Декорация для родных судеб

Когда жизнь перевалила за шестой десяток, Матвею вдруг открылось понимание, что он, оказывается, проживал чужие жизни. С поры взросления и первых донжуанских похождений он мечтал найти женщину, с которой мог бы ощущать себя единым целым. Он начинал рисовать ее образ с первого дня знакомства, отказывался от реальности, будто забывая очки для дали, и не замечал подробностей ее биографии, мимо которых не прошел бы ни один мужчина. Матвей идеализировал свою избранницу и безгранично ей доверял. Даже обманываясь в своих представлениях, он не переставал любить и прощать все, включая измену, — она оставалась для него лучшей.

Многочисленные браки Матвея ничему не научили, и он продолжал ошибаться. Причина была все та же: он наделял своих избранниц качествами, которых у них никогда не было или почти не было. Просто многие из этих женщин обладали кое-каким опытом и познаниями в психологии, а иные от рождения отлично разбирались в мужчинах и на первых порах во всем молча потакали его желаниям.

Вступив в брак, словно заняв редут, Матвей стремительно сдавал мужские позиции и превращался в классического подкаблучника, находя спасение на службе, откуда временами сутками не уходил домой. Он обожал при случае ввернуть любимую присказку:
— Когда я хочу трудиться — у меня есть работа, а если желания нет — то и работы нет!

А желание, к счастью, у него никогда не пропадало, и забот всегда было в избытке.
И вот, выйдя в отставку, Матвей неожиданно понял, что все эти годы он проживал чужие жизни. Вступая в брак, воспитывая многочисленных детей, как своих, так и чужих, потворствуя капризам жен и любовниц, работая порой за пределами собственных сил и не считаясь ни со сном, ни с простым отдыхом, он гнал по жизни вперед, надеясь, что когда-нибудь этот забег закончится и многочисленная родня отпустит его на свободу… Но момент этот никак не наступал. Потому что стоило одним детям повзрослеть, появлялись другие; на смену одним женам приходили новые… И он осознал, что видимо, так ему было нужно. Однако стоило этой мысли оформиться, Матвей резко оборвал размышления:
— А надо ли было это мне? Неужели нельзя было просто вовремя остановиться, оглянуться вокруг? Зачем была нужна эта гонка за квартирами, машинами, путевками на море, требовавшая новых заработков и кредитов, тогда как в семье работал только он…

И тут Матвей пришел к неожиданному выводу, что, видимо, он был «призван» проживать чужие жизни, растрачивая собственную на короткие мгновения счастья с очередной избранницей, когда минуты уединения, растягиваясь в часы на грани яви и сна, в любой миг грозили растаять, заставляя влюбленных очнуться, услышать плач ребенка и вспомнить, какой сегодня день…

Мысли в голове Матвея продолжали крутиться по спирали, то поднимаясь вместе с артериальным давлением, то падая с биением пульса. Что заставляет человека ежедневно отдавать минуты собственной жизни другим? Даже если это проявляется в самом обыденном, совсем не героическом? Наверное, так уж устроены люди, что одни живут для других, а иные для себя, сужая круг общения до родных и близких. Принимая чужую боль, растворяя ее в сопричастности, кто-то невольно отдает по капле крохотную часть себя тому, кто в этом нуждается, словно реципиент в пакете крови. Нередко мы даже не задумываемся над этим и продолжаем снова и снова приходить на помощь тем, кто нас не зовет и не ждет…

Можно ли считать таких людей спасателями, если лозунгом их жизни становится: «Разделю твою боль…»? Именно они уравновешивают мир, делая его гармоничным, не позволяя полюсам добра и зла разойтись, оставаясь рядом, когда другие перестают различать границу между черным и белым, горячим и холодным. Человек должен оставаться человеком. Нельзя разучиться любить, чувствовать не только вкус и цвет, но и понимать настроение ближних.

Дверь приоткрылась, и в комнату Матвея заглянула младшая дочка Катя, очень похожая на него. Она вступала в тот самый чудесный период взросления, когда мир впервые познается, а время, отпущенное на школьные и домашние обязанности, кажется бесконечным. И она закрывалась от любых сомнений уверенным: «Успею!»

Получив отцовское согласие, она вышла в коридор и стала одеваться, а Матвей залюбовался дочкой, тем как уверенно и быстро она прихорашивалась у зеркала, поправляя длинные волосы. Дети всегда были похожи на него. Матвей не мог объяснить эту наследственность, но с возрастом стал острее чувствовать собственную сентиментальность, видя себя в них, он на мгновение терял ощущение реальности. Ради этих жизней ему и стоило жить на этом свете. А может, он просто был декорацией для родных судеб?

31.01. — 04.05.2026 23:00