, если они внутри скалы?
– В любом случае на это уйдет очень много времени!
– Silentium! [4] – возвысил голос полководец. – Это военный совет или базар?!
Мгновенно наступила мертвая тишина.
Фронтониан, окинув колючим взглядом собравшихся, выдержал паузу и вновь заговорил, несколько раздраженно:
– Если командующий состав не имеет терпения, что можно спрашивать с рядовых? Извольте дослушать. Я вовсе не предлагаю лезть к каньону и искать трубы в скалах. Мы поступим проще. Любой водопровод берет воду из источника...
Он многозначительно поднял вверх указательный палец:
– Надеюсь, теперь всем ясна моя мысль?
– В окрестностях Рекема два источника, – задумчиво сказал Прокул. – Ближайший, который носит имя какого-то Варфоломея, наши солдаты засыпали еще месяц назад. Остался второй, на расстоянии трех миль от города, называемый набатеями родником со сладкой водой.
– Но мы не можем и его уничтожить, иначе сами останемся без питьевой воды, – буркнул командир Второго легиона.
– Его и не надо уничтожать, – неторопливо заговорил молчавший до этого момента начальник штаба. – Надо возле него найти проложенные под землей трубы, по которым вода поступает в город. Наш известный инженер Марк Витрувий советует в таких случаях смотреть на растительность. Над этими местами может расти тонкий камыш, тростник, тальник, ольха, витекс или прутняк.
– А можно для этого использовать вилку из виноградной лозы, – оживившись, подал реплику Катул. – Взять соединенные отрезком ствола две ветки, вытянуть горизонтально перед собой и пройти обследуемый участок. Если отрезок ствола начнет заметно наклоняться к земле, значит там вода.
– Для этого годится не только лоза, – подхватил Гай Север. – Когда мы стояли в Египте, мои солдаты делали так: две проволоки длиной примерно два локтя вставляются в полую трубку таким образом, чтобы они свободно крутились. Конец каждой проволоки загибают под прямым углом, разворачивают их влево и вправо и идут с ними по территории. Там, где под землей течет вода, проволоки сомкнутся, если вода обнаружится справа или слева от человека – концы проволок повернутся в эту сторону.
Фронтониан усмехнулся:
– Отлично! Именно это я и имел в виду. Итак, мой приказ: командирам каждой части отобрать декурию из наиболее смышленых солдат. К рассвету они должны быть на месте. Задание: используя все возможные способы, найти возле родника подземный канал. Награда отличившимся – серебряный кубок, семь фалер и денежная премия. Ad rem! [5]
;;;;;

Примечания к главе 33
1. Турма (turma – лат.) – конный отряд из 30-32 человек в римской армии.
2. Каструм (сastrum – лат.) – военный лагерь римлян.
3.  Вексилляция – особый небольшой отряд легиона, выделенный для участия в боевых действиях, когда сам легион выполняет другие задачи.
4. Silentium (лат.) – молчание.
5. Ad rem (лат.) – к делу.

Глава 34. Разгадка

– Сергей, почему у вас такой убитый вид? – тревожно спросил Али.
Лыков вздохнул:
– А какой еще у меня может быть вид? Завтра мне уезжать, а я так ничем и не помог. Увы, не оправдал надежд...
Он обвел тоскливым взглядом кабинет Воронцова, в котором следователь, явившись субботним утром, собрал своих добровольных помощников.
– Не стоит отчаиваться, все не так плохо, – поспешил утешить его Аскаб. – Вы сделали довольно много, особенно учитывая, что вы все-таки не профессионал. Ваши наблюдения и четкий анализ мне очень помогали.
 – И не в последнюю очередь благодаря вам у нас есть кое-какие зацепки, в том числе показания Рамиза относительно фотографа, – подхватил Шурик. – Кстати, мне кажется, пора с ним разобраться.
Он перевел взгляд на араба.
– Согласен, я собственно за этим и приехал, – живо откликнулся тот. – Не сочтите за труд пригласить его сюда.
Интерполовец кивнул и отправился за Кузиным. Али и Сергей ждали молча.
Иорданец, машинально поглаживая усики, безучастно смотрел в окно, а историк, вспоминая вечно беззаботную ухмылку фотографа, с некоторым раздражением думал:
«Странный все-таки тип этот Кузин: или до крайности безалаберный, или ему есть что скрывать. Принимая во внимание показания Рамиза, не исключено, что он и есть убийца. Я ведь ясно видел: в его глазах промелькнул испуг, когда Али спросил о времени возвращения на базу».
В этот момент за дверью послышались голоса, и в комнату ввалился ухмыляющийся фотограф, которого идущий позади Шурик дружески обнимал за плечи.
– О, господин следователь, приветствую! – жизнерадостно воскликнул Кузя, заметно удивившись при виде иорданца.
– Здравствуйте, – сдержанно ответил Али. – Чему это вы радуетесь, можно узнать?
Тот смешался:
– Ой, извините, действительно ситуация не располагает к веселью. Но Саша все шутит...
Он бросил за спину укоряющий взгляд.
– Да-да, это я виноват, – немедленно принял покаянный вид интерполовец и многозначительно взглянул на следователя.
Али откашлялся и строгим тоном начал:
– Господин Кузин, я должен задать вам несколько вопросов. Предупреждаю, я говорю с вами официально. Ваши показания будут запротоколированы, и могут быть использованы против вас.
Он выразительно покосился на своего помощника, который скромно притулился за столом с ручкой наготове. Фотограф опешил.
Беспечная усмешка слетела с его лица, он растерянно оглядел находящихся в кабинете:
–  Не понял. А в чем дело?
Историк отметил, что в его кажущемся бесшабашным взгляде появилось беспокойство. Беспокойство и что-то еще.
«Снова то же выражение, что в тот вечер, – подумал Сергей. – Испуг. Бесспорно. Но кого: невинного человека, который боится инстинктивно, или испуг преступника, который боится разоблачения?»
Между тем Аскаб бесстрастно продолжал:
– В тот вечер, когда было совершено убийство Сироткина, вас видели выходящим из Петры как раз в это время. Я хотел бы получить объяснение по данному факту.
– Бред!
– Следствие располагает показаниями Рамиза, который в тот вечер был на именинах брата в бедуинской деревне. Рамиз утверждает, что примерно в двадцать два тридцать вы вышли из Петры через ущелье в северной части мемориала.
– Чепуха, Рамиз не меня видел...
– Господин Кузин, поскольку вы находились в Петре практически в момент убийства…
– Он обознался.
– ...я очень советую вам говорить правду, – закончил свою мысль следователь. – Не забывайте, совершено два убийства и одно покушение на убийство. Итак, чем вы занимались в историческом комплексе после его закрытия?
Фотограф обвел растерянным взглядом собравшихся в кабинете, молча глядевших на него, и тяжело вздохнул.
– Ох-ох-ох. Ладно, делать нечего, я приперт к стене, придется сознаваться. Пишите, – он решительно шагнул к столу и уселся перед помощником следователя. – Признаю, что нарушил закон. Но ни в каких убийствах я не замешан.
– Ну-ну, – скептически бросил Али. – А в чем же вы нарушили закон?
– Расскажу все по порядку. Один мой хороший знакомый, вернее, сосед, заядлый нумизмат. У него колоссальная коллекция. Я часто для него делаю снимки, и дома, и в музеях. В прошлом году, узнав, что я буду участвовать в этой экспедиции, он упросил меня привезти ему образцы набатейских денег. Причем, я прошу занести это в протокол, когда я с ним договаривался, речь шла исключительно о легальной покупке. Он вручил мне перечень, в соответствии с которым я и купил, на его деньги разумеется, образцы набатейских монет, какие удалось найти в антикварных магазинах в Аммане и здесь. Но четырех монет, самых редких, нигде не было. И вот перед началом нынешнего сезона он опять пристал ко мне – достань, да достань. Я говорю: «Ну где же я их возьму? А он отвечает: «На черном рынке». Я было отказался, мол, с черными археологами якшаться не хочу. Но он успокоил: «Зачем же с черными археологами? Серьезные люди работают с перекупщиками». И дает мне номер мобильника одного из этих типов, с которым уже договорился. Тот обещал подобрать нужные монеты, а я должен был просто с ним встретится, взять товар, расплатиться и привезти в Питер. Ну, я подумал: единственный рискованный момент во всей этой операции – пройти таможню. Но мы уже второй год работаем, особо трясти не будут. И согласился.
– Значит, вы нелегально приобрели партию набатейских монет?
– Приобрел, будь они неладны, – засопел Кузин. – Но кто ж знал, что тут такая заваруха выйдет?
– Когда состоялась сделка?
– Да как раз в тот самый вечер. Я с перекупщиком созвонился, но он забоялся в поселке встречаться и предложил обделать все во время вечерней экскурсии в Петре. Мы с ним встретились на площади перед Аль-Хазне, и он повел меня к тому месту, где у него палатка. Но пока мы туда добрались, пока я сверял монеты с описанием да рассматривал на предмет подлинности, экскурсия закончилась, все ушли, и я не рискнул через Сик идти. Там блюстители дежурят, они обязательно сфотографируют паспорт, а то еще чего доброго рюкзак проверят. Поэтому пришлось воспользоваться «левым» входом, что с противоположной стороны от официального. Ну вот, вышел я к деревне, гляжу: бедуины у костра сидят, пришлось и здесь в обход идти, так что вернулся я на базу уже в начале второго ночи.
– И не побоялись заблудиться в темноте? – поинтересовался иорданец.
Кузин пожал плечами:
– Мы же второй сезон работаем, я здесь все знаю.
– Почему же ты сразу не сказал, что выходил тем путем? – хмурясь, упрекнул его Шурик.
– Да испугался я, убийство ведь совершено как раз в это время. Пойди докажи, что  непричастен! И про монеты не хотел говорить, это ведь антиквариат, а квитанции-то у меня никакой нет.
– Ну и глупо. И себя подставил под подозрение, и нам голову морочил, – сурово произнес интерполовец и покосился на Лыкова, который в продолжение объяснений Кузина не проронил ни слова. – А вы что скажете, Сергей?
– У меня только один вопрос, – историк пристально посмотрел на Кузина. – Помните, когда Али проводил опрос на следующий день после убийства Олега? Вы тогда сказали, что во время экскурсии видели всех членов экспедиции, только в разное время.
– Ну да, помню.
– Но всех вы никак не могли видеть, ведь Рамиза и Игоря не было на экскурсии.
– Ну и что? Я сказал правду, – запальчиво воскликнул фотограф. – Рамиза я засек в бедуинской деревне, как только вышел из Петры. Он стоял среди местных недалеко от костра, курил. А Маркова видел раньше, мельком правда, в самой Петре – у Царских гробниц, когда шел от палатки продавца...
– Ты, дорогуша, совсем заврался, – прищурившись, перебил его Шурик. – Интересно, как ты умудрился увидеть там Игоря, если он в тот вечер лежал с приступом малярии на базе?
Кузин растерянно заморгал:
– Э-э... да, действительно. Я и забыл. Ну, значит, я обознался. Это был просто кто-то похожий.
– А как зовут продавца? Надеюсь, вы поможете нам с ним связаться? – вернул его следователь к теме разговора.
– Да, но...
– Прошу прощения, я вас оставлю, – пробормотал историк и торопливо вышел в коридор.
Прислонившись к дверному косяку, он с утомленным вздохом закрыл глаза и стал обдумывать дальнейшие действия. Однако вскоре его одиночество было нарушено.
К Лыкову подошел отец Иоанн и, бросив проницательный взгляд на его сосредоточенное лицо, тихо спросил:
– Кажется, вы нашли разгадку?
– Нашел, – печально ответил Сергей.
– Вижу, это не принесло вам радости.
– Вы правы. Ее очень трудно принять, эту разгадку.
– Поделитесь?
– Не сейчас. Чуть позже.
Решительно тряхнув головой, историк направился к выходу. Выйдя во двор, он осторожно огляделся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, выскользнул за ворота. Он торопливо дошел до поворота в тупик, где было найдено тело Бусыгина, и прислонился к стене ближайшего к дороге дома. Широкие листья разросшегося фикуса надежно укрывали его от глаз проходящих по улице. Взглянув на часы и убедившись, что время приближается к полудню, Сергей приготовился к длительному ожиданию, однако не прошло и двадцати минут, как на дороге показался человек, о котором он думал. Пропустив его, историк бесшумно двинулся следом. Тот явно направлялся в Петру. Стараясь держаться не слишком далеко от преследуемого, чтобы не потерять его из виду, Сергей прятался за спинами многочисленных туристов, бредущих по Сику, на случай, если тот вдруг обернется. Когда каньон кончился и человек свернул с площади перед Аль-Хазне на улицу фасадов, Лыкову стало значительно труднее, так как здесь народа было меньше. Однако преследуемый шагал быстро и уверенно, не оглядываясь и явно ничего не подозревая. Наконец за очередным поворотом он сбавил скорость и негромко свистнул. Откуда-то сверху послышался ответный свист. Историк осторожно высунулся из-за поворота и увидел притулившуюся к скале запыленную палатку, возле которой на большом валуне сидел ее хозяин. Он не спеша поднялся навстречу гостю. Мужчины сошлись на середине тропинки и тихо заговорили. Сергей слышал голоса, но не мог разобрать слов, так как находился довольно далеко. Прижавшись к шершавой стене из песчаника, он терпеливо ждал. Спустя четверть часа гость простился с хозяином палатки и отправился в обратный путь. На ходу вытирая носовым платком вспотевшее лицо, он завернул за скалу и, чуть не налетев на Лыкова, остановился как вкопанный.
– Привет, Игорь, – сказал историк. – Не ожидал?
– А, это ты? – несколько оправившись от удивления, пробормотал Марков. – Что ты здесь делаешь?
– Слежу за тобой.
– Ого! Как интересно, – археолог улыбнулся, но взгляд его похолодел.
– Не правда ли?
– Ну и зачем?
– Не догадываешься?
– Понятия не имею. Я думал, ты помогаешь нам, занимаешься расследованием, как обещал.
– Именно этим я и занимаюсь. Но мое расследование закончено. Я нашел вора и убийцу, – ответил Сергей и, глядя прямо в глаза Маркову, грустно произнес. – Ведь это ты, Игорь.
Тот звонко расхохотался.
– Ну и ну! Признаться, не ожидал от тебя такой нелепости, – он с укором взглянул на своего визави. – Увы, ты не оправдал своей репутации, взяв неверный след. Вообще-то я уже с некоторых пор начал жалеть, что вызвал тебя.
Лыков кивнул:
– Правильно делал. Я раскрыл твой замысел, Игорь. Ты просил меня докопаться до истины, но на самом деле это была маскировка. Ты просто не хотел, чтобы Воронцов вызвал полицию. Ты боялся, что профессионалы быстро тебя разоблачат, поэтому надоумил Стаса пригласить меня, вероятно, припомнив, как во время нашей последней встречи в Москве я рассказывал о своей помощи в расследовании убийства у нас в музее. Ты был уверен, что мне не удастся найти убийцу Сироткина, но просчитался.
Марков, в течение речи историка удрученно качавший головой, снисходительно заговорил:
– Ох, прямо не знаю, что сказать. Тебе в самом деле не надо было приезжать, на тебя здешний климат плохо действует. Ты, что, совсем память потерял? Ну как я мог убить Олега, если в тот вечер валялся на базе с приступом малярии?
– Однако в тот самый вечер, когда ты якобы валялся на базе с приступом малярии, Кузин видел тебя в Петре недалеко от места преступления.
– Он обознался. Если уж на то пошло, подтвердить мое алиби могут и наши арабские друзья: Фейсал, Халим  и Самир.
– Халим и Самир были во флигеле, смотрели телевизор, а Фейсал может подтвердить только, что ты вошел в свою комнату и что в ней было темно. Но сам охранник находился во дворе, а ты воспользовался черным ходом. Я имею в виду ту самую дверь в кухне, через которую, как ты столь заботливо уверил меня в нашем первом разговоре на эту тему, никто не мог войти снаружи. Это правда, войти никто не мог, но зато из этой двери легко можно выйти из дома непосредственно в переулок.
– Это несерьезно, Сергей. Нельзя же делать такие чудовищные выводы на основании слов малахольного фотографа, рассеянность которого стала притчей во языцех.
– Но и о твоей болезни мы знаем только с твоих слов.
– Здрассте! Приехали! Тебе уж и мнение доктора не указ? Врача не обманешь, Эдик может подтвердить...
– Эдик мертв, к сожалению. И он, насколько я помню, был удивлен течением твоей болезни, поэтому-то и позвонил иорданскому врачу, специалисту по инвазионным болезням.
– Каким-каким болезням?
– Инвазионными называют болезни, вызванные заражением паразитами, к ним относится и малярия. Думаю, Бусыгин догадался, что ты симулировал ее симптомы. Когда Эдик вечером договаривался с врачом по телефону, его видел Пьер. Полагаю, что и ты его видел. Дверь в коридор была полуоткрыта. Ты подслушал разговор и понял, что доктор хочет посоветоваться насчет твоей болезни, значит, заподозрил симуляцию и, если его не остановить, расскажет об этом. И тогда станет очевидно, что у тебя нет алиби на вечер убийства Сироткина.
– Полный идиотизм! – фыркнул Марков. – Что ж, по-твоему, я и Эдика убил? Интересно как? Весь тот вечер я был у тебя на глазах.
– Я помню. Нет, это сделал не ты. Доктора сбил твой сообщник.
– Ах вот как... – издевательски протянул археолог. – Оказывается, у меня и сообщник имеется.
– Я в этом убежден, – твердо сказал Сергей. – Извини, Игорь, но один ты не сумел бы организовать столь дерзкое и, я бы сказал, умное преступление.
Тот горько вздохнул:
– Ну да, конечно, ты всегда был невысокого мнения о моих умственных способностях, еще с университета. Эх, Сергей, Сергей... А я-то думал, ты мой друг.
– Я твой друг, Игорь, но истина дороже.
– Какая истина? – злобно выкрикнул Марков.
Он перестал сдерживаться, маска ироничного равнодушия сползла с его лица, в глазах засветился гнев:
– Подумай, на чем ты строишь свои нелепые обвинения! На болтовне Кузи и собственных фантазиях о том, что я мог бы откуда-то куда-то выйти?! Кто поверит в эту чушь?!
– Ты, Игорь, нагромоздил кучу лжи, – Лыков с болью смотрел на искаженное  яростью лицо собеседника. – Хочешь узнать, как мне удалось разгрести эту кучу? Слушай. Начну по порядку. Ты попросил меня привезти тебе некий прибор. Когда я спросил тебя, что это, ты ответил – оптический теодолит, который нужен, потому что ваш электронный барахлит. Но, как потом выяснилось из разговора с Аркадием, он прекрасно работает. «Значит, Игорь мне солгал, – подумал я. – Зачем?» А во время ночной облавы на «черных археологов» я увидел, как выглядит георадар. По размеру и габаритам он полностью совпадает с тем аппаратом, который я привез тебе из Москвы. Это была первая улика.
– Звучит не слишком убедительно. Допустим, я солгал. Ну и что?
– Вторая улика, – сосредоточенно продолжал историк. – Ты не рассказал мне, что на пропавших из шкатулки камешках были изображены набатейские буквы. Когда я случайно узнал об этом от Дины, то снова подумал: «Почему Игорь скрыл от меня этот факт?»
– Но я же объяснил...
– Дальше. При осмотре кабинета Воронцова ты привлек мое внимание к проволоке, зацепив ее ногой. Тогда я счел это случайностью, но на самом деле ты подбросил ее специально, чтобы навести меня на ложный след. Ты знал из моего рассказа, что с куском проволоки работают профессиональные воры. А еще раньше, до моего приезда, ты подменил в журнале учета находок страницу, где было описание найденной Сироткиным глиняной таблички. Номер этой страницы написан другими чернилами, и Дина признала, что это не ее рука.
– И этого оказалось достаточно, чтобы законченный злодей Марков попытался убить и ее! – иронически скривившись, с пафосом продекламировал археолог, который, казалось, перестал злиться и теперь слушал даже с интересом.
– Ты пытался убить ее не только за это.
– Да? А за что? Для чего, по твоему просвещенному мнению, мне понадобились все эти убийства?
– Чтобы завладеть глиняной табличкой, которую нашел Сироткин. Той самой – со странными углублениями, как сказала Дина. Она видела эту табличку у Олега и, вероятно, знала, кто еще ее видел, поэтому ты украл банку с едким натром из лаборатории и подсыпал отраву ей в чашку.
– Так-так. Очень интересно. А зачем мне нужна была эта табличка? – вкрадчиво продолжал спрашивать Марков.
– Этого я не знаю. Могу только догадываться, что она как-то связана с камешками в шкатулке. Возможно, те странные углубления, о которых говорила Дина, – это места как раз для тех самых камешков, и из них в результате складывается некий текст. Я бы рискнул предположить, что там описан путь к тайнику, оставленному набатеями.
– Ну ты и фантазер! Айзек Азимов просто!
– Наконец, последняя улика, – Сергей устало вздохнул. – Тебя подвел твой комплекс сороки. Сколько я тебя помню, на тебе всегда что-нибудь блестящее, вроде тех лаковых ботинок, в которых ты встретил меня в Аммане. Так вот, когда я осматривал полки шкафа, я обнаружил на одной из пустых полок и в шкатулке какие-то странные блестки. Я безуспешно ломал голову над тем, что это такое, до тех пор, пока ты не показал свой фонарик. Помнишь, во время рассказа арабского мальчика о найденном им мобильнике Сироткина? На ремешке твоего фонаря я увидел блестящие синие камни и понял, что блестки в шкафу – осколки танзанита. Ты в тот день допустил оплошность – оставил фонарь в столовой на столике с посудой...
– Да-а, я забыл о нем впопыхах, однако Самир вечером занес мне фонарик.
– Но было уже поздно, я успел осмотреть его. После ужина я потихоньку вернулся в столовую и обнаружил, что у двух камней на ремешке сколоты края. Это произошло, когда ты забирал камешки из шкатулки. Ты делал это ночью, конечно, чтобы никто не увидел, поэтому тебе пришлось поставить шкатулку на верхнюю из пустых полок, а рядом положить фонарик для подсветки. Тогда-то камни и повредились: ведь танзанит, как я прочитал в справочнике из библиотеки Воронцова, чрезвычайно хрупкий минерал.
Марков как-то странно посмотрел поверх головы историка и вдруг ухмыльнулся.
– А ты, оказывается, действительно кое-что смыслишь. Из тебя вышел бы неплохой детектив. Что ж, ты переиграл меня, – помолчав, признал он. –  Я-то думал, ты обыкновенный хвастун, и был уверен, что мне удалось запудрить тебе мозги. Ты же верил каждому моему слову.
– Ты прав. К сожалению, я долго верил именно тебе, хотя твои слова противоречили тому, что говорили другие и что видел я сам.
– Но в конце концов ты все-таки раскусил меня, – угрюмо продолжил археолог. – Однако, поверь, я не злодей. Я не хотел этого... то есть не думал, что дойдет до убийства. На беду Олег оказался упрямым, как осел, и наотрез отказался принять мое предложение.
– Предложение? Какое?
– Поделить клад на троих.
– Клад?
– Ну, конечно, сокровище набатеев, огромное богатство! Ради чего же еще люди идут на преступление, как не ради денег? Ты все сказал правильно: Сироткину повезло, он нашел ключ к тайнику, где хранятся набатейские сокровища, – глиняную табличку, в которую вставляются камешки с буквами из шкатулки. Полученный текст указывает путь к тайнику.
– Но откуда Олегу стало известно об этом?
– Из надписи на полосатом камне, который был найден в начале октября. Олег, конечно, хотел сразу всех оповестить, но я отговорил его, сказал: давай лучше сделаем сюрприз Стасу ко дню рожденья. Тот и поверил, наивный дурачок...
– Значит, я угадал?
– Почти. Жаль только, что никто не узнает о твоей гениальной догадке.
– Почему же не узнает?.. – начал было Лыков, но в этот момент на него словно обрушилось небо.
От страшного удара по голове в глазах потемнело, он почувствовал, что стремительно падает в бездну, и сознание покинуло его.

;;;;; ;;;;;;;
– Не понимаю, для чего мне таскать с собой этот булыжник? – Обода с недоумением покосился на плоский камень, покрытый черными поперечными полосами, который Иллута, кряхтя, водрузил на круглый деревянный столик рядом с изящной серебряной шкатулкой. – Да еще в придачу с женской коробчонкой для украшений! – царевич насмешливо фыркнул.
– Камнем, на котором нарисованы точно такие же полосы, отмечено место тайника, – начал объяснять Иллута. – А в шкатулке находятся камешки, на каждом чернилами написаны буквы. Камешки должны быть расставлены здесь, – он положил перед царевичем глиняную табличку правильной четырехугольной формы с закругленными краями, – каждый в свое углубление, в результате из них складывается текст, описывающий маршрут, по которому можно найти тайник.
– Ну да! Как же ты это сделал?
– Да хитрость тут небольшая. Сначала камешки вдавливаются в мягкую глину, после обжига таблички на них пишутся нужные слова, затем они вынимаются, и остаются углубления, каждое точно по форме конкретного камня. Мы решили, что камешки должны находиться отдельно. Так больше уверенности, что секрет не попадет в чужие руки.
Обода пожал плечами:
– Зачем такие сложности? Я запомнил путь к тайнику, когда ты водил меня туда.
– Увы, господин мой, может пройти много лет, прежде чем... – Иллута тактично кашлянул.
– Хочешь сказать, что я не доживу? – усмехнулся царевич. – Возможно, но для длительного срока и этот способ не слишком надежен: табличка может расколоться, камешки – растеряться, чернила – выцвести.
– Нет-нет, все продумано, – живо возразил Иллута. – Обожженная глина – самый прочный материал, текст написал стойкими чернилами из дубильных орешков, которые не выцветают веками, а...
– Пусть так, – нетерпеливо прервал его Обода. – Но я убежден, что самое надежное то, что передается из уст в уста, так что я ничего этого не возьму. Если хочешь, бери ты.
– Но, господин мой, Саллай...
– Да-да, я помню, что он говорил, – царевич болезненно сморщился при упоминании имени погибшего друга. – Но смысл ведь не в камне, а в том, чтобы сохранить народ. И я сделаю все для этого. Только, по моему мнению, никакие тайники здесь не помогут.
Иллута хотел было снова возразить, но Обода, взглядом остановив его, твердо сказал:
– Я принял решение.
Он встал и вышел из комнаты для гарнизона в сторожевой башне, где происходил разговор, на лестницу, ведущую к наблюдательной площадке. Иллута, печально качая головой, последовал за ним. Наверху они застали военачальника, который, стоя у края площадки, тревожно всматривался в линию укреплений римского лагеря.
– Ну, что скажешь, Хаушабу? – с ходу спросил царевич. – Наши лазутчики вернулись? Какие новости о римлянах?
– Так точно, вернулись, – отрапортовал военачальник. – Оба доложили, что в лагере римлян затишье, никаких приготовлений к сражению не заметно.
– И что ты об этом думаешь?
– Это подозрительно, – помолчав, несколько растерянно произнес Хаушабу. – Боюсь, римское командование замышляет какую-то хитрость.
– А я вот все думаю, правильную ли тактику мы избрали в начале войны, не приняв сражения на границе Набатеи? – Обода задумчиво посмотрел на военачальника.
– Против тренированной римской армии мы не смогли бы выстоять в открытом бою, – убежденно ответил Хаушабу. – Поэтому, по моему мнению, военный совет принял единственно верное решение: измотать силы противника постоянными внезапными нападениями на передовые отряды во время похода.
– Но в итоге мы привели римское войско к Рекему – сердцу страны!
– Рекем – надежная крепость. Здесь можно выдержать любую осаду...
– Господин мой, господин мой! – неожиданно услышали они встревоженный голос Бафиу, который торопливо выскочил на площадку и, споткнувшись, рухнул у ног царевича.
– Что случилось?
– В водопровод перестала поступать вода! – задыхаясь, проговорил гер.
– Нет! Это невозможно! – воскликнул пораженный Хаушабу. – Римляне не могли его обнаружить. Он надежно укрыт в скале, да и солдат противника мы ни на мгновенье не подпускали близко!
– Похоже, римляне разрушили подземные трубы, – догадался Иллута. – На последнем совещании дозорные докладывали, что римские солдаты с рассвета рыскали вокруг родника с какими-то прутьями в руках. Мы еще не могли понять, зачем.
– Ты прав. Они нашли канал, по которому в город поступала вода из родника, и разбили керамические трубы, – странным безучастным тоном констатировал Обода.
Нахмурившись, он погрузился в долгое молчание, задумчиво глядя на костры в римском лагере. Его раздумья прервал Иллута:
– Смотрите, господин мой! – воскликнул он, указывая рукой. – К нам скачет посланник!
Действительно, по полю к крепости мчался конный воин, белое перо на копье которого обозначало его статус гонца. Хаушабу, очнувшись от столбняка, в который его погрузило известие о разрушении водопровода, немедленно спустился, чтобы распорядиться о приеме римского посланца. Будучи впущен, солдат спешился, отдал римский салют и протянул выступившему вперед адъютанту письмо, которое тот с поклоном вручил Хаушабу. Военачальник поспешил к царевичу. В напряженной тишине Обода неторопливо развернул пергаментный свиток. Прочитав послание, он, не произнеся ни слова, стал медленно сворачивать исписанный лист. Иллута осмелился нарушить молчание.
– Господин мой, что они пишут? – спросил он охрипшим от волнения голосом.
– Они пишут: in fidem populi Romani, – прищурившись, мрачно ответил царевич.
Иллута и Хаушабу переглянулись:
– А что это значит?
– Это значит, что нам предлагают сдаться на милость римского народа.
– Господин мой, вы не думаете?.. – неуверенно начал Иллута. – Может быть?.. Все-таки римляне – цивилизованная нация, это их традиция...
Обода горько усмехнулся:
– Мне известна еще одна традиция римлян: vae victis – горе побежденным! Эллинский историк Полибий, хорошо знавший римлян, писал: народы, которые сдавались на милость римлян, сначала отдавали свои земли и города, в которых жили, потом сдавались сами, и римляне становились абсолютными хозяевами всего, что у них было, – водных путей, портов, храмов, гробниц, а сами они больше ничем не владели.
– Верно. Нельзя сдаваться! – выдохнул Хаушабу.
– Но что же делать? Ведь теперь город лишен воды, – упавшим голосом произнес Иллута. – Конечно, есть запас в цистернах и резервуарах, но его хватит ненадолго. А впереди засушливый летний сезон. Мы вынуждены сдаться, выхода нет.
– Неправда! – царевич гордо вскинул голову. – Выход всегда есть!
;;;;;

Глава 35. Объяснение

– Сергей, вы меня слышите?.. – разорвав звенящую тишину, глухо, словно сквозь вату, донесся до историка чей-то тихий голос.
Сделав усилие, он приоткрыл глаза и в сером клубящемся тумане едва различил склонившуюся над ним неясную тень.
– Вы меня слышите? – повторил голос.
– Да, – еле слышно ответил Лыков. – Где я?
– В больнице. Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.
Превозмогая мучительную боль, Сергей пошевелился и попытался приподнять голову. Это ему не удалось, но стоящая перед глазами мутная пелена рассеялась, и он теперь уже отчетливо увидел перед собой лицо Шурика, во взгляде которого читалась необычная для него мягкость.
– А-а, это вы... – слабым голосом произнес историк. – Что со мной произошло?
– Вы, что же, ничего не помните? – из-за плеча интерполовца выглянул Али.
Он тревожно переглянулся с Шуриком:
– Вы разговаривали с Марковым...
– Ах, да, я вспомнил, – Сергей вздохнул. – Игорь признался...
– Признался?
– Он сказал: ты угадал, жаль только, что никто не узнает об этом. А потом... потом, я не знаю...
– А потом его сообщник, подкравшийся сзади, ударил вас камнем по голове, – договорил за него Шурик. – К сожалению, мы с майором не успели предотвратить нападение на вас, были слишком далеко.
– Слишком далеко? – от удивления Лыков даже приподнялся, но тут же рухнул в постель. – Так вы следили за мной? – морщась от пронизавшей голову острой боли, спросил он. – Но почему? 
– Мы следили не за вами, а за Марковым, – ответил следователь. – Во время допроса Кузина примчался Фейсал, которому мною было дано задание контролировать передвижения вашего приятеля, и доложил, что тот вышел из дома. Мы поспешили за ним и, увидев на повороте в тупик, как вы тоже начали его преследовать, поняли, что наши мысли следуют в одном направлении.
– Вот как? Значит, вы тоже пришли к такому же выводу.
– Но, увы, должен признать, в отличие от вас только с подсказки Фейсала.
– Что?
– Фейсал поделился со мной своими подозрениями в связи с кражей артефактов из сейфа. Но он почему-то вбил себе в голову, что вы – сообщник преступника, который вызвал вас для того, чтобы с вашей помощью вывезти ценности. Поэтому, когда Воронцов с Марковым поехали в Амман, охранник отправился следом, выдумав в качестве предлога вызов в Комитет по гражданской обороне. Пока вы были в музее, он тайно проник в ваш номер и обыскал, думая, что Марков приехал в столицу, чтобы передать вам украденное.
– Странно. Чего же Фейсал молчал так долго?
– Сначала колебался, боясь, что сам попадет под ответственность за незаконный обыск, а потом эта история с кинжалом...
– А почему он заподозрил Игоря?
– Однажды вечером он застал его в переулке возле дома разговаривающим с незнакомцем, очень похожим, как выразился охранник, на одного из охотников за сокровищами. Тогда он не придал этому значения, а после кражи стал внимательнее приглядываться к Маркову...
– Вместо того, чтобы сразу поставить в известность полицию, – не выдержав, буркнул Шурик.
– Говорит: ему нечего было предъявить. Сам по себе разговор с «черным копателем» не улика.
– И все-таки жаль, что он промолчал, – вздохнул Лыков.
– Еще бы, – согласился следователь. – Если бы не столь неразумное поведение охранника, многого можно было бы избежать.
– Во всяком случае, Эдик был бы жив, – грустно констатировал Шурик.
– Бусыгина убил не Игорь, – поспешил сообщить Сергей. – Марков заявил об этом?
Полицейские несколько растерянно переглянулись.
– Что с Игорем? – прервал затянувшееся молчание историк.
– Погиб, – коротко ответил интерполовец.
– Неужели самоубийство? – похолодев, спросил Лыков.
– Нет, – покачал головой Али. – Все произошло очень быстро. Когда мы кинулись к вам на помощь, Марков все понял и бросился бежать. Мы связали его сообщника и начали преследование. Погоня длилась недолго. Видимо, потеряв голову, преступник попытался перепрыгнуть на соседнюю скалу и сорвался. Разбился насмерть.
– А его сообщник?
– Арестован. Он тоже русский, по фамилии Головин, из «черных археологов»...
В этот момент в дверях появился врач в сопровождении медсестры. Подойдя к беседующим, он наклонился к следователю и что-то шепнул ему на ухо. Али кивнул и поднялся.
– Нам пора уходить, – сказал он, с сочувствием глядя на Лыкова.
– Ничего, Сергей, крепитесь, вы скоро поправитесь, – на прощанье подбодрил историка Шурик.
– Непременно. Мы быстро поставим вас на ноги, – подтвердил доктор.
Иорданский врач сдержал свое обещание. Спустя пять суток Сергей с перевязанной головой и осунувшимся лицом уже сидел в салоне в окружении археологов, бурно обсуждающих последнюю новость – признание Шурика в том, что он является сотрудником Интерпола. Вскоре к ним присоединился отец Иоанн и наконец последним прибыл Али Аскаб.
– Ну что ж, теперь, когда наш главный детектив поправился, думаю, можно подвести черту под этой трагической историей, – сказал иорданец с облегченным вздохом. – Признаться, у меня давно не было такого сложного дела. Слава аллаху, оно раскрыто!
– Но мы до сих пор так ничего толком и не знаем, кроме того, что, как вы нам сообщили, преступником оказался Игорь, – посетовала Лидия.
– Да-да, хотелось бы восстановить ход событий, – поддержал ее Стас. – Столько было всего! Рассказывайте, Сергей.
– Только все по порядку, а то я не пойму, – слабым голосом попросила Дина, которую на днях тоже выписали из больницы.
– И с самого начала, – добавил Пьер.
Он сидел рядом с художницей, побледневшей и похудевшей, отчего ее выразительные глаза стали еще больше, бережно держа в ладонях ее руку.
– Но почему, собственно, я? – смутившись, забормотал историк. – Полагаю, Али  или Саша лучше...
– Нет-нет, главное расследование вели вы, – запротестовал араб.
– Вот именно, – подхватил Шурик. – Так что нечего отлынивать. Давайте, Сергей, не тушуйтесь.
– А мы будем помогать, – поощряюще улыбнулся Аскаб.
– Ну что ж, если вы настаиваете... – Сергей задумался.
– Началась эта история, думаю, в первых числах прошлого месяца, когда вы нашли необычный полосатый камень с набатейской надписью, – помолчав, неторопливо заговорил он. – Не знаю, сразу Сироткин расшифровал ее или только после того, как через несколько дней были обнаружены глиняная табличка с непонятными углублениями и шкатулка с камешками. Но, как бы то ни было, он прочитал надпись на камне и понял, что углубления на табличке предназначены для камешков, хранящихся в шкатулке, и что полученный текст указывает дорогу к тайнику, устроенному набатеями в Петре.
– Но почему Олег утаил это от нас? – удивленно вскинул брови Воронцов. – Это так не похоже на него. У него был очень открытый доверчивый характер.
– Увы, излишняя доверчивость его и сгубила. Сироткин прежде всего поделился сенсационным открытием с Марковым, с которым дружил, а тот сразу смекнул, что здесь пахнет большими деньгами. За Игорем эта страстишка водилась еще со студенчества. В нашем последнем разговоре он мне признался, что обманул своего друга. Тот собирался всем рассказать, а Игорь предложил пока промолчать, чтобы сделать вам, Стас, сюрприз ко дню рожденья. Помните, Саша, в тот вечер, когда мы обсуждали события в день убийства, вы предположили, что Олег затевал какой-то розыгрыш?
– Да-да, и теперь понятна его чудная фраза, что нынешний день рожденья Стас запомнит на всю жизнь, – кивнул Шурик. – Бедняга думал, что они с Марковым, так сказать, преподнесут боссу в виде подарка сокровище набатеев.
– И был еще один странный момент, – заметил историк. – Когда я пытался расспросить Сироткина об обстоятельствах, предшествовавших краже, он ответил, что сейчас важнее позаботиться о сохранности будущих находок, поскольку главные ценности впереди. Мне тогда это заявление показалось вызывающим. Помню, я даже сказал: «Вы так уверенно говорите, словно знаете». А он, действительно, знал.
– Что же было дальше? – нетерпеливо спросила Дина.
– Дальше начинаются мои догадки, но, полагаю, они близки к истине. Уговорив Олега пока никому не говорить о тайнике под предлогом сюрприза Стасу, Марков поспешил к своему сообщнику...
– Откуда же он взялся, этот сообщник? – перебил историка Пьер. – Как бишь его?
– Андрей Головин, – подсказал Али. – Как выяснилось, он не первый год приезжает в Петру для занятия незаконным бизнесом. На допросе он показал, что познакомился с Марковым в прошлом году, когда тот искал, через кого сбыть пару артефактов. Видимо, оказались родственные души.
– Полагаю, Головин и разработал весьма хитроумный план, как завладеть кладом, который Игорь немедленно начал воплощать в жизнь. Прежде всего он поручил Сироткину заняться дешифровкой текста на табличке, для чего ночью украл камешки из шкатулки и передал Олегу. Кстати, только после того как Али рассказал о признании Фейсала, стала ясна наша ошибка. Мы считали, что камни из шкатулки были украдены одновременно с артефактами, но на самом деле это произошло раньше.
– Вполне возможно. Мы ведь не заглядывали туда, пока не обнаружилась кража, – пробормотал Пьер. – Правда, я не понимаю, зачем Игорь рассказал вам об этом.
– Он не мог иначе. О краже камешков из шкатулки я бы все равно узнал от кого-нибудь другого. А вот о буквах на них он предусмотрительно умолчал, понадеявшись, что, поскольку я знаю об их исчезновении, то больше не стану никого расспрашивать.
– Ясно. Так что же было дальше?
– Дальше Игорь занялся подготовкой своего алиби. Изобразил приступ малярии, при этом вскользь упомянув, что и летом у него был такой же, что, во-первых, подкрепляло его рассказ, во-вторых, давало повод отказаться от лекарства, прописанного Бусыгиным. Он снял слепки с ключей от кабинета и сейфа, а также от черного хода...
– Но это невозможно. Ключи всегда у меня! – воскликнул Воронцов.
Сергей скептически покосился на профессора.
– Не всегда, Стас, – мягко возразил он. – Не однажды, проходя мимо вашего кабинета, я видел торчащий в замке ключ, в то время как вы находились в столовой или в салоне.
– Это верно, – кивнул Шурик. – За тобой, босс, водится такой грешок – оставлять связку ключей без присмотра. 
Руководитель экспедиции смущенно покряхтел:
– Э-э, ну да, признаю. Но ведь только если я на несколько минут отлучаюсь...
– Нескольких минут достаточно, чтобы снять слепки, что Игорь и сделал, а его сообщник изготовил по ним дубликаты. Затем, дождавшись подходящего момента – в ночь с субботы на воскресенье, когда Стас уехал в гости и его комната пустовала, Марков проник в кабинет, забрал из сейфа артефакты...
– Но зачем, если целью был набатейский тайник?  – перебила его Лидия.
– Хорошо зная Олега, он, очевидно, предвидел, что тот откажется от участия в  преступлении.
– Так они с самого начала планировали убить его?
– Именно. Поэтому и была организована кража. После убийства преступники подложили артефакты под труп, чтобы создать видимость, что Сироткин – вор и был убит скупщиком краденного.
– Моя первоначальная версия, – смущенно улыбнулся Аскаб. – Вы были правы, Сергей, когда предположили, что главная цель преступников – убийство, а кража явилась побочным обстоятельством. 
– А как же проволока в моем кабинете? Вы тогда решили, что это указывает на рецидивиста, – напомнил Воронцов.
– Ее Игорь подбросил специально, чтобы сбить с толку следствие, – объяснил историк. – Это был двойной блеф. Ценности под трупом указывают на Сироткина, а проволока заставит искать вора-профессионала.
– Правда, они не учли, что, когда замок открывают проволокой, всегда есть характерные царапины, – вставил Али. – А в данном случае на отверстии для ключа царапин не было.
– И кому Марков передал украденные артефакты?
– Никому. Подозреваю, он до нужного момента прятал их в незанятой комнате, в  той же куче мусора, где потом зарыл сумку Сироткина.
– Что-то я не понимаю, – робко заговорила Дина. – Если кражу совершил Игорь, то как же шум в комнате Рамиза?
Художница нервно прижала руки к груди:
– Я на самом деле слышала шум в ту ночь, я не лгу, уверяю вас. 
– Верим-верим. Только это не связано с кражей, – пояснил Шурик. – И ты слышала шум из комнаты не Рамиза, а Чиркова, к которому приходил связник договориться о встрече. Так уж получилось, что два преступления по времени наложились друг на друга, еще больше запутав ситуацию.
– Да-а, путаница изрядная... – протянул профессор, задумчиво потирая висок. – Давайте сначала про убийство дослушаем.
– Убийство было тщательно подготовлено, – продолжил рассказ Лыков. – После того как обнаружилась кража, Игорь подкинул Стасу идею не прибегать к помощи местной полиции, а вызвать из Москвы детектива-любителя. Преступники все рассчитали точно: и что руководитель экспедиции согласится, опасаясь остановки раскопок, и даже что письмо идет в Москву две недели. Надо признать, они очень ловко использовали приезд иракских гостей, о чем всем было известно с начала сентября. Убийство приурочили именно к этой дате. Тогда все было на руку преступникам: и ужин в ресторане с обильными возлияниями, что не способствует концентрации внимания, и вечерняя экскурсия, во время которой все разбрелись, и, главное, возвращались не вместе, как обычно, а порознь, так что ни у кого не было алиби. Меня же Игорь пригласил с таким расчетом, чтобы я прибыл за день до убийства и не имел времени как следует осмотреться и основательно пообщаться с Сироткиным. Думаю, он опасался, что Олег не выдержит и проговорится. В ресторане в четверть девятого Марков очень искусно изобразил очередной приступ малярии, при этом настояв, чтобы ни Эдик, ни я не сопровождали его  домой. Полдевятого началась экскурсия, во время которой Сироткин отправился на встречу с Головиным, назначенную, скорее всего, на полдесятого...
– Но почему же, почему Олег отправился в ту пещеру, так поздно, тайком? – взволнованно прервала его Дина.
– Этого я не знаю, – Сергей развел руками. – Что-то они придумали, чтобы его заманить. Возможно, Головин расскажет... – он перевел взгляд на следователя.
– Он уже рассказал, – Али с готовностью подхватил нить повествования. – Марков представил Олегу своего сообщника как опытного спелеолога, который поможет отыскать клад в пещере. Для обсуждения всех деталей и была назначена встреча, Сергей прав, именно на половину десятого. Во время ужина Марков, якобы внезапно заболев, велел Сироткину идти одному, поскольку уже нет возможности предупредить спелеолога и тот будет ждать. Головин завел его в пещеру, о месте преступники договорились заранее, и до появления сообщника усыплял бдительность жертвы, изображая опытного специалиста. Сироткин передал ему табличку с камешками, которую Марков попросил его захватить с собой, чтобы показать мнимому спелеологу в качестве доказательства, что все это не выдумка; и карту Петры с маршрутом к месту тайника, который он наметил в соответствии с расшифрованным текстом.
– Тем временем Игорь, шумно прибыв на базу, на глазах у Фейсала и Самира ушел в свою комнату, погасил свет, а как только иорданцы ушли к себе, потихоньку выскользнул из дома... – снова принял эстафету Сергей.
– Но он не мог выйти незамеченным, – возразила Лидия. – Его увидел бы Халим или Самир и уж во всяким случае Фейсал.
– Халим и Самир смотрели телевизор во флигеле, Фейсал, как всегда, дежурил во дворе, а Игорь воспользовался дверью в кухне. Отодвинув столик с посудой, он вышел в переулок и после преступления вернулся тем же путем.
– Значит, Игорь убил Олега, – мрачно проговорил Пьер. – Или все-таки тот, второй?
– Головин утверждает, что убил Марков, – снова взял слово Али. – Он прошел в Петру, полагаю, через Вади Музлим, учитывая, что господин Кузин видел его недалеко от входа в это ущелье. Там и днем мало кто бывает, а уж вечером и подавно, так что этот путь был для него вполне безопасен.
– Но его мог увидеть кто-нибудь из нас. Ведь мы все были на экскурсии, – усомнилась Лидия.
– Исключено. Экскурсантов всегда ведут через Сик, и затем все толпятся на площади перед Аль-Хазне.
– А что было потом?
– Добравшись до пещеры, он подкрался сзади к ничего не подозревавшему Олегу и нанес удар. После убийства преступники подложили артефакты под труп. По словам Головина, ему очень не хотелось их оставлять, но Марков сказал: «Не мелочись, у нас будет в тысячу раз больше». Да, и еще он сунул в карман Сироткину его паспорт, чтобы тело сразу опознали и точно установили время смерти, именно в те часы, на которые у него было алиби.
– Но к чему была эта возня с табличкой, если Олег принес им готовый текст? – с недоумением спросил Воронцов. – Выбросили бы ее, да и все.
– Думаю, ее оставили на всякий случай. А вдруг Сироткин в чем-то ошибся?  – предположил Шурик. – Но было очевидно, что после убийства полиция сделает обыск в доме, поэтому табличку пришлось хранить у себя в палатке Головину. Правда, на мой взгляд, логичнее было бы там же оставить и сумку Сироткина, а не рисковать, пряча ее на базе.
– Между прочим, я задавал этот вопрос арестованному, – усмехнулся следователь. – По его словам, Марков действительно пытался всучить ему и сумку, но он наотрез отказался. Его могли в любой момент сцапать за незаконный бизнес, а сумка – серьезная улика. Если бы при обыске ее нашли и опознали по описанию как принадлежащую Сироткину, ему бы не отвертеться. Кстати, Сергей, – Али покосился на историка, – Головин оказался тем самым «черным копателем», которого мы упустили во время ночной облавы, и теперь понятно, как ему удалось смыться.
– Хотите сказать, Игорь предупредил его?
– Конечно.
– Но я ему ничего не говорил!
– Зато говорили руководителю экспедиции. Преступник наверняка подслушал.
Лыков смущенно взъерошил волосы:
– Э-э, пожалуй. Дверь кабинета была приоткрыта, и, выходя, я увидел в коридоре Игоря. Он вполне мог притвориться, будто только что подошел.
– Вот-вот, – укоризненно глянул на него следователь.
– Но ведь приступы малярии у Игоря диагностировал Эдик. И в октябре, когда это случилось первый раз, и в тот злосчастный вечер, – хмурясь, снова заговорила Лидия. – Я не верю, что он был в сговоре...
– Разумеется, не был, – немедленно отреагировал Шурик. – Потому-то Марков и отказывался принимать хлорохин, который прописал ему Бусыгин. Лекарство его тут же бы с ног свалило.
– Но Игорю в самом деле было плохо! – воскликнула Дина. – Мы же все это видели!
– Я объясню, – вмешался следователь. – После гибели Маркова был произведен обыск его комнаты и обнаружены ампулы с интерлейкином. По словам нашего известного врача Зейдана Сарафи, это вещество может быть использовано для симуляции лихорадочных состояний. При его приеме возникают озноб, головная боль, повышение температуры, пот – симптомы, указывающие на малярию.
– Так вы все-таки нашли профессора? – вскинул голову Сергей.
– Еле разыскали, уже во время симпозиума, – проворчал иорданец. – Я говорил с ним по телефону. Он подтвердил, что накануне его отъезда в Париж Бусыгин поздно вечером позвонил ему и настоятельно попросил о встрече, сказав, что это срочно и очень важно. Профессор улетал рейсом в три часа дня, поэтому им пришлось беседовать прямо в аэропорту. Зейдан Сарафи показал, что Бусыгин советовался с ним, можно ли симулировать симптомы малярии, и как выявить симуляцию. Зачем это ему нужно, не объяснил.
– Но Игорь не мог знать об этом разговоре, – нерешительно произнес Воронцов.
– Он, как и я, засек Эдика, когда тот звонил профессору, – догадался Пьер. – Дверь была полуоткрыта, любой мог подслушать.
– Однозначно, – кивнул Шурик. – И на следующий день, когда Бусыгин уехал в Амман, он сообщил об опасности Головину...
– ...который молниеносно разработал дерзкий план перехвата,  – подхватил Али. – Как мы выяснили, у Головина в Вади-Муса есть знакомый, подрабатывающий таксистом. Сам он в то время был в отъезде, но преступник знал, где стоит его машина. Он угнал ее и, подкараулив возвращающегося Бусыгина, сбил на повороте в пустынный тупик.
– А вы сразу догадались, что преступников двое? – поинтересовался у иорданца Пьер.
– Увы, нет. Вначале я предполагал, что здесь действовал один человек, – признался следователь. – Эту версию подтверждали и показания американца, оштрафованного за незаконную скупку археологических ценностей. Он заявил, что в ночь убийства видел одного человека. Только гораздо позже я сообразил, что он видел Маркова, которому надо было вернуться в поселок, а Головин-то жил в палатке на территории Петры, поэтому он ушел другой дорогой.
– Но позвольте! А как же тогда отпечатки пальцев Фейсала на эфесе кинжала? – вдруг воскликнул Воронцов.
– Сироткин, действительно, был убит кинжалом Фейсала, – подтвердил следователь. – Видимо, Марков намеревался сделать козлом отпущения охранника, поэтому незадолго до преступления украл кинжал из его комнаты, что было весьма легко. Как все вы сами показывали, никто ни в доме, ни во флигеле свои комнаты не запирает.
 – Возможно, идея обвинить Фейсала пришла Игорю после того, как я на следующий день после приезда рассказал ему о слежке охранника за нами в Аммане, – предположил Лыков. – Но не исключено, что они задумали это с самого начала. Игорь знал, что Фейсал коллекционирует холодное оружие, значит, на кинжале обнаружат отпечатки его пальцев и на него неизбежно падет подозрение. Поэтому кинжал был брошен возле трупа, а мне Игорь заявил, будто видел Фейсала в ночь кражи в переулке. Однако, когда я изложил версию, по которой в краже замешан Рамиз, он тут же изменил свои показания. Ему было все равно кого обвинить, лишь бы навести на ложный след. А еще меня удивила реакция Игоря, когда я сказал о подозрении насчет Сироткина. У него глаза аж засверкали. Теперь я понимаю, почему он обрадовался, – это как нельзя лучше соответствовало их плану.
– Кстати, отпечатки пальцев Фейсала, обнаруженные на головке рукояти, были сильно смазанные, потому что после него кинжал держали рукой в перчатке, – заметил Али. – А ножны мои люди нашли под камнем у входа в пещеру, где идут раскопки.
– Вот почему Игорь несмотря на свою болезнь в кавычках так стремился в тот день на работу, – буркнул Стас. – Ему нужно было избавиться от ножен. 
– И от мобильника Сироткина, – добавил следователь.
– Ну да? Все-таки вам удалось его найти? – удивленно хмыкнул Шурик. 
– Удалось, но только позже, уже после вашей истории с мальчишкой. И не на самом раскопе, а с наружной стороны скалы. Он был зарыт в песке возле большого валуна... Вы чего, Сергей? – он удивленно воззрился на неожиданно рассмеявшегося историка.
– Ох, извините, – смутился Лыков. – Это нервное. Мне только что стало понятно, как ловко Игорь использовал мое ротозейство, когда я провождал его на раскоп на следующий день после убийства. Значит, пока я любовался ящерицей, он избавился от улики, буквально у меня под носом: присев на камень, будто в изнеможении.
– А мне только что стало понятно, почему не сработала моя выдумка, – вздохнул  интерполовец. – Преступник не испугался разоблачения, так как знал, что это не может быть сотовый Олега.
– Вот именно. И звонки с его телефона были стерты.
– Знаете, остается еще один непроясненный вопрос, по крайней мере для меня, – задумчиво произнесла Лидия. – Зачем Игорь пытался отравить Дину? Или это не он? – она испуганно посмотрела на Сергея.
– К сожалению, он, – грустно ответил Лыков. – Дина была для него опасна. Она видела глиняную табличку, которую нашел Олег и описание которой в журнале находок Игорь подменил. Он не был уверен, что она не сообщит об этом.
Он покосился на художницу и мягко продолжил:
– Хотя Дина сначала солгала мне...
Пьер ласково погладил руку девушки:
– Почему же ты не призналась, что видела табличку?
– Побоялась бросить тень на Олега, – Дина жалобно взглянула на историка. – Я знала, что он просто не способен на нечестный поступок, и подумала: кто-то обманул его. Поэтому решила сначала посоветоваться с Игорем. Ведь они считались закадычными друзьями.
– И вы рассказали ему...
– Да, – художница виновато вздохнула.
– Что же он ответил?
– Игорь очень удивился и сказал, что тоже не верит в обман со стороны Олега. Он пообещал во всем разобраться, а пока просил никому ничего не говорить, чтобы не подвести товарища.
Лыков печально кивнул:
– Вот-вот, ему нужно было ваше молчание. Но, конечно, он не мог допустить, чтобы о табличке стало всем известно, а времени советоваться с сообщником у него не было. Поэтому он начал действовать, наспех, грубо: стащил из лаборатории банку с едким натром и подсыпал отраву в вашу чашку, а банку бросил под стол на кухне.
Историк обвел взглядом слушателей:
– Вот, собственно, и все.
– Нет, не все, – неспешно заговорил до сих пор молча слушавший отец Иоанн. – Теперь объясните, как вам удалось разгадать замысел преступников. Ведь, насколько я понимаю, не было практически никаких улик.
– Верно, – согласился Али. – В начале расследования не имелось совершенно никакой информации о преступнике, кроме того что на нем была шляпа с загнутыми краями и кроссовки, а эта экипировка здесь у каждого второго, включая участников экспедиции, туристов и местных жителей. И время совершения убийства выбрано так, что нет никакой возможности проверить алиби. Я просто приходил в отчаяние!
– Это не совсем так, – усмехнулся Сергей. – Улики были, хотя, на первый взгляд, весьма незначительные. Во-первых, георадар, который Игорь попросил меня привезти ему из Москвы, хотя название аппарата я узнал только спустя пять дней после приезда, странные блестки в шкатулке и на полке, которые оказались осколками танзанита...
– Так и есть. Экспертиза установила их идентичность с камнями на ремешке фонаря Маркова, – подтвердил следователь.
– Но я опять же догадался об этом не сразу. Еще меня озадачивали следы крови возле тела необычной булавовидной формы, – продолжал историк. – Мне пришлось проштудировать несколько медицинских фолиантов из библиотеки Стаса, чтобы понять, в чем дело. Такие следы образуются, когда капли крови падают с небольшой высоты и под углом. По утверждению медэкспертов, после удара Сироткин двигаться не мог, смерть наступила сразу. Из этого следовал единственно возможный вывод: после убийства тело приподнимали преступники. Зачем? Чтобы подложить похищенные из сейфа артефакты. И действительно, их полиция обнаружила непосредственно под трупом. Что же еще? Да, черный ход. Игорь очень старательно уверял меня, что он всегда заперт, – историк печально усмехнулся. – Но, когда мы искали банку с едким натром, я обратил внимание на бледные круги возле ножек стола, придвинутого к этой двери. Значит, его недавно сдвигали. Для Маркова черный ход был единственной возможностью покинуть дом и вернуться незаметно. Он понимал, что Фейсал будет дежурить во дворе до прихода всех участников экспедиции. Но включить свет на кухне он не мог, чтобы не выдать себя, и, возвращаясь, в темноте поставил столик не точно на прежнее место, поэтому на полу остались следы.
Сергей умолк, и в комнате несколько минут стояла мертвая тишина.
– Да, верно говорится: сколь веревочка не вейся, а конец будет, – наконец, кашлянув, глубокомысленно заметил Шурик.
– Но какой это ужас! – вдруг громко, с надрывом вскрикнула Дина, вскочив с места и взволнованно оглядывая коллег. – Словно страшный сон, в который невозможно поверить! До какого цинизма нужно дойти, чтобы поднять руку на своего товарища, друга, с которым делил радости и невзгоды... – ее дрожащий голос сорвался.
– В самом деле, почему так случилось? – с горечью продолжил ее мысль Воронцов, словно очнувшись от забытья. – Что толкает образованных, далеко не бедных, успешных людей на чудовищные преступления? Может быть, у вас есть ответ, батюшка? – он повернулся к священнику.
Отец Иоанн окинул долгим серьезным взглядом притихшую аудиторию, и, чуть помолчав, заговорил тихим ровным голосом:
– «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога» – эти слова принадлежат царю и пророку Давиду, жившему за тысячу лет до Рождества Христова. Мы поражаемся тому, что страшные злодеяния часто совершают с виду приличные, материально обеспеченные люди, и спрашиваем, в чем причина? А причина и сегодня, и тысячи лет назад одна. «Один и тот же источник не может изливать соленую и сладкую воду» – говорит апостол Иаков. Человек так создан, что не может занимать нейтральную позицию в духовном мире. В течение жизни ему обязательно придется сделать выбор: приложиться к добру или к злу – к Богу или к дьяволу. Бог изначально дал роду человеческому нравственный закон: каждый от рождения наделен совестью – со-в;стью, то есть «совместной с Богом вестью. Проще говоря, совесть – это голос Божий в душе человека. Кто его не слушает и живет, подчиняясь лишь своим желаниям, у того они перерастают в страсти: блудить, копить деньги и вещи, властвовать над другими, для удовлетворения которым позволено все. В такой душе голос Божий постепенно ослабевает, а затем и вовсе исчезает, совесть сгорает. А человек с сожженной совестью абсолютно беззащитен перед демонами. Ведь страсти родственны природе злых духов и через страсти, как через канал, они получают доступ к душе человека и овладевают ею. Связь между душой и телом нарушается, между ними вклинивается чужая злая воля, и телом начинают командовать демоны, которые не успокоятся, пока не доведут попавшего в их власть человека до самоубийства или не уподобят себе, дополнив зло, которое есть в его душе, своим. И вот ходят по земле такие «оборотни»: по обличью люди, а в душе – демоны...
 
Эпилог

Серебристо-белый красавец лайнер с золотой короной на киле взревел и, легко оторвавшись от земли, стал стремительно набирать высоту.
«Вот и все, – рассеянно глядя в иллюминатор, подумал Лыков. – Как быстро пролетели дни моего краткого пребывания в Петре и как много всего случилось за это время».
Его обуревали смешанные чувства. Он испытывал радостное волнение от возвращения на родную землю, стосковавшись по друзьям, коллегам, приветливым лицам жителей маленького уютного городка на побережье Черного моря, по своей работе. Но при мысли о Маркове его душа наполнялась невыразимой горечью. И, как гвоздь, снова и снова в мозг вонзался мучительный вопрос меры его ответственности за то, что случилось. Мог ли он предотвратить трагическую развязку или все же правы древние римляне, говорившие: «Fortunam suam quisque parat – свою судьбу каждый находит сам»? Сергей вспомнил свою встречу в Москве с женой Игоря, и сердце его сжалось.
«Что я скажу Лене?» – похолодев, подумал он.
Одновременно историк со смущением ощущал в себе присутствие некого тонкого чувства, похожего на профессиональную гордость сыщика, оттого что ему удалось самому, без подсказки изобличить преступника. Это ощущение возникло у него после знакомства с записями в блокноте Сироткина, подтвердившими правильность многих его догадок.
«Вот и последнее звено цепи», – подумал он, когда Али вручил ему потрепанную книжицу в синей обложке, найденную при обыске палатки сообщника Маркова.
Сергей не стал читать весь текст (большинство записей археолога, посвященные ходу раскопок, были интересны исключительно профессионалам), а внимательно изучил лишь ту часть, которая касалась обстоятельств, предшествовавших преступлению. Оказалось, что Олег, педант по характеру, в дневнике подробно описал и находку глиняной таблички, и свою работу по дешифровке набатейских надписей, и разговор с Игорем, уговорившим его молчать о тайнике до дня рождения Воронцова. По словам следователя, Головин показал на допросе, что этот блокнот Марков выудил, когда обшаривал сумку Сироткина после убийства, и передал ему, велев сжечь столь важную улику, но он этого не сделал, надеясь вычитать там что-нибудь полезное для своего «бизнеса». У «черного археолога» были изъяты также металлоискатель и бур с рамкой, которые тот в лучших традициях лозоходства, то есть биолокации, применял при поиске кладов. Когда же преступники узнали о тайнике, им понадобился георадар, позволяющий выявлять пустоты в грунте. И Марков решил убить сразу двух зайцев: приглашая Сергея, попросил его захватить прибор, переданный его женой, которой предварительно позвонил и дал соответствующие указания. Георадар тоже нашли при обыске в той самой сумке, которую Лыков доставил из Москвы. Он тотчас узнал этот чемоданчик из черной плащевки.
– Странно, почему они так и не воспользовались георадаром? – удивился историк, когда Али показал ему сумку.
– Не успели.
– Но со дня гибели Сироткина прошло больше недели.
– Думаю, преступники опасались проявлять особенную активность во время следствия, понимая, что за членами экспедиции приглядывают мои люди, и их запросто могут засечь у тайника,  – предположил иорданец. – Поэтому они решили не рисковать, а выждать, когда все более-менее затихнет, да и вы уедете. Полагаю, Марков вас все же побаивался.
 Внезапно самолет дернулся, попав в воздушную яму, и Лыков очнулся от своих раздумий. Снова посмотрев в иллюминатор, он долго разглядывал белые клубящиеся облака, затем вздохнул и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Его охватила грусть и какая-то неопределенная тоска, какая бывает, когда приходится расставаться с близкими людьми. С удивлением он понял, что успел привязаться к своим новым знакомым. Перед мысленным взором историка возникла сцена прощания. Рано утром все собрались в салоне. Дина преподнесла ему на память свой рисунок, изображающий Рекем в период расцвета. Ее фиолетовые глаза сегодня особенно сияли. В чем тут дело, стало ясно, когда появился Пьер, имевший необыкновенно серьезный вид, и, переглянувшись с художницей, смущенно объявил о предстоящей свадьбе, вызвав всеобщий восторг. Со всех сторон к ним кинулись с поздравлениями. Среди веселого шума и гама Сергей оглянулся на Лидию, которая, поздравив коллег, тихо отошла в сторону. Во взгляде, брошенным ею на Шурика, сыпавшего шутливыми наставлениями влюбленным, он прочел тайную печаль, причина которой была ему известна с того дня, когда интерполовец раскрыл свой секрет и рассказал о себе. От историка тогда не укрылся ее облегченный вздох и удивило, что сразу вслед за этим тень грусти легла на ее лицо.
Улучив момент, он подошел к ней:
– Вижу, вас обрадовало признание Саши.
Лидия молча кивнула.
– Вы что же, его считали преступником?
– Нет-нет, что вы! Но я знала, что он солгал полиции о своих действиях во время вечерней экскурсии. Помните, он сказал, что познакомился с датчанкой? Но я видела его на площади перед Аль-Хазне – он был один. А когда гид начал свой рассказ, Шурик внезапно как-то хищно прищурился и, словно сорвавшись, поспешил вглубь скал. И я все это время мучилась от сомнений, не понимая, что он скрывает.
– Но теперь все в порядке.
– Конечно...
– Так что же вас печалит?
Несколько мгновений женщина колебалась, потом с болью в голосе ответила:
– Для меня это означает конец надежды. Ведь это Александр Корман холостяк, а Александр Струков женат и очень любит свою маленькую дочку. Вы ведь сами только что слышали, как он говорил о своей семье.
– Понимаю, – сочувственно покачал головой Сергей. – Вы его любите.
– Да. Я спрашивала у отца Иоанна, как мне поступить. Могу ли я первая сказать о своей любви? Он посоветовал не торопиться и был прав. Хорошо, что я тогда не призналась.
В этот момент как раз появился священник и, тепло поприветствовав всех, направился прямо к историку.
– Рад, что застал вас. Я боялся, вы уже уехали, – с ходу заговорил отец Иоанн, поглаживая пушистую бороду. – Хочу преподнести вам скромный дар – первое издание стихов англиканского священника Джона Уильяма Баргона, автора знаменитой поэмы «Петра», за которую он удостоился престижной Ньюдигейтской премии в тысяча восемьсот сорок шестом году. Пусть этот сборник служит вам напоминанием о нашем «a rose-red city half as old as time».
– Какой изумительный подарок! – восторженно воскликнул Сергей, бережно принимая книгу. – Благодарю вас, батюшка. Эти строки действительно незабываемы!
И он с чувством процитировал по-русски:
– Город, как роза, красный / Полвечности только прожил. / В два с половиной раза / Был бы наш город моложе / На миллиард лет сразу, / Если бы сам он сбросил / Того миллиарда тяжесть. / Возьми карандаш красный, / Возьми лист бумаги белый, / Вычисли возраст града / Цвета клубники спелой.
– Конечно, автор, увлекшись, несколько преувеличил возраст города. На самом деле Петре не больше трех тысяч лет, – с усмешкой прокомментировал поэтический экскурс Стас, после чего в свою очередь обратился к историку. – Примите небольшой презент и от нас.
Он торжественно преподнес ему большой коричневый тисненной кожи альбом, открыв который Лыков обнаружил массу великолепных фотографий, запечатлевших необыкновенно красивые виды Петры и археологов за работой. Пока растроганный историк, смущенный таким вниманием, с застенчивой улыбкой выражал свою признательность, женщины наскоро сервировали стол, и улыбающийся Воронцов пригласил всех на импровизированную прощальную трапезу. С гомоном и смешками все начали рассаживаться. Сергей мимоходом отметил про себя, как снова изменился Воронцов. Он прямо-таки воспрянул духом за последнюю неделю. По мнению историка, причина его преображения крылась не только в том, что преступник был разоблачен и с невиновных снята тень подозрения, но и в открытии набатейского тайника, явившегося причиной происшедших здесь трагических событий. Сергею тоже довелось принять участие в этом грандиозном событии.

;
При обыске в палатке Головина полицейские обнаружили глиняную табличку с углублениями, в которые были вставлены камешки с буквами. А при осмотре одежды погибшего Маркова в кармане нашли расшифровку этого текста и карту Петры с намеченным Сироткиным маршрутом к набатейскому тайнику. Сергей дал телеграмму в музей с просьбой предоставить пять дней за свой счет, Али помог ему продлить визу, и в назначенный день группа, состоящая из русских археологов, Рамиза, Лыкова, отца Иоанна, Али Аскаба и двух прибывших из Аммана представителей Департамента по охране древностей, отправилась по обозначенному маршруту.
В памяти историка возник вид вырванного из блокнота смятого листка, на котором аккуратным почерком Олега был описан путь с указанием различных топографических ориентиров и место закладки тайника: «Обогнув справа храм царя Ободы Первого двигаться до городской стены, выйдя за пределы Рекема через северные ворота, пройти полмили в западном направлении до скалы, в которой высечены ступени, ведущие на восток. На расстоянии сорока локтей от них в расщелине лежит большой плоский камень, разрисованный черными поперечными полосами. Копать под ним, на глубине десять локтей находится медный сундук общим весом двенадцать талантов». Руководствуясь этим планом, они довольно быстро обнаружили скалу со ступеньками, но полосатого камня на месте не оказалось. Пришлось пустить в ход георадар, предусмотрительно захваченный иорданским следователем. Вскоре от системы поступил электромагнитный сигнал о наличии в грунте пустоты и металлического объекта внутри нее, что сначала вызвало некоторое замешательство, так как поисковая антенна обследовала ровную песчаную площадку. Впрочем, Воронцов тут же сориентировался и, дав команду расчистить этот квадрат, первым схватил лопату. Пьер, Шурик и Рамиз кинулись ему помогать. Когда пятачок освободили от песка, глазам пришедших действительно предстал плоский камень, очень похожий на найденный ранее на раскопе, только черные полосы выглядели более яркими. Под ним оказался толстый слой щебня, который археологи с рвением принялись раскапывать. Наконец лопата Рамиза уперлась во что-то твердое, и послышался глухой звук удара по металлу. Когда, выбрав весь щебень, из выдолбленной в известняке почти кубической формы полости общими усилиями наружу извлекли покрытый темно-зеленой патиной объемистый металлический сундук, на несколько минут воцарилась тишина. Все сгрудились вокруг старинного ларца, неотрывно глядя на последний дар набатеев, стоивший столь больших жертв. Молчание нарушила Дина.
Оглядывая взволнованные лица спутников, она произнесла с недоумением в голосе:
– Не понимаю все-таки, к чему набатеям нужны были все эти игры? Тайник в одном месте, совсем в другом – камень-двойник, да еще придумали в табличке сделать углубления для камешков, а их отдельно хранить в шкатулке. Неужели нельзя было проще?
– Набатеи должны были позаботиться о том, чтобы обеспечить сохранность спрятанных ценностей, – степенно ответил Али. – Ведь тайники и предназначены для сокрытия чего-то от чужих глаз, а чтобы сведения не пропали, была изготовлена табличка, указывающая дорогу.
– Но я помню: Олег нашел ту табличку практически под ногами, – возразила Дина. – Да и укрытие в стене, где Саша обнаружил шкатулку, не назовешь надежным.
– Возможно, набатеям пришлось покинуть Петру под натиском римского войска. Но они надеялись вскоре вернуться, поэтому спрятали шкатулку, табличку и камень-дублер в подвале какого-то здания, вход в который знали только посвященные, – выдвинул версию  Шурик.
– Однако вернуться им по каким-то причинам не довелось, – подхватил Воронцов. – С тех пор прошли века, Петра пережила три землетрясения – в четвертом, шестом и восьмом столетиях, в результате которых верхние уровни разрушились, обнажив более глубокие слои и явив таким образом миру этот своего рода составной путеводитель к тайнику. 
Доставив ларец на базу, что оказалось нелегким делом, учитывая немалый вес находки (пришлось воспользоваться гужевым транспортом), и оформив как полагается, участники поисковой группы приступили к изучению его содержания. Заведующему лабораторией удалось довольно быстро открыть сундук. К общему удивлению внутри оказался еще один меньшего размера очень красивый золотой ларчик с прямоугольными стенками и пирамидальной крышкой, запертый более замысловатым способом. Когда же Пьер справился и с этим замком, исследователей ждал еще один сюрприз. Вместо ожидаемых россыпей золота и драгоценностей их глазам предстали тугие штабели папирусных свитков и пергаментные кодексы, аккуратно уложенные на стопках золотых, железных, медных и глиняных писчих табличек.
– Архив Набатейского царства! – охрипшим от волнения голосом проговорил Воронцов, первым опомнившись от изумления.
– Думаете, здесь источники, содержащие историю Набатеи? – деловито спросил Али.
– Я уверен, последний царь набатеев таким образом сохранил для будущих поколений государственный архив, а может быть, и литературный, – кивнул Стас.
– Вот так фокус! – разочарованно воскликнул фотограф. – Ловко же эти хитрецы-набатеи провели будущие поколения! Оказывается, в тайнике были вовсе не сокровища!
– Ошибаешься, дорогой. То, что ты видишь, – как раз более ценные сокровища, – хмыкнул Шурик.
– Мне кажется, рано говорить о содержании этих текстов, все они нуждаются в расшифровке, – буркнул Пьер, верный своей привычке противоречить.
– В любом случае эти источники позволят открыть многие тайны набатеев, – возразил ему Сергей и повернулся к руководителю экспедиции, который стоял с ошарашенным видом, казалось, не в силах поверить, что сбылась его давняя мечта. – Итак, вы были правы, утверждая, что письменные свидетельства непременно отыщутся.
– Так и есть, – подхватил  Шурик. – Прими поздравления, Стас. Единственно, в чем ты ошибся, в местоположении. Последний царь набатеев спрятал государственный архив не в Бостре, а все-таки в Петре – колыбели набатейского народа.
– Почему же Игорь был так уверен, что здесь золото и драгоценности? – задумчиво спросила Дина.
Среди воцарившегося молчания четко прозвучал тихий голос отца Иоанна:
– Как сказал в позапрошлом веке епископ Таврический Михаил, мы видим только то, чего хочет наше сердце...
;

– Сергей, нам пора, – вернул историка к действительности оклик Али Аскаба.
Вошедший в салон следователь был сегодня одет по всей форме: голубовато-серые брюки и китель с майорскими погонами и нашивкой на левом рукаве аккуратно выглажены, круглая кокарда на пилотке, изображающая корону над двумя перекрещенными саблями с изогнутыми клинками, переливается серебряным блеском.
– Что это вы сегодня такой нарядный? – поинтересовалась Дина.
– Была официальная встреча в администрации города, – ответил иорданец. – А сейчас возвращаюсь в столицу. Вот, вашего гостя отвезу. Так вы готовы? – снова обратился он к историку.
Лыков кивнул. Он окинул прощальным взглядом ставшую привычной обстановку салона: стол с разложенными на нем глиняными черепками, на книжных полках слайды, фотографии и рулоны рисунков, сделанных Диной, шкаф с артефактами, ожидающими каталогизации и тщательного анализа в лабораториях.
– Ну что ж. Ужасно жаль со всеми вами расставаться, но действительно надо ехать. Прощайте! Как говорится, не поминайте лихом... – едва историк, скрывая смущение, которое всегда испытывал в такие моменты, выговорил последние слова, к нему кинулись все одновременно, наперебой обнимая и пожимая руки, в том числе Фейсал, лицо которого совершенно изменила добродушная улыбка.
И вот они уже катят в Амман на полицейском автомобиле. Всю дорогу Али увлеченно рассказывал Сергею, как иорданской полицией вместе с бюро Интерпола, куда на днях была передана обнаруженная в Петре коллекция древних статуэток из иракских музеев, раскручивается дело о контрабанде. Шурик оказался совершенно прав. Чирков, наконец осознав свое положение, согласился сотрудничать с правоохранительными органами и начал давать правдивые показания. Во-первых, он заявил, что в этом деле задействована международная банда контрабандистов антиквариата, куда входят люди разных национальностей. Последняя крупная акция ими была проведена в Ираке во время войны с американцами. Пользуясь паникой и неразберихой, всегда возникающими при военных действиях, специалисты по краже музейных ценностей, вооруженные соответствующими инструментами, смешивались с толпами мародеров, взламывали замки музейных помещений и сейфов, и забирали ценности. Награбленное, а также скупленное у мародеров было укрыто в надежных тайниках, после чего преступники начали осторожно прощупывать европейских и американских коллекционеров. Скольких из них «черным коммерсантам» удалось обработать за эти годы, неизвестно, но дело в Петре оказалось связано с неким Жераром Лавенью, миллионером из Франции, который прославился своей страстью скупать на всех аукционах статуэтки из Шумера и Аккада. Банда вышла на него примерно полгода назад. И после того как через его помощника, искусствоведа Мишеля Моро, сделка была заключена, товар тайно переправили через иракско-иорданскую границу.
– На востоке, где Иордания граничит с Ираком, на много миль тянутся черные базальтовые пустыни. Жилья там нет, но на внедорожнике проехать можно, – пояснил следователь, затем продолжил свое повествование. – Аркадий признался, что наврал про встречу в баре и пароль в виде рыбки. На самом деле он знал связника в лицо, а тому был известен адрес экспедиции. Прибыв в Петру и спрятав коллекцию в пещере, он просто подошел к окну комнаты Чиркова, чтобы договориться, когда покажет ему место тайника. Причем пришел он в ту самую ночь, когда Марков брал из сейфа ценности, здесь Аркадий не соврал, это, действительно, было совпадение. Потом связник отбыл в пустыню Вади-Рам, где его ждал сообщник с машиной, и покинул страну, а Чирков, как было условлено заранее, позвонил Мишелю Моро, помогавшему миллионеру в сомнительных сделках, и сообщил, куда и когда он должен приехать. Тот незамедлительно явился в сопровождении охранника, чтобы забрать товар и рассчитаться. Получив деньги, Чирков должен был найти предлог съездить в Амман в назначенное время, куда прибудет уполномоченный банды, и передать ему вырученную сумму, конечно, за вычетом своей доли.
– Почему бы этому Жерару Лавенью через своего агента не связаться с контрабандистами напрямую? Зачем такие сложности? – выразил сомнение Сергей.
– Я задавал этот вопрос арестованному, – усмехнулся Али. – Тот объяснил это условием самого миллионера, на которого именно он вывел банду и который доверяет только ему. Потому что Жерар Лавенью, он же Грицько Лавэнэц, хотя живет во Франции, по национальности украинец и знаком с Аркадием еще с детства. Они оба родом из села Триполье под Киевом.
– Трипольская культура! – осенило историка. – Так вот в чем дело!
– Вот именно. Оказывается, существует группа энтузиастов, утверждающих, что сходство трипольских и шумерских статуэток объясняется не просто родством культур, но родством в буквальном смысле. Вроде бы трипольцы – предки шумеров, то есть этот народ сначала жил там, а потом переселился в Месопотамию. Но это еще не все! По словам Чиркова, этот его друг детства загорелся мыслью собрать полную коллекцию тех и других, чтобы ученые могли провести сравнительный анализ, потому что он одержим странной идеей – об инопланетном происхождении человечества. И якобы трипольские и шумерские статуэтки это доказывают, так как среди них встречаются изображения потомков инопланетян – расы рептилоидов, что ли, если я его правильно понял.
– Да, есть такие люди, – кивнул Лыков. – В описании колесницы Иеговы у пророка Иезекииля они видят космический корабль, в наскальных рисунках дикарский головной убор из перьев принимают за шлем скафандра инопланетян и прочее в том же духе. Но это самообман. При таком подходе на сознание людей прошлых веков накладывается ассоциативный ряд нынешнего человека, отсюда усвоение древним предметам черт современных. На самом деле таким вещам есть весьма простое объяснение, в том числе этим статуэткам, я видел некоторые из них. Дело в том, что язычество – это обожествление природы, в том числе животных, и языческие идолы чрезвычайно многолики. Например, египтяне обожали представлять своих богов в виде зверолюдей: Аммона как мужчину с головой барана, а Анубиса с головой шакала, Бастет как женщину с головой кошки. Индийцы изображали бога мудрости Ганешу с телом человеком и головой слона. Древнерусская Макошь почиталась как женщина с головой коровы. Так почему бы трипольцам или шумерам не изобразить одного из своих богов в виде человека с головой ящера? Логика совершенно та же. При чем здесь инопланетяне?
– Все это бредятина, безусловно, – снисходительно обронил Аскаб.
– Кстати, интересно, а как этот Мишель Моро собирался вывезти коллекцию? – поинтересовался Сергей, возвращаясь к теме контрабандистов.
– Чирков клянется, что не знает подробностей. Ему только известно, что тот должен был расплатиться, забрать артефакты и выехать на машине в Ливан. Вроде бы там есть свои люди, которые оформят законность приобретения товара и помогут вывезти его во Францию.
– Вы ему верите?
– Пожалуй, верю. Его, действительно, могли не посвятить в эту часть сделки.
– И что же дальше?
– Дальше Интерпол начинает операцию по внедрению Струкова в банду как завербованного Чирковым.
– Не понял. Как это может быть? Ведь их операция сорвалась, вы взяли французов вместе с деньгами и товаром.
– Мы представим дело иначе. Будто бы Чиркову во время задержания представителей заказчика удалось с полученной суммой уйти, пользуясь темнотой и знанием местности. А Струкова он отрекомендует своим как человека, который помог ему с алиби, чтобы сбить со следа полицию.
– Но это же очень опасно! Аркадий может предать!
– Интерполовец сказал – это моя работа, – пожал плечами Али.
– Значит игра продолжается?
– Именно. Но это уже другая история.
;

 «Да, это уже другая история», – мысленно повторил Лыков, с трудом отрываясь от воспоминаний.
Он снова взглянул в овал иллюминатора. Самолет уже приближался к месту назначения. Опытный командир вел машину легко, медленно и плавно снижая лайнер. Наступил поздний вечер, и за окном царила тьма, казавшаяся еще непрогляднее на фоне рассыпанных в прихотливом беспорядке огоньков.
«Города пролетаем», – догадался историк, завороженно всматриваясь в опрокинутую черную бездну, разорванную гроздьями зеленых и желтых светящихся точек, которые, похоже, жили своей особенной жизнью: вытягивались в идеально прямые линии, свивались в кольца, выстраивались в ромбы, изгибались в причудливые фигуры.
«Похоже на звездную карту с неведомыми созвездиями», – подумал Сергей, любуясь необычным зрелищем.
Самолет чуть накренился, заходя на посадку, и картина за окном изменилась. Все стало крупнее, словно зрителя снабдили мощным биноклем: нарядными елочными гирляндами из двойных цепочек желтых огней золотились автострады, из темноты к ним слаженно, словно по невидимым ниточкам, катились светящиеся бусинки автомобилей, видна была даже разметка дорог.
«Итак, я дома, – Лыков вздохнул, вспоминая монументальную красоту Петры. – Едва ли мне когда-нибудь еще доведется увидеть этот невероятный город из красного камня».
И перед его мысленным взором осененные нежными лучами заходящего солнца древнего Рекема в последний раз медленно прошли прощальной чередой вызванные его воображением тени прошлого.

;;;;; ;;;;;;;
Ослепительный пучок света, зажженный солнечным лучом, задержался на фризе изящного портика с белыми колоннами, на несколько мгновений превратив высеченный в камне солнечный диск в настоящий, и неторопливо заскользил выше – к круглой ротонде с высокой вазой-урной. Обежав фасад царского дворца, луч дневного светила неожиданно перескочил на слоновьи головы, венчающие капители тройной колоннады Большого дома, а затем – на гигантскую арку храма Душары.
«Город мой, прощай! Я больше никогда не увижу тебя!» – шепотом тоскливо произнес Иллута, глядя на знакомые с детства виды Рекема, и резкая боль пронзила его сердце.
Он только сейчас до конца осознал, что эта разлука навсегда.
«Увы, это так, – с горечью думал он. – Значит, пропала моя хитроумная закладка в стене резиденции Саллая, в которой я так старательно собрал массу разных вещей, надеясь, что они пригодятся, когда мы вернемся. И лишь теперь понимаю: мы не вернемся!»
Он вдруг вздрогнул, вспомнив о спрятанных там же в подвале указателях к тайнику Раббэля: шкатулке с камешками, табличке и полосатом камне, которые царевич отказался взять с собой.
«Впрочем, они ничего не скажут непосвященному», – тут же успокоил себя Иллута.
Он тяжело вздохнул, мысленно вернувшись к последним часам перед уходом из Рекема.

;
После того как стало известно, что город лишен воды, Обода приказал собрать народ на главной площади.
– Мой отец перед смертью дал мне наказ – любой ценой сохранить нацию, и я сделаю все, чтобы выполнить его завет, – волнуясь, но твердо заговорил царевич. – Могущественная Римская империя требует, чтобы мы стали ее рабами. Но мы, набатеи – свободный народ. Потеряв независимость, мы потеряем себя как нацию, поэтому жить под властью римлян мы не можем. Я считаю, что единственный выход – вернуться к традициям наших предков, которые были сильны и владели торговыми путями через Аравийскую пустыню. Испокон веков набатеи, кочуя по пустыне, жили в шатрах, разводили верблюдов, выкапывали колодцы и устраивали подземные водохранилища. Наши предки завещали нам жить, как они: не пахать, не сеять, не сажать деревьев, не строить каменных жилищ, не пить вина. А мы нарушили этот завет, за что и поплатились свободой. И вот я принял решение, – царевич возвысил голос, – уйти в пустыню. Мы с моей женой начнем новую жизнь. Она согласна терпеть со мной тягости скитаний. Я с радостью приму всех, кто захочет пойти со мной, но не буду осуждать и тех, у кого не хватит смелости. Они могут принять условия римлян, которые предлагают сдаться на милость римского народа, обещая в этом случае не разрушать город и сохранить жизнь населению.
Однако желающих воспользоваться сомнительной милостью римлян не оказалось. Ночью войско и все жители тайно покинули Рекем через подземный ход, ведущий из царского дворца на юг. Дозорные римлян, лагерь которых располагался с северной стороны города, ничего не заметили. За крепостными стенами поклажу и маленьких детей разместили на дромедарах, которые после боя были укрыты в окрестных горах, и длинная процессия, старательно соблюдая тишину, направилась в сторону пустыни Арамауа. К рассвету набатеи добрались до пещер, в которых перед началом военных действий были заложены тайники с продовольствием. Продукты погрузили на верблюдов, после чего состоялась горькая сцена прощания. Люди разделились. Те, кто захотел сохранить прежний оседлый образ жизни, в основном купцы, торговцы и ремесленники, вместе со своими семьями повернули на восток, к владениям Парфянского царства, намереваясь идти в богатые города на реке Евфрат. Решившиеся же остаться с царевичем отправились дальше на юг, углубившись в пустыню Арава.
;

Занятый грустными мыслями, Иллута продолжал жадно вглядываться в очертания изысканных фасадов дворцов и особняков Рекема. Внезапно каменные громады задрожали, как-то странно переломились в воздухе и затем медленно растаяли. Мираж исчез. Иллута отвел глаза от горизонта, над которым несколько минут назад стояло дивное виденье, поежился под налетевшим порывом обжигающего ветра пополам с песком и оглянулся. По неширокой песчаной долине между красно-коричневыми известняковыми утесами шел караван. Верблюды, навьюченные свернутыми шатрами, тюками с продовольствием, алебастровыми кувшинами с маслом и кожаными бурдюками с водой, с величавой грацией несли свою ношу. На высоких головках седел дромедаров, на которых покачивались одетые по-походному мужчины, висели луки, колчаны со стрелами и пращи. Женщины путешествовали на двугорбых верблюдах, в корзинах с навесами находились маленькие дети. Многолюдная процессия, в течение длительного перехода растянулась длинной цепью, и сейчас ехавшие в первых рядах остановились, чтобы дождаться отставших. Верблюды, пользуясь передышкой, тут же принялись ощипывать с растущих у подножия скал мимоз сочные листочки, которые проглатывали вместе с ветками, не обращая внимания на усыпавшие их острые колючки.
Иллута снова вздохнул.
– Что ты так печален? – окликнул его Обода.
– Как же не печалиться, господин мой? Ведь мы покидаем свое отечество...
– Мы люди пустыни, и пустыня – наше отечество. Не грусти, – царевич ободряюще улыбнулся и взглянул на стоящую рядом Зейнаб. – У нас все впереди!
«Это у вас все впереди, – подумал Иллута, глядя на юную пару со смешанным чувством нежности и горечи, – потому что вы молоды».
– Что ж, пора двигаться дальше, – между тем вновь заговорил Обода. – Мы должны к вечеру добраться до Источника водопада. Там удобное место для ночлега.
Иллута отошел, чтобы распорядится, и вскоре в знойном воздухе разнесся трубный звук рога, оповещая всех об окончании стоянки. И вот караван продолжает свой путь. Яркое солнце заливает ровным светом равнину, над которой встают вертикальные утесы, образующие то арки, то мосты, то другие невероятно причудливые фигуры. Под ногами неторопливо шествующих верблюдов то и дело пробегают шустрые гребнепалые ящерицы, при малейшей опасности молниеносно зарываясь в песок. Из-за камней на склонах гор с любопытством выглядывает глазчатый сцинк – очень красивая ящерка с круглыми окаймленными черным пятнышками, желтоватыми на темно-зеленой спинке и голубыми на боках. На ветвях кустарников, замерев, поджидает добычу зериг – изящная светло-коричневая змейка. Отчетливо выделяются на красном песке косые параллельные полоски, оставленные песчаной эфой. Порой вдалеке между скал мелькают другие обитатели этих мест: аравийский орикс – белая антилопа с длинными прямыми рогами, покрытый курчавой рыже-коричневой шерстью аравийский тар, песчаная лисица. В густой зелени невысоких деревьев деловито снуют певчие птицы, прилетевшие с зимовки. Из устроенного на неприступных скалах гнезда сердито выглядывает белоголовый сип, величественно парит на теплых воздушных потоках ястребиный орел, снисходительно поглядывая на планирующую ниже щетинистую ворону, черное оперение которой отливает на солнце пурпурно-синим цветом. Стоял адар – первый весенний месяц, когда в аравийской пустыни начинается пора цветения, и среди золотисто-розового песка контрастными пятнами уже заалели анемоны и маки, потянули к солнцу свои гордые головки черные ирисы. Пустыня – живая и прекрасная – ласково встречала набатеев, как мать, радуясь, встречает возвращающихся домой выросших детей.
Когда солнце начало клониться к горизонту и наступающий вечер принес с собой долгожданную прохладу, в затейливую мелодию, составленную из птичьих трелей, мягко влилась песня набатейских странников.
Растекаясь в густеющем воздухе, с высоты дромедаров свободно и радостно звучали юные звонкие голоса, полные бодрости и надежды:
– Да будет благословен пастырь народа Шайал-Каум, бог добрый и вознаграждающий, который не пьет вина, водитель народа. Он приказал нам, говоря: не пейте вина вы и дети ваши навечно, и дом не стройте, и семя не сейте, и виноградник не насаждайте, и да не будет этого у вас. Но в шатрах пребывайте все дни ваши, дабы вы жили долгие дни на земле, которую вы населяете...
;;;;;
                2015 г.
Примечания

Термины

Ала – конное вспомогательное подразделение римской армии.

Ауксилиарии – вспомогательные войска в римской армии.

Баллиста – древняя метательная машина, стрелявшая камнями.

Вади – арабское название сухих русел рек или речных долин, во время сильных ливней заполняющихся водой.

Геры – в набатейском обществе люди, находящиеся на положении, близком к римским клиентам, возможно, неполноправные поселенцы, в древнееврейском языке ;; (ger) означает «чужак».

Граффити – процарапанные надписи на поверхности: стенах, статуях, сосудах.

Денарий – римская серебряная монета, были и золотые денарии, равнявшиеся 25 серебряным денариям.

Декуманус – в Римской империи улица, ориентированная с востока на запад.

День солнца (воскресенье) – у многих народов в дохристианский период воскресенье было днем, посвященным богу Солнца; римлянами название воскресенья – dies Solis (день Солнца) было заимствовано у греков.

Кардо – в Римской империи улица, ориентированная с севера на юг.

Катапульта – древняя метательная машина, выпускающая стрелы.

Квестор – казначей в римской армии, хранил фонды войска, полученные из казны в Риме, и выплачивал солдатам жалованье.

Когорта – подразделение римской армии, десятая часть легиона.

Кукуль – короткая, до середины спины накидка с капюшоном.

Лацерна – продолговатый и открытый спереди плащ до колен, который застегивался фибулой на плече или груди.

Легион – основная организационная единица в римской армии, состоял из 5-6 тысяч пехотинцев и нескольких сотен всадников.

Мехи, мех – мешок из кожи животного для хранения вина и воды.

Мирра – масло из корня нардового растения, растущего в Индии и Южной Аравии, хранилось в наглухо закупоренных алебастровых двухсот- и трехсотграммовых сосудах, его стоимость была очень высока (1 грамм стоил 1 денарий).

Ойкумена – обитаемый мир.

Пилум – разновидность метательного копья.

Смоковница – инжир.

Талант – мера веса, распространенная в древности на Ближнем Востоке и в Средиземноморье, а также денежная единица, равная 3000 сиклей (36 кг), по реформе Солона (VI в. до н.э.) один талант содержал более 26 кг серебра.

Триарии – воины, прослужившие в армии минимум 15 лет.

Турма – конный отряд из 30-32 человек в римской армии.

Шерсть на деревьях – в Римской империи так называли хлопок.

Названия древних народов

Арамеи – западно-семитское племя; библейские патриархи – прародители еврейского народа – были арамеями.

Даки – группа фракийских племен, обитавшая севернее нижнего течения Дуная (территория совр. Румынии и Молдавии).

Идумеи (эдомиты) – потомки Исава – брата Иакова, прозванного Эдомом по цвету красной чечевичной похлебки, за которое он продал свое право первородства Иакову; обитали на территории от южной оконечности Мертвого моря до северной оконечности Эланитского (Акабского) залива.

Кефа – в Римской империи так называли киприотов.

Мавры – древнее название коренного населения (хамиты) Северной Африки.

Набатеи – группа семитских племен, обитавших с VI–V вв. до н.э. (по мнению ряда ученых – с VII в. до н.э.) на территории совр. Иордании, Израиля, Сирии и Саудовской Аравии.

Парфяне – общепринятое название населения Парфянского царства, индоиранские племена.

Серы – в Римской империи так называли китайцев.

Тунгры – германское племя, переселившееся в Галлию, им принадлежал город Адуатука (территория совр. Бельгии, г. Tongres).

Хатты – народ, населявший центральную и юго-восточную части Анатолии (территория совр. Турции) в период 2500–2000/1700 г. до н.э.; хаттский язык по грамматической структуре сходен с северо-западными кавказскими (абхазо-адыгскими) языками.

Хетты – индоевропейский народ, обитавший в Малой Азии (территория совр. Турции) в период бронзового века.

Шумеры – первый из обитавших на территории Древней Вавилонии (территория совр. Ирака) народов, достигший уровня цивилизации. Вероятно, около 4000 г. до н.э. шумеры пришли к верховьям Персидского залива с востока или спустились с гор Элама. Среди древних и современных языков до сих пор не найден ни один, имеющий хотя бы отдаленное родство с языком шумеров.

Древние источники, упоминаемые в книге

Архив Бабаты – серия из 35 документов, датируемых 93–132 г., которые были обнаружены в 1962 г. в пещере близ селения Эн-Гедди у восточного берега Мертвого моря; назван по имени их владелицы – еврейки Бабаты бат Шимон, жившей в Набатее во II в.
 
«География» – сочинение Страбона в 17 книгах, дающее понятие об античной географической науке периода эллинизма, по тексту которого реконструируются многие утраченные литературные памятники античности.

«Иудейская война» – сочинение Иосифа Флавия, написанное на греческом языке примерно в 75 г.; состоит из семи томов: первые книги представляют историю еврейского народа с библейских времен, последующие описывают осаду и разрушение Иерусалима в Иудейской войне 66-73 гг., свидетелем и участником которых был автор.   

«Книга мертвых – сборник древнеегипетских гимнов и религиозных текстов, помещаемый в гробницу с целью помочь умершему преодолеть опасности иного мира.

Медный свиток – одна из кумранских рукописей, в отличие от остальных свитков Мертвого моря (пергаментных и папирусных) написана на металле (медь с добавлением олова), представлял собой перечень храмовых сокровищ, золота, серебра, кувшинов со священными дарами и драгоценной утварью, скрытых в тайниках. Кумранские рукописи (свитки) Мертвого моря находили начиная с 1947 г. в пещерах Иудейской пустыни и в Масаде. Хранятся в т.н. Храме Книги в Иерусалиме.

«Перипл Эритрейского моря» – древнегреческое географическое сочинение, датируемое третьей четвертью I в. (рядом ученых – концом II в.), содержащее описание побережья Красного моря, Аденского залива и Аравийского моря, вдоль которого пролегали торговые пути египетских купцов, в том числе в Индию.

«Путешествие Йамбула в страну ароматов» – фантастический роман о приключениях некоего набатея на «острове блаженных», содержание которого известно в изложении Диодора («Историческая библиотека»).

Исторические деятели

Аарон (ум. в 1445 г. до Р.Х.) – первый первосвященник еврейского народа, брат Моисея, старше его на три года. Скончался в возрасте 123 лет на горе Ор.

Август Цезарь (Гай Юлий Цезарь Октавиан Augustus; 63 г. до н.э. – 14 г. н.э.) – первый император Рима, правил с 27 г., после усыновления своим двоюродным дедом полководцем и политическим деятелем Гаем Юлием Цезарем взял его имя.

Авл Габиний (ум. в 47 г. до н.э.) – римский военный и политический деятель, в 57 г. до н.э. назначен проконсулом римской провинции Сирии, преемник Скавра; в 55 г. до н.э. организовал военный поход против набатейского царя Малха I.

Агатархид – греческий историк и географ II в. до н.э., составивший описание Красного моря и прилегающих к нему стран, а также историческое сочинение о Европе и Азии.

Александр Македонский (356–323 гг. до н.э.) – царь Македонии Александр III, один из величайших полководцев древности, создатель огромной империи, простиравшейся от Адриатического моря до Инда, от Фракии до верховьев Нила.

Аммиан Марцеллин – позднеримский историк, по происхождению сирийский грек. С 80-х гг. IV в. жил в Риме, где им был написан труд «Деяния», излагающий историю римских императоров от Нервы до Валента.

Андрей (Первозванный) – апостол, один из двенадцати ближайших учеников Господа Иисуса Христа, брат апостола Петра, родом из Вифсаиды. Проповедовал Евангелие в Малой Азии, Фракии, Македонии, в Крыму, Причерноморье, по Днепру поднялся до Киевских гор и дошел до поселений славян, где был основан Новгород. Мученическую смерть (был распят на кресте) принял ок. 70 г. в г. Патры (Греция).

Антигон Одноглазый (382– 301 гг. до н.э.) – полководец Александра Македонского, после его смерти получил в управление часть Малой Азии, в борьбе с другими диадохами захватил весь полуостров и Сирию, в 312 г. до н.э. воевал с набатеями. 

Арета III Филоэллин (возлюбивший эллинов) – царь Набатеи, правивший в 85–62 гг. до н.э.

Арета IV Филодем (возлюбивший свой народ) – царь Набатеи, правивший в 8 г. до н э. – 40 г. н.э.

Аттал III Филометор Эвергет (138–133 гг. до н.э.) – последний царь Пергама, в завещании передал свои владения Риму.

Афинодор Кананит (ок. 74 до н.э. – 7 г. н.э.) – философ-стоик, друг Страбона, жил в Петре в начале I в. 

Варфоломей (Нафанаил) – апостол, один из двенадцати ближайших учеников Господа Иисуса Христа, родом из Каны Галилейской, по-видимому, родственник или близкий друг апостола Филиппа. Мученическую смерть принял в 71 г. в г. Альбане (Албанополь, Арбанополь), который православная традиция отождествляет с совр. Баку.

Веспасиан (Тит Флавий Веспасиан старший; 9–79 гг.) – римский император, правил в 69–79 гг.

Витрувий  (Марк Витрувий Поллион; I в. до н.э.) – римский архитектор и механик, ученый-энциклопедист. Написал трактат «Десять книг об архитектуре».

Гай Элий Галл – военный и государственный деятель Римской империи периода правления императора Августа, ок. 26 г. до н.э. назначен префектом Египта; находился в дружбе со Страбоном; в 25/24 гг. до н.э. возглавлял военную экспедицию на юг Аравии, окончившуюся неудачей.

Гамилат – набатейская царица, дочь Малха II, жена Раббэля II.

Давид – иудейский царь и пророк, младший сын Иессея из племени Иуды; правил в период  ок. 1005–965 гг. до н.э.

Децебал (49–106 гг.) – царь даков в 86–106 гг. , с которым воевали римские императоры Домициан (87–88 гг.) и Траян (101–102 гг. и 105–106 гг.); в результате последней дакийской войны Децебал погиб, а Дакия стала римской провинцией.

Диодор Сицилийский (ок. 90–21 гг. до н.э.) – греческий историк, автор знаменитого труда по всемирной истории «Историческая библиотека».

Домициан (Тит Флавий Домициан; 51–96 гг.) – римский император, правивший в 81–96 гг.

Евсевий Кесарийский (ок. 263–340 гг.) – римский историк, создатель «Церковной истории», повествующей о событиях от начала христианства до 324 г.

Иезекииль (р. ок. 622 г. до н.э.) – иудейский пророк, в 597 г. до н.э. был уведен в вавилонский плен вместе с царем Иехонией и другими знатными лицами, жил в поселке Тель-Авиве при реке Ховар близ Ниппура, в пятый год плена был призван к пророческому служению.

Иаков – апостол, один из двенадцати ближайших учеников Господа Иисуса Христа, сын Зеведея и Саломии (дочери от первого брака Иосифа Обручника), старший брат апостола Иоанна Богослова. Проповедовал Евангелие в Испании и других странах. После возвращения в Иерусалим принял мученическую смерть (был обезглавлен) по приказу царя Ирода Агриппы I в 44 г.

Измаил – старший сын Авраама от египтянки Агари, служанки Сарры; у Измаила было двенадцать сыновей, ставших родоначальниками племен бедуинов; по словам Иосифа Флавия, потомки Измаила наполняли всю область от Евфрата до Набатеи.

Иоанн Богослов – один из двенадцати ближайших учеников Господа Иисуса Христа, сын Зеведея и Саломии (дочери от первого брака Иосифа Обручника), младший брат апостола Иакова. Около 50 г. отплыл в Эфес для проповеди Евангелия. Во время гонения на христиан отправлен в Рим, император Домициан сослал его на остров Патмос. В 96 г. после освобождения императором Нервой вернулся в Эфес; в возрасте ок. 105 лет, в царствование императора Траяна, был взят живым к Господу.

Иосиф Флавий (ок. 37–100 гг.) – еврейский военачальник и историк; наиболее известны его труды «Иудейская война» (о восстании иудеев в 66–71 гг.) и «Иудейские древности» (история евреев от сотворения мира до Иудейской войны).

Калигула (Гай Юлий Цезарь Август Германик Калигула; 12–41 гг.) – римский император, правивший в 37–41 гг.

Кассий Дион (Луций Клавдий Кассий Дион Кокцеан; ок. 160–235 гг.) – римский консул и историк греческого происхождения, автор «Римской истории» в 80 книгах.

Клавдий (Тиберий Клавдий Нерон Германик; 10 г. до н.э. – 54 г. н.э.) – римский император, правивший в 41–54 гг.

Клеопатра (Клеопатра VII Египетская; 69 г. до н.э. – 30 г. н.э.) – последняя царица эллинистического Египта из македонской династии Птолемеев.

Красс (Марк Лициний Красс; ок. 115–53 гг. до н.э.) – римский полководец и политический деятель, предложил сенату признать завещание египетского царя Птолемея XI Александра II,  содержащее пункт о переходе Египта под власть Рима.

Малх I – царь Набатеи, правивший в 56–30 гг. до н. э.

Малх II – царь Набатеи, правивший в 40–70 гг., отец Раббэля II.

Марк Антоний (83–30 гг. до н.э.) – римский политик и военачальник, трижды был консулом, управлял восточными провинциями. Женился на египетской царице Клеопатре. После поражения в войне с Октавианом покончил жизнь самоубийством.

Митридат VI Евпатор (134–63 гг. до н.э.) – царь Понта, правивший в 121–63 гг. до н.э.

Моисей  (XVI–XII вв. до н. э.) – первый пророк еврейского народа, который он вывел из Египта в Землю Обетованную.

Небайот – первенец Измаила (сына Авраама от его рабыни Агари, египтянки). По мнению ряда ученых, Небайотом в начале VI в. до н.э. было образовано Набатейское царство.

Нерва (Нерва Марк Кокцей; 30–98 гг.) – римский император, правивший в 96–98 гг.

Никомед IV Филопатр – царь Вифинии, правивший в 94–74 гг. до н.э.; в 74 г. Рим на основании завещании Никомеда IV превратил Вифинию в свою провинцию.

Обода I – царь Набатеи, правивший в 96–85 гг. до н.э. 

Обода II – царь Набатеи, правивший в 30–9/8 гг. до н.э.

Октавиан – когномен Гая Октавия, ставшего первым римским императором, см. Август Цезарь.

Павел (ок. 5/10–64/67 гг.) – апостол, в юности участвовал в преследовании христиан, после встречи с воскресшим Господом Иисусом Христом уверовал и стал ревностным проповедником Евангелия среди язычников; создал многочисленные христианские общины в Малой Азии и на Балканах. После многолетнего тюремного заключения был казнен в Риме предположительно в 64/67 г.

Пальма (Авл Корнелий Пальма Фронтониан; начало II в.) – см. Фронтониан.

Петр – апостол, один из двенадцати ближайших учеников Господа Иисуса Христа, родом из Вифсаиды, брат апостола Петра. Проповедовал Евангелие в разных странах, согласно Иерониму Стридонскому 25 лет был епископом Рима. Мученическую смерть (был распят на кресте) принял в Риме ок. 67 г.

Понтий Пилат – римский всадник, с 26 г. римский префект Иудеи, отстранен от должности в 36/37 г.

Плиний Старший (Гай Плиний Секунд; 23/24–79 гг.) – римский писатель-эрудит, автор «Естественной истории».

Плиний Младший (Гай Плиний Цецилий Секунд; ок. 61–113 гг.) – племянник и приемный сын Плиния Старшего, римский политический деятель, писатель, адвокат, приближенный императора Траяна. Известны письма Плиния к разным лицам, в десятом томе (переписка с императором Траяном) содержится одно из наиболее ранних упоминаний о христианах.

Помпей (Гней Помпей Великий; 106–48 гг. до н.э.) – римский государственный деятель и полководец, консул Римской республики. После поражения в войне против Цезаря бежал в Египет, где был убит.

Полибий (ок. 200–120 гг. до н.э.) – древнегреческий историк, государственный деятель и военачальник, автор «Всеобщей истории».

Прокул (Гай Юлий Прокул; начало II в.) – римский политический деятель. В 96 г. был квестором, затем назначен легатом VI легиона «Железный», расквартированного в Сирии.

Птолемей XI Сотер (Птолемей XI Александр II) – царь Египта из рода Птолемеев, правивший 19 дней в 80 г. до н.э., был убит разъяренной толпой. В Риме распространился слух, что им было написано завещание, в котором он передает свое царство римскому народу.

Птолемей Апион (150/145–96 гг. до н.э.) – царь Киренаики, незаконный сын Птолемея VIII, правивший в 116–96 гг. до н. э. На основании его завещания Рим превратил Киренаику в свою провинцию.

Птолемей II Филадельф (ок. 308–245 гг. до н.э.) – царь Египта из рода Птолемеев, правивший в 285–245 гг. до н.э.

Раббэль II Сотер (спаситель) – последний царь Набатеи, правивший в 71–106 гг.

Руф (Квинт Курций Руф) – римский историк I в., написал «Историю Александра Македонского».

Север (Гай Клавдий Север; начало II в.) – римский политический и военный деятель, командовал III легионом «Киренаика», расквартированном в Египте. После захвата Набатейского царства назначен наместником новой провинции Аравия Петрея (Каменистая Аравия).

Скавр (Марк Эмилий Скавр; ум. после 53 г. до н.э.) – римский политик и полководец, первый проконсул римской провинции Сирия, ок. 62 г. до н.э. воевал с набатейским царем Аретой III. Происходил из известного патрицианского рода, сын цензора Марка Эмилия Скавра.

Синахериб – царь Ассирии, правивший в 705–680 гг. до н.э.

Соломон – третий царь еврейского народа, правивший в 965–928 гг. до н.э. в период наивысшего расцвета Израильского царства, автор входящих в Ветхий Завет книг: Экклезиаста, Притчей, Премудрости и Песни песней.

Страбон (64 г. до н.э. – 24 г. н.э.) – греческий историк и географ, автор труда в 17 книгах «География», которая является основным источником для изучения географии древнего мира.

Тиберий (Тиберий Юлий Цезарь Август; 42 г. до н.э. – 37 г. н.э.) – римский император, правивший в 14–37 гг.

Тиглатпалассар II – царь Ассирии, правивший в 967–935 гг. до н.э.

Тигран II Великий (140–55 гг. до н.э.) – царь Великой Армении, правивший в 95–55 гг. до н.э.

Тит (Тит Флавий Веспасиан; 39–81 гг.) – римский император, правивший в 79–81 гг., сын императора Веспасиана (в отличие от отца, своего полного тезки, вошел в историю под личным именем Тит).

Траян (Марк Ульпий Нерва Траян; 53–117 гг.) – римский император, правивший в 98–117 гг.

Тутанхамон – фараон Египта, правивший в 1332–1323 гг. до н.э.

Филипп – апостол, один из двенадцати ближайших учеников Господа Иисуса Христа. Проповедовал Евангелие в Скифии и Фригии. Мученическую смерть (был распят на кресте) принял в 80 г. в г. Иераполь Фригийский (Малая Азия).

Фронтониан (Авл Корнелий Пальма Фронтониан; начало II в.) – римский государственный деятель, в 99/100–101/102 гг. был легатом пропретором провинции Ближняя Испания, затем переведен в Сирию, которой управлял с 104/105 г. по 108 г.; в 106 г. назначен главнокомандующим войска, направленного императором Траяном на захват Набатейского царства.

Хагру – набатейская царица, дочь набатейского царя Малха II, сестра Раббэля II.

Хулду – набатейская царица, жена Малха II.

Цезарь (Гай Юлий Цезарь; 100–44 гг. до н.э.) – римский государственный и политический деятель, полководец, писатель.

Цицерон (Марк Туллий Цицерон; 106–43 гг. до н.э.) – римский политик и философ, блестящий оратор.

Шакилат – набатейская царица, жена Малха II, мать Раббэля II.

Юстин (Марк Юниан Юстин; III в.) – римский историк, автор извлечения из несохранившегося исторического труда в 44 книгах римского историка I в. Трога Помпея, содержит всемирную историю от сотворения мира до I в.

Географические названия и древние государства

Авдат – набатейский город, основанный в царствование Ободы I в пустыне Негев (территория совр. Израиля).

Азрак (от араб. синий) – поселок в Иордании, расположенный в оазисе в 100 км к востоку от Аммана, в древности важный перевалочный пункт на развилке, где проходили пути между Багдадом, Иерусалимом и Меккой.

Акаба – единственный порт Иордании, расположен на берегу Красного моря; упоминается в Библии как Елаф; в эллинистическое время назывался Береника, в римское – Айла.

Александрия – главный морской порт и второй по величине город Египта, расположен в дельте Нила, один из важнейших центров эллинистического мира.

Альбанополь – древний город на берегу Каспийского моря (совр. г. Баку).

Амман – столица Иордании; первое поселение здесь датируется VIII–VI тыс. до н.э., то есть современно Иерихону, который считается древнейшим городом на земле; упоминается в Библии как Раббат-Аммон, племенной центр аммонитян. Позднее завоеван ассирийцами, после них им непродолжительное время владели набатеи; в эллинистическую эпоху получил имя Филадельфия, в римский период – самый южный из городов Декаполиса. 

Аммонитское царство – древнее государство аммонитян, семитского народа, родственного евреям (потомки Лота), в период II–I тыс. до н.э. занимало территорию Заиорданья и восточного Ханаана.

Ампелона (от греч. виноградник) – греческий город на аравийском побережье Красного моря поблизости от Эйлата. Вначале принадлежал Египту, во II–I вв. до н.э. им владели набатеи, назвавшие его Левке-Коме.

Антиохия (Антиохия-на-Оронте, Антиохия-на-Дафне, Антиохия Великая) – древний город в Сирии (территория совр. Турции, г. Антакья близ границы с Сирией). Один из первых центров христианства, именно здесь ученики Господа получили имя христиане; с 64 г. до н.э. – резиденция сирийских наместников (легатов).

Арава – пустыня, простирающаяся от южной оконечности Мертвого моря до Эйлатского залива (территория совр. Израиля и Иордании).

Арамауа (совр. Вади-Рам) – пустыня в 60 км от Акабы, национальный парк Иордании; с IV в. до н.э. до 106 г. н.э. – часть Набатеи; впервые упоминается в «Географии» Клавдия Птолемея (I в.).

Бактрия – историческая область в среднем и верхнем течении Амударьи (территория совр. Афганистана, Таджикистана и Узбекистана), получила название по имени реки Бактр (совр. Балхаб), притока Окса (Амударьи).

Бейда – см. Петра Малая.

Бетика – римская провинция на юге Пиренейского полуострова (территория совр. Испании), получила название по имени реки Бетис (совр. Гвадалквивир).

Библ – древний город в Финикии на побережье Средиземного моря в (территория совр. Ливана, г. Джебейль в 32 км от Бейрута). В XX в. здесь проводились раскопки под руководством французского археолога Пьера Монтэ.

Бостра (совр. Босра, Бусра-эш-Шам) – город на юго-западе Сирии в 140 км южнее Дамаска  недалеко от границы с Иорданией, расположен в горном массиве Эд-Друз в центре исторического района Хауран между двумя притоками р. Ярмук. Первое письменное свидетельство о нем содержится в древнеегипетских источниках ХV–ХIV вв. до н.э., позже здесь жили аккадийцы, амориты, хананеи, арамеи, набатеи. В период правления Раббеля II Бостра стала столицей Набатейского царства, после завоевания его римлянами – столицей римской провинции Аравия Петрея (Каменистая Аравия) под именем Nova Traiana Bostra.

Вавилония – государство на юге Месопотамии (территория совр. Ирака), основанное в начале II тыс. до н.э. амореями (семитским народом, унаследовавшим культуру предыдущих царств Междуречья – Шумера и Аккада). Утратило независимость в 539 г. до н.э., в конце II в. до н.э. попало под власть парфян.

Вади-Муса – поселок в Иордании у входа в исторический комплекс – Петру.

Вади-Рам – см. Арамауа.

Великий шелковый путь – караванный путь, проложенный во II в. до н.э., который связал Восточную Азию со Средиземноморьем. Использовался прежде всего для вывоз шелка из Китая, с чем и связано его название (дано немецким географом Рихтгофеном в 1877 г.), вел из Сиана через Ланьчжоу в Дуньхуан, где раздваивался: северная дорога шла через Турфан, Памир, Фергану, казахские степи, южная – мимо озера Лоб-Нор по южной окраине пустыни Такла-Макан через Яркенд и Памир (в южной части), Бактрию, Парфию, Индию, Ближний Восток до Средиземного моря.

Великое море – в Римской империи так называли Средиземное море.

Вирсавия (Беэр-Шева – «колодец клятвы» или «семь колодцев»)  – древний город на севере пустыни Негев (территория совр. Израиля), возникший на месте колодцев, вырытых библейским патриархом Авраамом и его сыном Исааком.

Вифания – селение на западном берегу Иордана, примерно в 3 км к востоку от Иерусалима (совр. г. Аль-Азария).
 
Вифиния – государство на северо-западе Малой Азии (территория совр. Турции), в 264 г. до н.э. основано царство Никомедия; в 74 г. до н.э. вифинский царь Никомед IV завещал государство Риму.

Вифлеем – город в Иудее в 8 км к юго-западу от Иерусалима (территория совр. Израиля, г. Бет-лехем).

Гадара (Гадар, Полис Помпейянон, Тон Гадерон, Антиохейя, Селевкия) – древний город к юго-востоку от Галилейского моря (территория совр. Иордании, г. Умм-Кайс); расположен на высоком базальтовом плато; в 63 г. до н.э. вошел в состав Декаполиса.

Гадес – город на юго-западе Пиренейского полуострова (территория совр. Испании, г. Кадис), основанный финикийцами; в 206 г. до н.э. перешел под власть римлян.

Газа – город на восточном побережье Средиземного моря, основанный около 3000 г. до н.э., являлся одним из главных городов филистимлян, перевалочный пункт в торговле между Аравией, Египтом и Восточным Средиземноморьем.

Галилея – историческая область на Ближнем Востоке (территория совр. Израиля, граничащая с Ливаном). Естественными границами Галилеи являются на севере река Литани (ныне в Ливане), на юге – долины Изреельская, Харод и Бет-Шеан.

Генисаретское озеро (Тивериадское, Галилейское озеро или море, Киннерет) – пресноводное озеро в Галилее (северо-восток совр. Израиля).

Гераса – древний город (территория совр. Иордании, г. Джараш в 40 км к северу от Аммана), основанный в начале II в. до н.э. греко-македонскими колонистами.

Гесем – округ в Древнем Египте (совр. долина Вади-Тумилат), расположенный в восточной части дельты Нила.

Дакия – страна даков, располагавшаяся между Дунаем, Тисой, Карпатами и Днестром (территория совр. Румынии). Первый завоевательный поход против дакского царя Децебала осуществил в 85–88 гг. римский император Домициан, однако покорить Дакию и сделать ее римской провинцией удалось лишь императору Траяну в 101–106 гг.

Дамаск – город в юго-западной Сирии (столица совр. Сирийской Арабской Республики), основанный во II тыс. до н.э., позднее центр арамейского государства. В 84 г. до н.э. добровольно присоединился к  Набатейскому царству; в 72/71 г.  до н.э. захвачен царем Великой Армении Тиграном II, который владел им до 70/69 г. до н.э.; в 66 г. до н.э. город покорен римлянами; с 37 г. в период царствования Ареты IV им вновь владели набатеи, окончательно потерявшие его в 70 г.

Декаполис (Десятиградие) – союз греческих городов Южной Сирии, Северного Заиорданья и Изреельской долины, образованный в 63 г. до н.э. Помпеем, который включил Декаполис в состав римской провинции Сирии и даровал городам автономию. По Плинию (I в. н.э.) в состав Декаполиса входили Дамаск, Филадельфия (Раббат-Аммон, совр. Амман), Рафана (точное местоположение неизвестно), Скитополис (Бет-Шеан), Гадара (Гадер, совр. Умм-Кайс), Гиппос (Сусита), Дион (совр. Тель-ал-Ашари), Пелла (Пехал, совр. Табакат-Фахль), Гераса (Гереш, совр. Джараш) и Канафа (Кнат, совр. Ал-Канауат).

Идумея – см. Эдом.

Иеромакс (совр. Шериат-Эль-Мандхур) – река на Ближнем Востоке, один из двух наиболее крупных притоков реки Иордан, к югу от которого на вершине холма располагался г. Гадара.

Иордан – главная река на Ближнем Востоке, образуется из множества источников у подножия горы Хермон, течет с севера на юг, протекает через Генисаретское озеро, впадает в Мертвое море.

Иудея – в эллинистический и римский период так называли земли, принадлежащие племени Иуды (Иудейское нагорье к югу от Иерусалима и пустыня, окаймляющая Мертвое море). После смерти царя Соломона, когда его держава разделилась, это название закрепилось за южным царством еврейского народа со столицей в Иерусалиме (северное царство носило название Израиль). В 6–41 гг. и 44–46 гг. Иудея входила в состав римской провинции Сирия, управлялась римским прокуратором, с 70 г. стала самостоятельной римской провинцией, в 135 г. император Адриан назвал ее Syria Palaestina.

Кавн – античный город в Карии (территория совр. Турции, недалеко от г. Дальян).

Каппадокия – историческое название местности на востоке Малой Азии (территория совр. Турции), с 17 г. римская провинция.

Кесария – древний портовый город на восточном побережье Средиземного моря на севере Иудеи (территория совр. Израиля), центр морской и сухопутной торговли.

Киликия – в древности юго-восточная область Малой Азии, в 84 г. до н.э. вошла в состав Великой Армении, с 67 г. до н.э. – римская провинция.

Киренаика – область в Северной Африке (территория совр. Ливии), в 67 г. до н.э. стала римской провинцией

Лихьянский залив – в Римской империи так называли Красное море.

Мавт (арамейск. Мамшит, греч. Мампсис) – набатейский город в пустыне Негев (территория совр. Израиля, городище Курнуб, в 5 км к юго-востоку от г. Димона); основан в I в. до н.э., важный торговый центр на караванном пути, соединявшем страны Средиземноморья с Сабейским царством.

Мариб – столица Сабейского царства (территория совр. Йемена, на северо-востоке от Саны), один из древнейших городов Азии.

Масада – древняя крепость на юго-западном побережье Мертвого моря (территория совр. Израиля, недалеко от г. Арад).

Месопотамия – область на Ближнем Востоке в долине рек Тигр и Евфрат (территория совр. Ирака, частично Сирии и Турции).

Набатея (Набатейское царство) – государство, образованное набатеями – группой семитских племен, обитавших с VI–V вв. до н.э. (по мнению ряда ученых – с VII в. до н.э.) на территории совр. Иордании, Израиля, Сирии и Саудовской Аравии. В 106/107 г. Набатея была завоевана римлянами и превращена в провинцию Аравия Петрея (Каменистая Аравия).

Негев – пустыня на Ближнем Востоке (территория совр. Израиля), ограниченная долиной Арава на востоке, заливом Акаба (Эйлатским) на юге, Средиземным морем и Синайской пустыней на западе, Иудейской пустыней на севере.

Пальмира – древний город, расположенный в одном из оазисов Сирийской пустыни (территория совр. Сирии, г. Тадмор), крупный центр караванной торговли. 

Паннония – регион в центральной Европе (территория совр. Венгрии, восточной Австрии, юго-западной Словакии, северной Словении, северной Хорватии, северо-восточной Сербии, северной Боснии и Герцеговины), с начала I в. римская провинция.

Парфия (Парфянское царство) – древнее государство, расположенное к юго-востоку от Каспийского моря (территория совр. Ирана). В период наивысшего расцвета (середина I в. до н.э.) подчинило своей власти и политическому влиянию обширные области от Вавилонии до долины Инда.

Пелла – древний город (территория совр. Иордании, в 130 км к северо-западу от Аммана, г. Табакат-Фахль), впервые упоминается в египетских текстах XIV–XIII вв. до н.э. как Пахила (Пихилим, Пехель), в римский период – крупный город, населенный греческими колонистами, входил в состав Декаполиса.

Петра (Рекем, Ракму) – древний город (территория совр. Иордании), основателем которого считается мадианитский царь Рекем, упоминаемый в Ветхом Завете (Числа, 31,8), а также у Иосифа Флавия: «Когда же войска, сошлись, то бесчисленное, не поддающееся счету количество мадианитян пало, равно как были убиты и все цари их, которых было пять: Евий, Цур, затем Рева и Хур. Пятым же был Рекем, по имени которого был назван самый выдающийся город Аравии, еще и поныне называющийся по имени своего царственного арабского основателя Рекемой, тогда как грекам город этот известен под именем Петры» («Иудейские древности, IV, 7, 1). Ряд ученых связывает семитское название Петры с корнем rqm «быть разноцветным, пестрым». Во II тыс. до н.э. Петра была крупным центром государства Эдом, с VI в. до н.э. – столица Набатеи, во II в. после завоевания римлянами – столица провинции Каменистая Аравия.

Петра Малая (Сик-аль-Барид, Бейда) – исторический комплекс в Иордании недалеко от деревни Умм-Сайхун (ок. 10 км к северу от Вади-Муса), где сохранились остатки поселения эпохи докерамического неолита (ок. IX тыс. до н.э.) и несколько зданий набатейского периода.

Пергамское царство – древнее государство в северо-западной части Малой Азии в 283–133 гг. до н.э. (территория совр. Турции) со столицей Пергам, руины которого находятся на северо-западной окраине г. Бергам в 26 км от Эгейского моря.

Путеолы – римский портовый город (территория совр. Италии, г. Поццуоли недалеко от Неаполя).

Рекем – см. Петра.

Риноколура – древний город на средиземноморском побережье полуострова Синай (территория совр. Египта, 344 км к северо-востоку от Каира, г. Эль-Ариш).

Самария – историческая область на Ближнем Востоке к западу от Иордана, между Галилеей и Иудеей.

Саба (Сабейское царство, Сава) – государство в Южной Аравии в период II тыс. – конец III в. н.э. (территория совр. Йемена), расположенное на крупнейшем караванном пути Аравийского полуострова, главный центр древности по производству благовоний.

Сана – столица Йеменской Арабской Республики, к северо-востоку от которой располагаются руины Мариба, главного города Сабейского царства.

Серика, страна серов – в Римской империи так называли Китай.

Синджарская долина – местность на северо-западе Ирака, где в 1969–1980 гг. проводила исследования археологическая экспедиция Академии наук СССР.
 
Сирия – древнее государство между Евфратом и Средиземным морем (его территория не совпадает с территорией совр. Сирийской Арабской Республики), история которого восходит к IV тыс.; с 64 г. до н.э. – римская провинция. 

Тарс – один из крупнейших городов Римской империи, центр римской провинции Киликия, расположен на реке Тарсус-чай в 10 км от южного побережья малой Азии (территория совр. Турции), родина апостола Павла.

Тир – древний город в Финикии, крупный торговый центр (территория совр. Ливана, г. Сур).

Триполье – село в Обуховском районе Киевской области Украины, примерно в 40 км от Киева. В 1897 г. археолог Викентий Хвойка обнаружил близ Триполья материальные остатки энеолитической культуры, названной по месту находки трипольской.

Фавор – отдельно стоящая гора высотой 588 м в восточной части Изреельской долины в Нижней Галилее, в 9 км к юго-востоку от Назарета (территория совр. Израиля).

Фиваида – административный район в Верхнем Египте.

Филадельфия – см. Амман.

Финикия (греч. эквивалент названия Ханаан) – древнее государство на восточном побережье Средиземного моря (территория совр. Ливана), на юге граничившее с Израильским царством, на востоке и севере – с Сирией. Название (от греч. пурпурный), возможно, связано с производством пурпурной краски из особого вида моллюсков, обитавших у побережья Финикии, которое было одним из основных промыслов местных жителей.

Хаттуса – столица Хеттского царства в Малой Азии (территория совр. Турции, в 150 км к востоку от Анкары), основана в XVII в. до н.э.; городище расположено около совр. деревни Богазкале (ранее Богазкей).

Хауран – базальтовая равнина, на которой располагался набатейский г. Бостра (территория совр. Сирии, в 40 км к востоку от г. Дераа и 140 км к югу от г. Дамаск). 

Хегра – набатейский город (территория совр. Саудовской Аравии, г. Мадаин-Салех).

Эдом – историческая область на Ближнем Востоке (территория совр. Израиля и Иордании); древнее государство эдомитов (потомков Исава, сына библейского патриарха Исаака), возникшее предположительно в середине II тыс. до н.э. (в египетских документах это название встречается начиная со второй половины XIII в. до н.э.). Ззанимало юг Израильского нагорья, граничило на севере с Иудеей, южной оконечностью Мертвого моря и страной Моав, на востоке с пустыней южного Заиорданья, на юге с заливом Красного моря, на западе с Синайским полуостровом. В VII или в начале VI в. до н.э. эдомиты, вытесненные с занимаемых земель набатеями, поселились в южной части Иудеи, которая в эллинистический период была известна как Идумея, а на территории исторического Эдома возникло Набатейское царство.

Эйлат – город на берегу залива Акаба Красного моря (территория совр. Израиля).

Эллада (Греция) – самоназвание греками своей страны, изначально название города и области в южной Фессалии, которое постепенно распространилось на всю Грецию. Эллинский – греческий.

Эфес – город на западном побережье Малой Азии (территория совр. Турции) при впадении реки Каистр (совр. Малый Мендерес), южнее Смирны (совр. Измир) и западнее Сельчука. С 133 г. до н.э. как часть Пергамского царства перешел под власть Рима, при Августе был главным городом римской провинции Азия. В Эфесе возникла одна из первых христианских общин.

Язылыкая – хеттское святилище, расположено в скалах близ Хаттусы (территория совр. Турции, в 150 км к востоку от Анкары).

Ярмук – река на Ближнем Востоке, один из двух наиболее крупных притоков реки Иордан; между двумя притоками р. Ярмук располагался набатейский г. Бостра.