Гроб

Я склоняюсь, чтобы войти в тёмный и узкий подъезд. Лестница, крутая, скручивалась в спираль; из подвала тянуло застоявшейся водой, еще слышен был где-то писк жирных, уродливых крыс. Поднимаюсь, стучусь в квартиру, куда меня должны были впустить.
Встретил меня он: лицо задубевшее, неопределенного возраста и пола, одна половина этого лица была неестественно живой и красной, другая — окаменевшая, неживая и холодная.
Череп, обтянутый кожей, подумалось мне.
Он пропустил меня вперед, в темный и длинный коридор. Прошли  в кухню, где стоял гроб. Он предложил мне выпить. Разлил по рюмкам, он очень нервно сказал о ком-то что-то то ли хорошее, то ли — из приличия к обладателю гроба, — молчал. Мы выпили.
Затем он сказал, что гроб следует спустить к машине. Мы ещё выпили. Затем взяли гроб — он впереди, а я позади, — и потащили его к машине, старенькая газель Next, названия которой звучало иронично, если подумать. Он спросил у меня:
— Водки взять?
Я кивнул.
Минут через пятнадцать мы ехали по главной трассе — это было воскресенье, пятнадцать минут первого, двадцать шестое сентября; холодно; хотелось курить, на соление тоскливое. Невыносимо было смотреть на небо: казалось, ему тоже.
Доехали быстро. На кладбище было тихо и спокойно. Лес рядом, большой. Мы проехали в глубь.
— Как бы не потеряться, да? — отшутился он.
Мы остановились. Долго искали место; матерились, ругались, делали лишние остановки на перекур и водку; наконец, место нашлось. Пытались аккуратно спустить гроб, но веревка оборвалась; гроб упал, издав протяжный и глухой гул, чем здорово напугал ворон и сорок, наблюдавших за нами.
— Ну че? — спросил он.
— Да ничё, — ответил я. — А ты че?
Он пожал плечами.
Закопали. Уже вечерело. Дорогой я спросил у него:
— А кто это был?
Он курил в открытое окно. Я кутался как мог; чувствовал, что заболел. Он предложил закурить, и я не отказался.
— Дед это был, — ответил он.
Я смотрел на удаляющиеся огни ночного центра.
— Не знаю… Соболезную?
Он хмыкнул; закашлялся, потому что вдохнул много дыма, а сигареты были крепкими. Мы продолжали молчать, пока, наконец, не доехали до дома.
Стоим и молчим.
— Ну… Помянуть что ли надо? — спросил он.
— Надо, — ответил я.
Отправились в магазин, купили продуктов; поднялись в квартиру. Тихо и быстро все подготовили, накрыли на стол. Я хотел было спросить, присоединиться ли кто-то к нам, но понял, насколько это было бы глупо.
Мы выпили.
— Замечательный дед у меня был.
— А помер от чего?
Мы выпили.
— Инсульт.
— Соболезную.
— Никто из твоих не знает? Ни мать, ни…
Он уже достаточно вспьянел; белки красные, глаза, светлые глаза, большие, вдруг стали отражением невозможной пустоты и грусти, злости и какого-то звериного отчаяния.
— У меня был только дед, — сказал он.
Дальнейший процесс поминок я уже не мог осуществлять в его компании только физически. Мы попрощались, как-то неохотно и неудачно.
На следующий день — звонок.
— Ты не помнишь, куда мы гроб дели?
Я, мрачно:
— Мы вчера на кладбище по-твоему для чего мотались?
Послышалось протяжное, похмельное, цензурное б л я т ь.
— Что ж ты меня не дернул-то?
Он помолчал минуту-другую.
— Гроб-то я должен был соседке, Нине Петровне!