Анизотропия

Анизотропия

Смена началась в шесть утра по московскому времени, как и все предыдущие сто двенадцать смен с момента запуска аппарата. Центр управления полётом занимал три этажа невысокого корпуса на территории Научного центра оперативного мониторинга Земли в подмосковном Королёве. Третий этаж, левое крыло, комната номер семнадцать. Два рабочих места, четыре монитора на каждом, кондиционер, который зимой работал на обогрев и всё равно не справлялся, кулер с водой в углу и плакат с орбитальными параметрами, приклеенный скотчем к стене.

Оператор первой категории Сергей Чернов сел в кресло, ёжась от утреннего холода. Он поставил перед собой кружку с кофе и принял управление у ночной смены. Журнал дежурства лежал раскрытым на последней записи. Ничего примечательного. Аппарат работал штатно, телеметрия в норме, плановые коррекции орбиты выполнены.

— Доброе утро, Серёга, — бросил второй оператор, Денис Ломов, занимая соседнее кресло.

Он стянул куртку, повесил её на спинку и сразу уткнулся в мониторы, пробегая глазами столбцы цифр.

— Здоров.

Чернов кивнул, не оборачиваясь. Он уже вывел на главный экран трассу текущего витка. Аппарат «Резонанс-Л4», запущенный в августе с Восточного, представлял собой принципиально новую платформу двойного назначения. Оптико-электронная система высокого разрешения позволяла работать как по наземным объектам, так и по орбитальным целям. Официально спутник числился за Роскосмосом как экспериментальный аппарат дистанционного зондирования Земли. А неофициально его курировало Главное управление Генерального штаба, и именно поэтому операторы имели допуск второй формы, а на двери комнаты номер семнадцать отсутствовала табличка.

— Витковое время? — спросил Ломов.

— Через четырнадцать минут входит в зону покрытия. Трасса идёт над Западной Сибирью, потом Красноярский край, Якутия, выход над Охотским морем.

— Задачи на виток?

Чернов открыл файл суточного плана съёмки.

— Два целевых участка. Первый, район Ванкорского месторождения, контрольная съёмка инфраструктуры. Второй, полигон «Юрга», повторный проход для стереопары.

— Понял. Готовлю программу наведения.

Ломов начал вводить координаты в систему управления бортовой аппаратурой. Пальцы привычно бегали по клавиатуре. Работа давно стала рутиной. Запуск первых месяцев, когда каждый сеанс связи сопровождался нервным ожиданием и перепроверкой всех параметров по три раза, остался позади. Аппарат летал стабильно, оптика выдавала картинку с разрешением лучше метра, и единственное, что по-настоящему раздражало операторов, так это вечно барахлящий кондиционер.

Спутник вошёл в зону радиовидимости наземной станции в Железногорске. Телеметрия пошла ровным потоком. Чернов привычно сверял параметры с допустимыми диапазонами. Напряжение бортовой сети, температура оптического блока, ориентация по трём осям. Всё штатно.

— Включаю аппаратуру на запись, — доложил Ломов. — До первого целевого три минуты.

Чернов кивнул и переключился на канал просмотра в реальном времени. Экран залило бело-зелёной картинкой. Тайга с высоты четырёхсот километров напоминала бескрайний ковёр, исчерченный тёмными нитями рек и серыми пятнами вырубок. Снежный покров превращал ландшафт в однородную массу, на которой любой контрастный объект читался мгновенно.

Аппарат прошёл над Ванкорским участком, камера отработала штатно. Ломов подтвердил запись и начал перенастройку на второй целевой. Чернов тем временем просматривал попутную съёмку в обзорном режиме. Это входило в регламент. Между целевыми участками аппаратура продолжала фиксировать местность широкой полосой захвата, и оператор обязан просматривать изображение на предмет аномалий.

Тайга тянулась бесконечным белым полотном. Чернов уже собирался переключиться на телеметрию, когда его взгляд зацепился за тёмную точку в правом нижнем углу кадра.

Он нахмурился, подвинулся ближе к экрану и увеличил фрагмент. Точка превратилась в пятно неправильной формы, окружённое зоной потемневшего снега. В центре пятна находился объект, отчётливо выделяющийся на фоне тайги абсолютно чёрным цветом. Контуры казались геометрически правильными. Не круг, не квадрат, а некий многоугольник с резкими гранями.

— Денис.

— Что?

— Посмотри сюда.

Ломов подкатился на кресле и наклонился к экрану Чернова.

— Это что?

— Не знаю.

Ломов перехватил управление и запросил детализацию участка. Оптическая система перестроилась, сузив поле зрения. Изображение стало резче. Объект обрёл чёткие очертания. Тёмная фигура с острыми гранями, вдавленная в грунт под заметным углом. Вокруг неё снег потемнел и оплавился в радиусе нескольких десятков метров. Поваленные деревья лежали веером, стволами от центра, как после ударной волны.

— Похоже на падение, — медленно произнёс мужчина.

— Метеорит?

— Серёга, какой метеорит. Посмотри на форму. Это многогранник. Правильный.

Чернов молча уставился на экран. За пять лет работы с космическими снимками он видел всякое. Обломки ступеней ракет, рухнувших в тайгу. Заброшенные военные объекты, заросшие лесом. Геологические обнажения странных форм. Но это не походило ни на что знакомое. Объект имел ровные грани, резкие углы и абсолютно однородную поверхность без каких-либо видимых деталей. Ни отражений, ни бликов, ни теней на гранях, хотя солнце стояло низко и должно давать длинные контрастные тени.

— Запроси инфракрасный канал, — попросил Чернов.

Ломов переключил аппаратуру. На тепловом снимке объект выглядел ещё страннее. Окружающая местность светилась привычными оттенками холодного зимнего ландшафта, а на месте объекта зияло абсолютно чёрное пятно. Нулевое излучение. Объект не испускал тепла вообще, что при температуре окружающей среды в минус тридцать пять являлось физическим парадоксом. Любое тело, даже ледяное, излучает в инфракрасном диапазоне. Это же не излучало ничего.

— Это не метеорит, — произнёс Ломов.

— Координаты?

— Шестьдесят один градус двенадцать минут северной, девяносто три градуса сорок одна минута восточной. Красноярский край, эвенкийская глушь. До ближайшего населённого пункта километров двести.

Чернов откинулся в кресле и несколько секунд смотрел в потолок. Потом снял трубку внутреннего телефона и набрал четырёхзначный номер.

— Борис Андреевич, это Чернов, комната семнадцать. Нужен старший смены. Срочно.

Пауза. Короткий ответ на том конце.

— Нет, не отказ аппаратуры. Мы зафиксировали объект. На попутной съёмке, район Эвенкии. Объект неизвестного происхождения. Рекомендую доложить по линии заказчика.

Ещё одна пауза, длиннее.

— Да, уверен. Геометрически правильная форма, нулевое тепловое излучение, следы падения. Нет, ничего подобного в каталогах нет, я проверил. Снимки сохранены, номер сеанса четыреста семьдесят три, фрагмент двенадцать.

Он положил трубку и повернулся к напарнику.

— Сейчас придут.

Ломов кивнул и молча распечатал снимки на цветном принтере. Два листа формата А3 легли на стол рядом с кружкой. На первом чёрная многогранная фигура посреди сибирской тайги в видимом диапазоне. На втором то же место в инфракрасном, с чёрной дырой на месте объекта.

Через семь минут в комнату вошёл старший смены Борис Андреевич Фокин, полный мужчина в чёрно-белом свитере с каким-то логотипом. Он молча посмотрел на снимки, потом на экран, потом снова на снимки. Лицо его медленно приобрело выражение, которое Чернов видел у начальства только один раз, когда три года назад аппарат предыдущей серии внезапно потерял ориентацию и принялся неконтролируемо вращаться.

Фокин достал мобильный телефон, обычный, не защищённый. Посмотрел на него задумчиво, после чего убрал обратно в карман и снял трубку красного аппарата, стоявшего на отдельной тумбочке у стены.

— Дежурный? Фокин, третий этаж, пост управления «Резонанс». Прошу соединить с представителем заказчика. Да, я понимаю, какое сейчас время. Нет, это не может ждать.

Чернов и Ломов переглянулись. Оба понимали, что через несколько часов сюда приедут люди, которые заберут снимки, потребуют подписать дополнительные формы о неразглашении и больше никогда не расскажут, чем закончилась эта история. Так устроена система, и оба знали её правила достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов.

Ломов вернулся к мониторам и запустил повторную обработку фрагмента, выжимая из оптики максимальное разрешение. На экране чёрный многогранник в сибирском распадке становился всё детальнее. Резкие грани, безупречная геометрия, мёртвое отсутствие каких-либо отражений.

— Серёга, — тихо позвал Ломов, не отрываясь от экрана.

— Что?

— Как думаешь, что это за фигня?

Чернов посмотрел на снимок, потом на коллегу, потом за окно, где серое подмосковное утро понемногу разгоралось над заснеженными крышами Королёва.

— Понятия не имею, — ответил он честно. — И, знаешь, мне кажется, лучше бы нам этого и не знать.

Фокин за их спинами продолжал говорить в красную трубку, и голос его становился всё тише и официальнее.

***

Вертолёт Ми-8АМТШ вылетел с военного аэродрома Канск-Центральный через четырнадцать часов после того, как снимки из комнаты номер семнадцать легли на стол людям, чьих имён операторы Чернов и Ломов так никогда и не узнали. Четырнадцать часов ушло на цепочку звонков, шифрограмм, согласований и коротких совещаний за закрытыми дверями в нескольких зданиях Москвы, расположенных достаточно далеко друг от друга, чтобы участники могли потом правдоподобно утверждать, что ничего не знали о решениях друг друга.

Экипаж получил задание на вылет в пять утра по местному времени. Командир борта, майор Олег Тарасов, прочитал полётное задание дважды. Потом сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман лётного комбинезона. Формулировка гласила: «Воздушная разведка квадрата 41-76, визуальное обследование аномалии местности, обнаруженной средствами космического мониторинга». Ни слова о том, что именно обнаружено. Координаты, высота барражирования, частота доклада, позывные. Стандартный бланк, стандартная процедура, и только приписка внизу, выполненная от руки синей пастой и заверенная незнакомой подписью, выбивалась из привычного порядка: «Объект не идентифицирован. К посадке не приступать до особого распоряжения. Минимальная высота облёта 200 метров».

Штурман-оператор капитан Руслан Газизов сидел на правом кресле и настраивал навигационный комплекс. Он ввёл координаты точки, проверил маршрут, прикинул расход топлива.

— До точки триста двадцать километров, — доложил он. — Полётное время час сорок. С учётом барражирования и резерва на обратный путь, время в районе цели не больше сорока минут.

— Принял, — кивнул Тарасов.

В грузовой кабине за бронированной перегородкой сидел единственный пассажир. Полковник Евгений Дмитриевич Плотников прибыл в Канск ночным бортом из Москвы и не спал уже больше суток. Лицо серое, глаза воспалённые, на коленях ноутбук в противоударном кейсе. Из вещей при нём были спутниковый телефон «Иридиум», бинокль с лазерным дальномером и портативный дозиметр МКС-АТ1117М в брезентовом чехле. Плотников представился коротко, назвав фамилию и звание, не уточняя ведомства. Экипажу этого хватило. Лишних вопросов в таких ситуациях задавать не принято.

Вертолёт оторвался от полосы в предрассветной темноте. Двигатели ровно гудели, фюзеляж мелко вибрировал. Под брюхом машины проплыли огни аэродромного периметра, потом тёмная полоса лесополосы, а потом ничего. Тайга в декабре, до рассвета, выглядела как сплошная чернота. Ни огней, ни дорог, ни признаков человеческого присутствия.

Тарасов вёл машину на высоте пятьсот метров, ориентируясь по приборам. Газизов следил за маршрутом и периодически сверялся с топографической картой, хотя карта на этом участке не содержала почти ничего полезного. Сплошной зелёный массив с редкими голубыми нитками ручьёв и одной грунтовой дорогой, обрывающейся в никуда за сто километров до точки назначения.

Через час двадцать минут полёта небо на востоке начало сереть. Рассвет в этих широтах в декабре наступал поздно и неохотно. Солнце едва приподнималось над горизонтом, заливая тайгу косым бледным светом, от которого снег приобретал синеватый оттенок.

— До точки пятнадцать километров, — доложил Газизов. — Снижаемся?

— Снижаюсь до трёхсот, — ответил Тарасов и плавно отдал ручку от себя.

Плотников в грузовой кабине поднялся с откидной лавки и подошёл к иллюминатору левого борта. Он прижал бинокль к глазам, всматриваясь в бесконечную белизну внизу. Тайга тянулась ровным ковром, нарушаемым только извилистой лентой замёрзшей реки и редкими проплешинами старых гарей.

— Пять километров, — произнёс Газизов. — Два градуса левее по курсу.

Тарасов скорректировал направление. Через минуту он сам увидел это, хотя поначалу решил, что глаза обманывают.

Впереди, в неглубоком распадке между двумя пологими сопками, в снегу зияло тёмное пятно. Оно не вписывалось в ландшафт. Тайга вокруг лежала нетронутой белой периной, а здесь, в радиусе примерно ста метров, снег потемнел и как будто осел, образуя неглубокую воронку. В центре этой самой воронки находился объект.

— Вижу, — коротко подтвердил Газизов.

Голос его чуть изменился, потеряв привычную монотонность рабочих докладов.

Тарасов начал выполнять левый вираж, заходя в пологую спираль вокруг точки. Он держал высоту триста метров, как предписано. Вертолёт накренился, и через остекление кабины объект стал виден целиком.

Чёрный многогранник. Не квадрат, не куб, а сложная фигура с острыми гранями и срезанными вершинами. Он вдавился в мёрзлый грунт под углом, примерно тридцать градусов к горизонту, обнажив несколько нижних граней и зарывшись остальными в землю. Верхняя точка возвышалась над поверхностью метров на двенадцать. Деревья вокруг лежали поваленными, стволами от центра, и снег на них оплавился или испарился, оставив голую, почерневшую древесину.

— Что за… — начал Газизов и осёкся.

Тарасов молча продолжал вираж. Он прошёл авиацию, включая боевую. Он видел горящую технику, воронки от авиабомб, обломки самолётов в горах Кавказа. Но то, что лежало внизу, не являлось ничем из перечисленного. Ни один известный ему летательный аппарат, ни один фрагмент ракеты, ни один элемент промышленной конструкции не выглядел так. Идеально ровные грани, абсолютно чёрная поверхность без единого блика, без отражения низкого зимнего солнца. Объект поглощал свет целиком, как дыра в пространстве.

— «Гранит», я «Сокол-четыре», — вышел на связь с командным пунктом Тарасов. — Нахожусь в районе цели, визуальный контакт установлен.

Эфир зашуршал, затем раздался голос дежурного:

— «Сокол-четыре», «Гранит» на приёме. Доложите обстановку.

— Наблюдаю объект в распадке. Тёмного цвета, геометрически правильной формы, многогранник. Размеры ориентировочно двенадцать на пятнадцать метров. Объект частично погружён в грунт. Вокруг зона повреждений радиусом до ста метров. Деревья повалены от центра. Следов пожара нет. Следов техники, дорог, просек в районе цели не наблюдаю. Высота барражирования триста метров.

Пауза. Дежурный, видимо, записывал.

— «Сокол-четыре», принято. Наблюдаете ли признаки излучения, задымления, движения вблизи объекта?

— Отрицательно. Дыма нет, движения нет. Объект выглядит инертным.

— Принято. Продолжайте барражирование, фиксируйте обстановку. Снижение ниже двухсот метров запрещаю.

— Понял, выполняю.

Тарасов положил ларингофон и покосился на штурмана. Газизов смотрел вниз, прижавшись лбом к остеклению. Челюсть у него слегка отвисла, что для обычно невозмутимого татарина само по себе являлось событием из ряда вон выходящего.

— Руслан, — негромко позвал Тарасов.

— Да.

— Включи камеру.

Газизов кивнул и активировал бортовую систему видеофиксации. Камера под фюзеляжем начала запись, фиксируя каждый виток спирали.

— Как ты думаешь, откуда оно здесь взялось?

— Понятия не имею. Хотя…

Дверь в грузовую кабину внезапно отодвинулась, и в проёме появился Плотников. Он протиснулся между креслами пилотов, держась за поручни, и молча уставился через лобовое остекление. Несколько секунд мужчина стоял неподвижно, а потом поднёс бинокль к глазам.

— Ниже можете? — спросил он.

— Нет, — ответил Тарасов. — Ограничение двести метров. Приказ.

— Чей приказ?

— Ваших коллег.

Плотников хмыкнул, но настаивать не стал. Он долго рассматривал объект через бинокль, медленно водя окулярами вдоль граней. Вертолёт описывал круг за кругом, и с каждым витком солнце поднималось чуть выше, меняя угол освещения. Но объект не менялся. Ни один луч не отразился от его поверхности. Ни одна грань не блеснула. Снег вокруг сверкал и искрился под косыми лучами, а чёрный многогранник оставался непроницаемо тёмным, как будто вырезанным из куска абсолютной ночи.

— Дозиметр.

Плотников отложил бинокль и достал из чехла прибор. Щёлкнул тумблером, поднёс зонд к иллюминатору. Стрелка осталась на нуле.

— Фон в норме. Радиации нет.

Он достал спутниковый телефон, набрал номер и ждал соединения, покачиваясь на вибрирующем полу грузовой кабины.

— Это Плотников, — произнёс он, когда на том конце ответили. — Нахожусь над объектом. Подтверждаю визуально. Данные космической разведки достоверны. Объект реальный, природа неизвестна. Геометрия правильная, поверхность неотражающая, радиационный фон нормальный. Признаков техногенного или природного происхождения не наблюдаю.

Он слушал ответ, прижимая трубку к уху и зажимая второе ухо ладонью, чтобы перекрыть рёв двигателей.

— Так точно. Рекомендую оцепление и наземную группу. Периметр не менее пятисот метров. Да. И специалистов, обязательно. Физиков. Тех, кто работал по программе «Щит». Нет, я серьёзно. Понимаю. Жду подтверждения.

Он убрал телефон и вернулся к иллюминатору. Вертолёт заложил очередной вираж, и объект снова оказался прямо под ними. Отсюда, сверху, он напоминал чёрный кристалл, вросший в белую ткань тайги. Вокруг него, в зоне поваленных деревьев, Плотников заметил кое-что, упущенное при первом осмотре. Снег в непосредственной близости от граней не просто потемнел, а он отсутствовал. Земля вокруг объекта обнажилась, и мёрзлый грунт выглядел гладким, почти полированным, точно его обработали гигантской наждачной бумагой. Ни комьев, ни камней, ни корней поваленных деревьев. Только ровная, неестественно гладкая поверхность.

— Командир, — повернулся к Тарасову Газизов. — Посмотри на тень.

— Какую тень?

— В том-то и дело. У него нет тени.

Тарасов посмотрел вниз. Солнце стояло низко, градусов пять над горизонтом, и каждый пень, каждый поваленный ствол отбрасывал длинную синюю тень на снег. Каждый, кроме объекта. Чёрный многогранник, возвышающийся на двенадцать метров над поверхностью, не давал тени вообще. Свет падал на него и исчезал. Не отражался, не рассеивался, не проходил насквозь. Просто переставал существовать.

— «Гранит», я «Сокол-четыре», — снова вышел на связь Тарасов. — Дополнение к докладу. Объект не отбрасывает тени при боковом солнечном освещении. Повторяю, тень от объекта отсутствует.

Долгая пауза.

— «Сокол-четыре», принято. Подтвердите, правильно ли вас понял, объект не отбрасывает тени?

— Подтверждаю.

Ещё одна пауза. В эфире слышалось, как кто-то на командном пункте вполголоса переговаривается.

— «Сокол-четыре», продолжайте барражирование. Время нахождения в районе цели продлеваю до прибытия наземной группы. Расчётное время прибытия три часа.

— «Гранит», запас топлива позволяет находиться в районе ещё двадцать пять минут. Требую указаний.

— Принято, «Сокол-четыре». Рассчитывайте маршрут с учётом остатка топлива. По готовности наземной группы вернётесь в район для координации.

— Понял, выполняю.

Тарасов отключился и повернулся к Газизову. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. За остеклением кабины медленно проплывал сибирский пейзаж, бескрайний, равнодушный, заваленный снегом. А в центре этого пейзажа, в неглубоком распадке, в трёхстах метрах под ними, стоял чёрный многогранник без тени, без отражений, без единого признака принадлежности к чему-либо, что люди когда-либо строили, запускали или роняли на Землю.

Плотников за их спинами снова поднёс бинокль к глазам. В окулярах, увеличенная оптикой, одна из верхних граней объекта дрогнула. Или ему показалось. Он моргнул, протёр линзу перчаткой и посмотрел снова. Грань оставалась неподвижной, но на её поверхности, в самом центре, обозначилось едва заметное изменение тона. Не трещина, не шов, а тонкий контур, похожий на очертание треугольника.

Полковник опустил бинокль и некоторое время неподвижно стоял, переваривая увиденное. Потом вытащил телефон и набрал номер.

— Это Плотников. На верхней грани объекта наблюдаю формирование геометрического контура. Треугольной формы. Похоже на вход.

***

Плотников вернулся в Канск в половине одиннадцатого утра. Вертолёт ещё не успел остановить винты, когда полковник уже спрыгнул на бетон и, не оглядываясь, пошёл к зданию штаба аэродрома. Здание было типовым, двухэтажным, кирпичным, построенным в семидесятых и с тех пор ремонтировавшимся только снаружи. Дежурный по аэродрому, молодой лейтенант, вскочил при его появлении.

— Мне нужен кабинет, — потребовал Плотников, не здороваясь. — На несколько часов.

Лейтенант замялся.

— Есть кабинет начальника штаба, но он…

— Начальник штаба на месте?

— Никак нет, в отпуске.

— Значит, кабинет свободен. Ключ.

Лейтенант снял с доски ключ на деревянной бирке и протянул полковнику. Плотников взял его и поднялся на второй этаж.

Кабинет начальника штаба оказался небольшой комнатой с письменным столом, сейфом, тремя стульями. На подоконнике стоял электрический чайник с известковым налётом, рядом банка растворимого кофе, наполовину пустая. Батарея под окном грела слабо, и в кабинете было градусов шестнадцать, не больше.

Плотников снял куртку, повесил её на спинку стула и сел за стол. Потом достал из кейса ноутбук, блокнот и спутниковый телефон. Блокнот раскрыл на чистой странице, вывел сверху дату и время, подчеркнул двумя линиями. Потом протянул руку и включил чайник.

Первый звонок он сделал по спутниковому телефону. Набрал номер по памяти, подождал четыре гудка.

— Это Плотников. Вернулся с облёта. Подтверждаю результаты космической разведки полностью. Объект реален, визуальный контакт с дистанции триста метров.

Голос на том конце задал вопрос. Мужчина потёр переносицу.

— Нет. Не могу классифицировать. Это не фрагмент ракеты, не головная часть, не метеорит. Геометрически правильная форма, многогранник с острыми рёбрами. Поверхность абсолютно чёрная, неотражающая. Тепловая сигнатура нулевая. Тени не отбрасывает.

Пауза. Собеседник что-то уточнял.

— Да, я уверен. Солнце стояло низко, каждый пень давал тень. У объекта тени нет. Свет поглощается полностью. Это зафиксировано на видео. Запись у меня, скину через защищённый канал.

Ещё вопрос.

— Размеры ориентировочно двенадцать на пятнадцать метров. Частично погружён в грунт под углом. Вокруг зона повреждений радиусом до ста метров, поваленные деревья стволами от центра. Характер повреждений совпадает с ударной волной, но следов горения нет. Грунт вокруг объекта оплавлен и сглажен до неестественного состояния. Радиационный фон в норме. Замерял лично.

Длинная пауза. Полковник ждал, глядя в окно на серое небо и заснеженное лётное поле.

— Происхождение? — повторил он вопрос собеседника и замолчал на несколько секунд. — Объект определённо прибыл извне. Характер внедрения в грунт, угол, зона разрушений — всё указывает на вход в атмосферу и жёсткий контакт с поверхностью. Траектория сверху вниз, с северо-востока на юго-запад, ориентировочно. Точнее скажут баллистики, когда получат данные.

Голос на том конце стал настойчивее. Плотников понял, что от него хотят прямого ответа.

— Что это такое, я сказать не могу. Ни одна известная мне технология, ни наша, ни чужая, не соответствует тому, что я видел. Я двадцать два года работаю по этой линии, я видел обломки американских спутников, я видел китайские аппараты, я видел всё, что падало на нашу территорию за последние два десятилетия. Это не похоже ни на что.

Он помедлил и добавил тише, но с прежней ровной интонацией:

— Если вы спрашиваете, считаю ли я, что это внеземной объект, то я не готов делать такие заявления. Но я не вижу другой рабочей версии, которая объясняла бы совокупность характеристик.

Собеседник задал последний вопрос.

— Мне нужны специалисты. Физики, материаловеды, кто-нибудь из баллистиков. И наземная группа с оборудованием для обследования. Я начну оформлять заявки. Да, понимаю. Жду подтверждения.

Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на блокнот. Потом взял ручку и начал писать список. Почерк был мелким, аккуратным, каждый пункт пронумерован. Он писал быстро, не задумываясь над формулировками, потому что список складывался в голове ещё в вертолёте, пока он смотрел на чёрный многогранник сквозь запотевший бинокль.

Чайник щёлкнул, выключившись. Плотников встал, насыпал в кружку две ложки кофе, залил кипятком, размешал. Сделал глоток, поморщился. Кофе оказался скверным, дешёвым, с привкусом жжёного ячменя. Он сделал ещё глоток и вернулся к столу.

Второй звонок был другим. Плотников набрал номер, дождался ответа и заговорил иначе, мягче, почти просительно. Это удивило бы любого, кто слышал его первый разговор.

— Григорий Иванович, добрый день. Плотников, мы не знакомы лично, но я читал вашу статью об анизотропии метрики. Да, ту самую, трёхлетней давности, в «Журнале экспериментальной и теоретической физики». Нет, не по телефону. Мне нужно, чтобы вы прилетели. Сегодня, если возможно. Красноярский край, город Канск, военный аэродром. Борт я организую.

Пауза. Собеседник, судя по интонации Плотникова, задавал вполне резонные вопросы. Полковник терпеливо слушал.

— Понимаю, что у вас учебный процесс. Понимаю, что семестр. Григорий Иванович, поверьте, я не стал бы звонить, если бы речь шла о чём-то, что может подождать. Это не учения и не проверка. Мне нужен физик-теоретик, который работал с неевклидовыми метриками и топологическими дефектами. Вы подходите лучше всех, кого я знаю.

Ещё одна пауза, более длинная.

— Да, командировочные оформим. Да, через Генштаб. Нет, не рядовая задача. Григорий Иванович, я вас очень прошу.

Плотников замолчал, ожидая ответа, и в этой паузе было слышно, как за стеной кто-то громко разговаривает по телефону, обсуждая поставку зимнего дизельного топлива. Полковник прикрыл микрофон ладонью.

— Спасибо. Борт будет в Толмачёво к восемнадцати ноль-ноль.

Он положил трубку и вычеркнул из списка первый пункт. Рядом с именем Григория Ивановича поставил галочку. Посмотрел на следующую строку и снова взялся за телефон.

Третий звонок оказался самым тяжёлым. Мужчина набирал номер московского управления и ждал, пока его переключат по внутренней линии. Переключали долго, три раза переспрашивая фамилию и должность. Наконец на том конце ответил голос, который Плотников знал хорошо и которого предпочёл бы избежать.

— Товарищ генерал, полковник Плотников. Докладываю по объекту в Красноярском крае.

Он говорил сухо, ровно, по-уставному. Ни одного лишнего слова. Ни одной интонации, которую можно было бы истолковать как неуверенность или, наоборот, как излишнюю экзальтированность. Это был рапорт, выверенный до запятой, и Плотников строил его так сознательно, потому что знал, как устроена система. Любой эмоциональный оттенок будет использован против него. Скажешь «это нечто невероятное», и тебя спишут как паникёра. Скажешь «ничего особенного», и через неделю окажется, что ты проморгал угрозу национальной безопасности.

— Так точно. Объект обследован с воздуха. Характеристики не соответствуют ни одному известному образцу техники. Ни отечественному, ни зарубежному. Происхождение внеатмосферное, на основании характера внедрения в грунт и отсутствия наземных подъездных путей. Район полностью необитаем, ближайший населённый пункт в двухстах километрах.

Генерал задал вопрос. Голос его звучал спокойно, почти лениво, но Плотников не обманывался этим тоном. За ленцой скрывалась цепкость человека, который пережил четырёх министров обороны и не собирался уходить при пятом.

— Никак нет, угрозы применения оружия не выявлено. Объект инертен. Не излучает, не движется, не проявляет признаков активности. Однако ряд физических характеристик не поддаётся объяснению. Отсутствие теплового излучения при температуре окружающей среды минус тридцать пять, отсутствие тени при солнечном освещении, полное поглощение света поверхностью.

Пауза. Генерал переварил информацию и задал следующий вопрос, судя по тому, как мужчина чуть напрягся.

— Нет, товарищ генерал. Я затрудняюсь однозначно определить природу объекта. Могу сказать, что он прибыл из космоса. Не могу сказать, что именно он собой представляет.

Ещё один вопрос, заданный с нажимом, потому что Плотников выпрямился на стуле, хотя никто не мог его видеть.

— Рабочие версии следующие. Первая — неизвестный космический аппарат. Вторая — объект естественного происхождения с аномальными физическими свойствами. Я склоняюсь к первой версии, но доказательной базы пока недостаточно.

Долгая пауза. Мужчина ждал, и пальцы его левой руки медленно постукивали по столу, выдавая единственный признак нервозности.

— Так точно. Первую наземную группу я уже отправил. Инженерная разведка и оцепление, вылетели. К вечеру будет организован периметр. Прошу санкционировать привлечение специалистов по прилагаемому списку и переброску группы спецназа для усиления охраны. Список направлю шифрограммой в течение часа.

Он выслушал ответ, коротко подтвердил получение указаний и положил трубку. Потом откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел в потолок. Потолок был белёным, с трещиной в углу и жёлтым пятном от давней протечки. Мужчина разглядывал это пятно, как будто оно содержало ответ на вопрос, который он не решался задать самому себе.

Он вернулся к списку. Ручка прошлась по строчкам, вычёркивая выполненное и дописывая новое. Рядом с каждым пунктом появлялись пометки: время, статус, ответственный. Работа была привычной, монотонной, и именно эта монотонность удерживала его в рабочем состоянии. Пока руки делают знакомое дело, голова может обрабатывать то, что пока не укладывается ни в какие рамки.

Он снова взял телефон.

— Диспетчерская? Плотников, допуск подтверждён. Мне нужен борт из Новосибирска в Канск, сегодня, ориентировочно вылет из Толмачёво в восемнадцать ноль-ноль. Один пассажир, гражданский, допуск оформлю отдельной телефонограммой. Да. Нет, обычный транспортный, Ан-26 подойдёт. Спасибо.

Положил трубку. Снова ручка, снова блокнот. Он дописал строку: «Лебедев Г. И., НГТУ, прибытие ориентир. 21: 00 местное». Обвёл кружком. Рядом добавил: «Алиев Д. Р., ИБФ СО РАН, уточнить наличие». Ещё одна строка: «Оборудование: портативная лаборатория, дозиметрия расширенная, лазерный комплекс измерительный».

Кофе остывал в кружке. Плотников допил его одним глотком, холодный, горький, и сразу налил себе ещё, бросив в кипяток три ложки вместо двух. Сахара не было.

Полковник открыл ноутбук и начал набирать текст шифрограммы. Печатал двумя пальцами, медленно, но точно, привыкнув за годы к тому, что каждое слово в таком документе будет прочитано, перечитано, истолковано и при необходимости использовано. Формулировки были максимально стерильны.

«Обнаружен объект неизвестного происхождения». Не «инопланетный», не «внеземной», не «аномальный». Просто «неизвестного происхождения». «Характеристики объекта не соответствуют известным образцам». Не «превосходят», не «противоречат законам физики», а «не соответствуют».

Каждое слово было щитом, за которым Плотников прятал то, что на самом деле думал, потому что то, что он думал, не поместилось бы ни в одну шифрограмму.

Набрав текст, он перечитал его трижды, внёс две правки и отправил через защищённый канал. Потом закрыл ноутбук и посмотрел на часы. Двенадцать сорок. Прошло чуть больше двух часов с момента посадки, а он уже сделал четыре звонка, составил список из девяти пунктов, организовал переброску специалиста из Новосибирска и отправил шифрограмму. И всё это время где-то в эвенкийской тайге, в трёхстах двадцати километрах отсюда, стоял чёрный многогранник, который не отбрасывал тени и не излучал тепла.

Он поднялся, скрипнув стулом, подошёл к окну и несколько минут стоял, глядя на лётное поле. Бетонные плиты покрывал укатанный снег, по краям чернели сугробы, сдвинутые тракторами. На дальней стоянке виднелся силуэт Ми-8, на котором он летал утром. Техники уже работали вокруг машины, готовя её к следующему вылету. Плотников подумал, что вскоре ему предстоит снова сесть в эту трясущуюся железную коробку и лететь обратно, к тому месту, где в мёрзлую землю вдавлен предмет, для которого у человечества нет названия.

Телефон зазвонил. Полковник вернулся к столу и ответил.

— Плотников.

Голос на том конце принадлежал дежурному офицеру связи. Он зачитывал входящее сообщение от первой наземной группы, которая к этому моменту уже добралась до распадка. Полковник слушал, делая пометки в блокноте.

— Повторите последнее, — попросил он.

Дежурный повторил:

— Группа прибыла на место в одиннадцать ноль пять. Периметр обозначен. Объект визуально подтверждён. Треугольный контур, зафиксированный вами при облёте, полностью проявился. Командир группы докладывает, цитирую: «Проём открылся. Треугольное отверстие в верхней части грани. Высота около двух с половиной метров, ширина у основания около двух. Внутри темнота. Личный состав отведён на безопасное расстояние. Жду указаний». Конец цитаты.

Мужчина молчал несколько секунд, глядя на слово «проём», которое машинально вывел в блокноте, хотя знал о нём с утра. Он ждал этого и одновременно не был готов. Контур, едва намеченный на чёрной грани, теперь стал входом. Не намёком, не возможностью, а фактом.

— Передайте командиру группы. К проёму не приближаться. Наблюдать с безопасной дистанции, не менее двухсот метров. Фиксировать все изменения. Докладывать каждые пятнадцать минут или немедленно при любом изменении обстановки.

— Принял.

Плотников положил трубку и несколько секунд сидел, сцепив пальцы на столе. Потом потянулся к спутниковому телефону и набрал номер, по которому звонил первым.

— Это Плотников. Дополнение к докладу. Треугольный контур, замеченный при облёте, полностью проявился. Образовался проём. Предположительно, вход. Треугольной формы, на верхней грани. Наземная группа наблюдает. К объекту не приближались.

Голос в трубке резко сменил тональность. Мужчина слушал, кивая, хотя собеседник не мог этого видеть.

— Так точно, понимаю. Нет, самостоятельно решение о проникновении принимать не буду. Жду санкции. Но прошу ускорить переброску специалистов и спецгруппы. Ситуация развивается.

Он подчеркнул слово «проём» в блокноте двумя жирными линиями. Потом провёл третью.

Следующие полтора часа прошли в непрерывной работе. Плотников сделал ещё шесть звонков. Два из них касались логистики. Переброска спецназа из Кубинки требовала отдельного борта, и координация с транспортной авиацией отняла сорок минут. Один звонок был в Железногорск, в центр космической разведки, с просьбой обеспечить повторный проход спутника над точкой для получения свежих снимков. Ещё один, в метеослужбу Красноярска, потому что прогноз погоды в районе объекта определял возможность полётов, а без полётов вся операция останавливалась.

Между звонками он дважды спускался на первый этаж. Первый раз к дежурному, чтобы уточнить наличие шифровальной аппаратуры и передать вторую телеграмму. Второй раз в столовую, где взял тарелку рисовой каши с подливой и стакан компота. Каша была пресной, компот тёплым и слишком сладким. Тем не менее, полковник съел всё за четыре минуты, стоя у стойки, не садясь за стол, потому что за столами сидели солдаты срочной службы из хозвзвода и громко обсуждали хоккей.

В четырнадцать двадцать поступил очередной доклад от наземной группы. Проём полностью сформировался. Треугольное отверстие в грани объекта, высотой около двух с половиной метров, шириной у основания около двух. Внутри темнота. Командир группы дополнил доклад наблюдением, которое Плотников перечитал трижды:

«Из проёма ощущается движение тёплого воздуха. Температура окружающей среды минус тридцать четыре. Воздух из проёма заметно теплее, точные измерения не проводились за отсутствием оборудования».

Тёплый воздух. Плотников записал это и подчеркнул. Объект, не имеющий теплового излучения по данным инфракрасной съёмки, испускал тёплый воздух через открывшийся вход. Одно противоречило другому. Или не противоречило, если допустить, что внутри и снаружи действуют разные правила. Эта мысль пришла сама, и Плотников не стал от неё отмахиваться. Он привык доверять интуиции ровно настолько, чтобы записывать её подсказки, но не настолько, чтобы действовать на их основании без проверки.

В пятнадцать ноль-ноль он связался с командиром группы спецназа, которая уже была в воздухе и приближалась к аэродрому. Разговор был коротким и деловым. Плотников обрисовал обстановку в общих чертах, не вдаваясь в детали, которые могли бы вызвать ненужные вопросы. Объект неизвестного происхождения. Возможно, опасен. Требуется оцепление и готовность к разведке внутренней полости. Командир спецназа, судя по голосу, воспринял задачу спокойно. Он привык к нестандартным вводным.

Потом Плотников позвонил ещё в Москву, но на этот раз по другой линии. Разговор длился двадцать минут и был самым тихим из всех. Полковник говорил почти шёпотом. Не потому что боялся прослушки, а просто потому что содержание разговора требовало именно такой интонации. Он обсуждал состав научной группы, которая должна будет войти внутрь объекта, если решение о проникновении будет принято. Собеседник называл фамилии, Плотников записывал, иногда переспрашивая специализацию. Два физика, один биолог, один специалист по материалам.

— Лебедев, — произнёс Плотников. — Он уже летит. Я вызвал его сам.

— Лебедев? — переспросил голос в трубке. — Это который написал ту бредовую статью про анизотропию?

— Да.

Короткая пауза.

— Хорошо. Пусть будет Лебедев. Но ответственность за гражданских на вас.

— Понимаю.

Он положил трубку и посмотрел на список. Девять пунктов, из которых выполнены шесть. Оставшиеся три требовали личного присутствия на месте. Плотников закрыл блокнот, убрал ноутбук в кейс и встал. Надел куртку, проверил карманы. Спутниковый телефон, блокнот, две ручки. Удостоверение во внутреннем кармане. Всё на месте.

Плотников вышел на крыльцо. Мороз ударил в лицо, перехватив дыхание. Небо стало ещё серее. Тяжёлые тучи ползли с севера, и в воздухе уже висели первые снежинки. Полковник застегнул куртку до подбородка и пошёл к вертолётной стоянке. Техники заканчивали подготовку машины. Двигатели ещё не были запущены, но вспомогательная силовая установка уже работала, и из-под хвостовой балки тянулась струйка горячего воздуха.

Полковник подошёл к борту, забросил кейс внутрь грузовой кабины и забрался сам. Сел на откидную лавку, пристегнулся ремнями и закрыл глаза. Через несколько минут двигатели заревели, фюзеляж затрясся, и вертолёт начал подниматься, унося пассажира обратно в тайгу, к чёрному многограннику, который теперь ещё и открыл дверь.

По пути он достал блокнот и при свете плафона перечитал свои записи. На последней странице, под списком, он обнаружил строку, которую не помнил, когда написал. Всего три слова, выведенные его собственным почерком, но чуть крупнее обычного, будто рука дрогнула или задержалась.

«Зачем оно открылось?»

Плотников долго смотрел на эти слова. Потом перевернул страницу и начал составлять план действий по прибытии на место. Вопрос остался без ответа, но он не стал его вычёркивать.

***

Снег шёл уже сутки, не прекращаяясь, и чёрный объект в распадке казался не упавшим с неба телом, а каким-то куском ночи, вдавленным в мёрзлую землю. Прожекторы на вышках били в его грани белыми лучами, но свет словно бы вяз в матовой поверхности и гас без отражения.

Периметр организовали грамотно. Внешнее кольцо, на удалении полутора километров от Объекта, держали бойцы 45-й бригады спецназа ВДВ, переброшенные из Кубинки военно-транспортным бортом. Палатки, замаскированные термоизоляционными накидками, стояли в подлеске, почти невидимые с воздуха. Два БТР-82А перекрывали единственную грунтовку, ведущую к распадку. На опушке, за линией поваленных деревьев, горбился командный пункт, развёрнутый в кунге на базе КамАЗа, с антеннами спутниковой связи и дизельным генератором, рычавшим без перерыва.

Внутреннее кольцо, на пятистах метрах, занимала группа радиационной, химической и биологической разведки. Двое операторов системы КРУС «Стрелец» вели непрерывную съёмку Объекта в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах. Правда, толку от их камер не обнаружилось никакого: поверхность октаэдра не отражала и не излучала ничего. Ни тепла, ни радиоволн, ни рентгеновского фона. Дозиметры показывали норму. Газоанализаторы молчали. Объект существовал, занимал место в пространстве, имел массу и объём, но при этом вёл себя так, как будто его здесь не было.

Над распадком барражировал беспилотник «Орлан-30», передававший картинку на командный пункт. Чуть дальше, над кромкой леса, висел Ми-8 с тепловизором, и его пилот каждые пятнадцать минут докладывал одно и то же: термальная сигнатура Объекта отсутствует. В минус тридцать пять по Цельсию двенадцатиметровая глыба неизвестного происхождения имела температуру окружающей среды. Или не имела температуры вообще.

Никто не говорил вслух, что именно нашли в тайге, но все понимали, что ради простого метеорита сюда не согнали бы спецназ ГРУ, военных физиков и машины РХБЗ.

Треугольный проём в боку объекта чернел в десяти метрах от группы, ровный, гладкий, будто не открылся, а просто исчез фрагмент поверхности. Возле входа стоял полковник Плотников в тяжёлой зимней форме. Поверх бронежилета был наброшен белый утеплённый маскхалат. Лицо красное от мороза, губы сжаты в тонкую линию. Рядом майор Кравцов проверял ремни разгрузки, короткими движениями затягивая лямки и оглядывая людей так, будто заранее прикидывал, кого придётся вытаскивать первым.

На бойцах были зимние комплекты ВКПО, шлемы с креплениями под фонари и активные гарнитуры. Автоматы АК-12 висели на ремнях поверх белых чехлов. У капитана Зорина за спиной торчал тубус с зарядом направленного подрыва, а на груди поблёскивал жёсткий кейс с датчиками. Учёные рядом с военными выглядели чужими. Профессор Лебедев, физик-теоретик, в громоздком арктическом комбинезоне нервно теребил перчатки, а доктор Алиев, биофизик, поправлял очки под защитной маской и старался не смотреть на чёрный провал входа.

Лебедев поднял воротник и спрятал подбородок в шарф. Пальцы в перчатках онемели. Шестьдесят один год, больные суставы, хронический бронхит, перенесённый инфаркт. По всем медицинским показаниям ему следовало сидеть в своём кабинете на кафедре теоретической физики Новосибирского университета и пить чай с лимоном, а не стоять посреди сибирской тайги в декабре, глядя на предмет, который не мог существовать, но существовал.

Его вызвали сорок часов назад. Звонок поступил не от ректора, не от коллег из Академии наук, а от человека, который представился сотрудником аппарата Совета Безопасности и знал содержание статьи, опубликованной Лебедевым три года назад в «Журнале экспериментальной и теоретической физики». Статья называлась «О возможности локальной анизотропии метрики в присутствии высокоразмерных топологических дефектов» и вызвала в научном сообществе сдержанный интерес, а среди коллег-теоретиков умеренное раздражение. Лебедев предсказывал, что при контакте трёхмерного пространства с объектом, существующим в пространстве большей размерности, вокруг точки контакта образуется зона, где физические константы начинают зависеть от направления. Анизотропия метрики. Теория, которая три года оставалась красивой абстракцией, пока в тайгу не упала чёрная геометрическая фигура, вокруг которой лазерные дальномеры показывали разные расстояния в зависимости от угла измерения.

— Напоминаю ещё раз, — произнёс Плотников, глядя только на Кравцова, — ваша задача разведка, оценка угрозы, первичный доклад. Если внутри опасно, людей не кладёте. Поняли?

— Так точно, — ответил Кравцов и поглядел на объект. — Связь держим до потери сигнала, время внутри не больше сорока минут.

— Сорок минут, — повторил Плотников. — Потом выходите вне зависимости от результатов.

Лебедев поднял голову. Рот у него дёрнулся, будто он хотел возразить, но всё же заговорил спокойно:

— Если структура действительно неевклидова, то времени может понадобиться больше. Мы даже не знаем, как там распределено пространство.

Плотников посмотрел на него холодно.

— Профессор, мне не нужен доклад в терминах. Мне нужен ответ, угрожает эта штука стране или нет.

Учёный сжал губы и кивнул.

— Постараемся понять.

Кравцов шагнул к проёму первым. Фонарь на шлеме высветил гладкий коридор с треугольным сечением. Стены казались металлическими, но без швов, заклёпок и следов обработки. Поверхность слегка мерцала, как лёд под тонким слоем воды. Ни инея, ни конденсата, ни малейшего следа мороза внутри не было, хотя снаружи трещал тридцатипятиградусный холод. Павлов поставил у входа ретранслятор, проверил индикатор и коротко доложил:

— Канал устойчивый. Внутри должен тянуть метров на сто.

— Двигаем, — кивнул Кравцов.

Они вошли цепочкой. Сначала Кравцов, за ним Дронов, потом Лебедев и Алиев, затем Павлов и Зорин. Свет фонарей скользил по стенам, но не давал привычных теней. Лучи словно растекались по поверхностям мягким свечением, и расстояние впереди невозможно было определить взглядом.

Воздух внутри оказался тёплым и совершенно неподвижным. Ни сквозняка, ни малейшего движения. Это было странно само по себе, учитывая, что за спиной зиял открытый проём, а снаружи ветер гнал позёмку и температура не поднималась выше минус тридцати пяти.

Лебедев машинально сделал глубокий вдох и нахмурился. Воздух не пах ничем. Вообще ничем. Ни металлом, ни пылью. Абсолютная нейтральность, какой не бывает ни в одном замкнутом пространстве. Даже в стерильных камерах лаборатории чувствуется хотя бы запах самого человека. Здесь же нос не улавливал ровно ничего, и это ощущалось как глухота, только обонятельная.

— Тепло, — заметил Дронов, расстёгивая верхнюю пуговицу маскхалата. — Градусов двадцать, не меньше.

Алиев достал из нагрудного кармана маленький термометр и поднёс к глазам, сощурившись.

— Двадцать два. Интересно, откуда здесь такая температура?

Никто ему не ответил.

Лазерный дальномер в руке Зорина мигал цифрами, которые менялись без всякой логики. Он перевернул прибор, постучал по корпусу костяшками пальцев и снова нажал кнопку. Экран мигнул. Двести сорок один метр. Он направил луч на ту же точку, не сдвигая руки ни на миллиметр. Семнадцать метров. Потом сто два. Потом символ ошибки.

— Пятьдесят метров… восемьдесят три… девятнадцать… — пробормотал он и тряхнул прибор. — Хрень какая-то. Я ведь его перед выходом калибровал.

Лебедев остановился и посмотрел на экран.

— Нет, прибор исправен. Просто луч идёт не по прямой.

— Это как? — спросил Павлов.

Учёный провёл лучом вдоль коридора и нахмурился.

— Могу предположить. Если просто, то пространство внутри искривлено. Для луча здесь нет привычной прямой линии. Он идёт туда, где путь короче по местным правилам, а не по нашим.

Связист усмехнулся нервно.

— По-русски можно?

Лебедев на секунду задумался.

— Представь, что идёшь по льду, а под снегом ямы и бугры. С виду ровно, а шагать прямо не получается. Вот и луч здесь идёт так же.

— Да уж, весело, — буркнул Зорин.

Через несколько минут коридор вывел их в огромный зал, от размеров которого у Павлова вырвалось матерное словцо.

Первое, что сразу бросилось в глаза, были отражения. Левая стена зала, или то, что они приняли за стену, обладала зеркальной гладкостью, и в ней отражалась вся группа. Кравцов поднял руку. Его отражение подняло руку тоже, но с заметным запозданием, примерно на полсекунды. Он опустил руку. Отражение продолжало держать свою поднятой ещё мгновение, а потом опустило рывком, будто догоняя оригинал.

— Не нравится мне это зеркало, — пробормотал Дронов.

Павлов шагнул левее и вдруг замер. В стене напротив его отражение двигалось быстрее него. Связист ещё не успел повернуть голову, а его двойник в зеркальной поверхности уже смотрел в сторону.

— Эй, — ошеломлённо проговорил мужчина. — Это чего! Оно опережает.

Алиев подошёл ближе и посмотрел на собственное отражение. Оно стояло неподвижно, хотя биофизик в этот момент переступал с ноги на ногу. Потом отражение вдруг шагнуло назад, хотя Алиев не двигался.

— Григорий Иванович, — позвал он севшим голосом. — Посмотрите.

Лебедев подошёл и несколько секунд заинтересованно наблюдал.

— Свет отражается от поверхностей, прошедших через зоны с разным ходом времени, — проговорил он, будто читал собственную статью вслух. — Каждое отражение приходит к нам из области, где секунда длится чуть иначе. Поэтому одни отстают, другие забегают вперёд.

— То есть я вижу себя в прошлом? — спросил Павлов, не отрывая взгляда от стены.

— Или в будущем. Зависит от того, через какую зону прошёл луч.

— Чё за хрень!

Дронов шагнул к противоположной стене и увидел сразу три своих силуэта. Один стоял спокойно, второй медленно поворачивался, третий уже смотрел прямо на него, хотя настоящий Дронов ещё даже не поднял голову.

— Командир, давай уйдём отсюда, — предложил он негромко. — У меня от этих зеркал мурашки.

Кравцов кивнул.

— Не задерживаемся. Вперёд.

А вообще, как заметили все присутствующие, по расчётам объект снаружи не мог вместить помещение даже в четверть такого объёма. Потолок уходил вверх метров на тридцать, стены изгибались внутрь плавными рёбрами, а по их поверхности ползли тусклые линии, складывающиеся в узоры, похожие на письмена. Они менялись, стоило лишь сдвинуть голову хоть на несколько сантиметров. Казалось, что сам зал чуть дышал, расширяясь и сжимаясь в едва заметном ритме.

— Снаружи двенадцать метров высоты, — тихо проговорил Алиев. — Здесь же помещение в три раза больше.

Лебедев не отрывал взгляда от стен.

— Значит, внутренний объём не связан напрямую с внешним. Или связан не так, как мы привыкли.

— Проще, профессор, — напомнил Кравцов. — Здесь не все умники.

Учёный тяжело вздохнул.

— Эта штука внутри больше, чем снаружи. Как если бы в рюкзаке помещался самолётный ангар. Только это не фокус, а другая геометрия.

Майор медленно оглядел помещение.

— Меня интересует, что здесь может нас убить.

Ответил военному не Лебедев, а Дронов, внезапно шагнув вправо, вглядываясь в дальний сектор зала.

— Там что-то блеснуло. Я погляжу?

— Не уходи далеко, — бросил Кравцов.

Дронов поднял автомат и пошёл к боковому проходу. Сначала уверенно, потом медленнее. Его движения становились вязкими, будто он шёл по глубокой воде. Он сделал ещё шаг и остановился.

— Тяжело, — произнёс он глухо. — Словно воздух давит.

Кравцов шагнул было к нему, но Лебедев поднял руку.

— Стойте.

— Почему?

Лебедев смотрел на Дронова так, будто видел уравнение.

— Смотрите на его движения. Он идёт всё медленнее, но говорит без задержки.

И что?

Исчезнув буквально на пару секунд из поля зрения, Дронов резко обернулся и почти бегом вернулся, появившись из-за угла. Он споткнулся, упёрся ладонью в пол и тяжело задышал. На лице выступил пот, глаза покраснели.

— Там… будто бетон, — выдавил он. — Я десять метров прошёл, а как после марш-броска.

Павлов посмотрел на часы.

— Ты туда секунд пять ходил.

Дронов поднял мутный взгляд.

— Какие пять? Я там минут десять торчал. Думал даже, что заблудился.

Несколько секунд никто не говорил. Слышался только шорох дыхания в гарнитурах и далёкий гул, исходивший неизвестно откуда. А потом майор обернулся к учёному:

— Профессор, есть объяснения?

Лебедев медленно выпрямился.

— В разных направлениях время течёт по-разному.

Зорин нахмурился.

— Это невозможно.

— Для нас невозможно, — ответил учёный. — Но здесь, похоже, каждый вектор пространства имеет собственные свойства. В одном направлении двигаться тяжелее, и время для тебя ускоряется. В другом, вероятно, наоборот.

Павлов нервно усмехнулся.

— То есть эта штука может нас состарить прогулкой по коридору?

Физик даже не улыбнулся.

— Если я прав, то да.

Кравцов посмотрел в глубину зала, потом на людей.

— Значит, ходим только вместе и только по моей команде.

Павлов снял с плеча второй ретранслятор и поставил у стены.

— Закинем маяк тут, чтобы связь не сдохла.

Индикатор мигнул зелёным. Павлов проверил канал и кивнул.

— Работает.

Они двинулись дальше, осторожно выбирая путь через центр зала. Лебедев шёл, не отрывая взгляда от показаний переносного датчика, хотя тот выдавал бессмысленные скачки. Стены вокруг менялись от угла зрения, и временами казалось, что узоры на них повторяют очертания человеческих фигур, вытянутых и перекрученных. Алиев старался не смотреть на эти линии, но взгляд всё равно цеплялся за них.

— Профессор, — тихо окликнул он, — если это зонд или корабль, зачем такая внутренняя среда? Почему всё так нестабильно?

Учёный ответил не сразу.

— Возможно, для создателей это и есть стабильность. Мы думаем, что пространство должно быть одинаковым во всех направлениях только потому, что привыкли к своей вселенной. А если для них нормален мир, где у каждого направления свои свойства, тогда этот аппарат просто работает по их физике.

— То есть мы сейчас внутри механизма, который не предназначен для людей? — уточнил Алиев.

— Именно, Дамир.

— Связь отсутствует, — объявил Павлов.

— Ну чтож, ожидаемо.

Кравцов остановился у следующего прохода, узкого и закрученного вниз спиралью.

— Значит, дальше будет хуже.

Лебедев посмотрел в темноту спуска и ответил тихо:

— Боюсь, майор, мы пока видели только вход.

Спиральный проход начинался сразу за залом, и первое, что заметил Кравцов, так это отсутствие привычного ощущения низа. Коридор закручивался широкой лентой, уходящей вперёд плавным витком, а его стены, пол и потолок почти не различались между собой. Поверхности были одинаково гладкими, серовато-чёрными, с тусклым внутренним свечением, будто сам материал слегка подсвечивался из глубины. Свет фонарей скользил по изгибам и ломался на поворотах так, что определить расстояние становилось невозможно. Коридор уходил по спирали вправо, постепенно заворачивая, где через несколько десятков метров пол незаметно переходил в стену. Никто не говорил вслух, но каждый видел это. Им предстояло идти по поверхности, которая через несколько минут должна была оказаться у них над головами.

— Это что ещё за аттракцион, — пробормотал Павлов, всматриваясь в изгиб коридора. — Мы что, по стене пойдём?

Лебедев провёл лучом вдоль прохода, следя, как свет ложится по дуге.

— Похоже, локальный вектор гравитации меняется вдоль оси коридора. Для нас пол всегда будет под ногами.

— Ради бога, говори по-человечески, — бросил Кравцов.

Учёный быстро кивнул, вздыхая.

— Нас будет прижимать к поверхности, по которой идём. Даже если со стороны это стена или потолок. По крайней мере, я так думаю.

Дронов хмыкнул и сжал автомат покрепче.

— Значит, идём как по земле?

— Если система стабильна, да.

— А если нет? — спросил Алиев.

Физик посмотрел в темноту спирали, чуть пожав плечами.

— Тогда нас сорвёт.

Сказать было нечего. Поэтому Кравцов первым шагнул в проход, проверяя с осторожностью каждое движение. Подошва ботинка уверенно легла на гладкую поверхность, словно это и правда был обычный пол. За ним пошли остальные, сохраняя дистанцию в пару шагов. Первые метры ничего не происходило, и лишь стены мягко изгибались вокруг, и от этого движения начинало мутить, как будто они шли внутри гигантской закрученной трубы.

Через некоторое время коридор повернул так сильно, что группа уже двигалась по поверхности, которая снаружи казалась бы стеной. Но тела по-прежнему ощущали пол под ногами. Внутреннее ухо бунтовало. Павлов несколько раз хватался за стену, морщась.

И вдруг, без всякого предупреждения мир рванулся набок. Зорин охнул и рухнул на то, что секунду назад было стеной слева. Его тело ударилось о гладкую поверхность плашмя, автомат загремел рядом. Он не споткнулся и не оступился. Просто гравитация за долю секунды повернулась на девяносто градусов, и стена стала полом.

— Все целы? — крикнул Кравцов, который успел сгруппироваться и удачно приземлиться.

Лебедев лежал на боку, тяжело дыша. Алиев вцепился в выступ на поверхности и удержался, но ударился локтем, зашипев от боли. Дронов устоял, потому что в момент поворота опирался рукой о стену, которая и стала новым полом.

— Я в норме, — выдохнул Павлов, ощупывая ногу. — Но колено, мать его, кажется, расшиб.

Они начали подниматься, и в этот момент гравитация снова дёрнулась. Но на этот раз вектор повернулся на сто восемьдесят градусов. Все, кто стоял, взлетели. Точнее, упали вверх, на потолок, ставший полом. Лебедев ударился плечом и охнул. Кравцов приложился затылком. Шлем спас от серьёзной травмы, но в глазах потемнело.

— Это что, шутки? — прорычал Зорин, лёжа на «потолке» и пытаясь подняться.

Лебедев, скривившись от боли в плече, выдавил:

— Не шутки. Вектор гравитации меняется рывками. Здесь нет плавного перехода, как раньше. Это другой участок.

— И что, может опять повернуть? — спросил Кравцов с опаской, держась за стену и озираясь.

— В любой момент. И в любом направлении.

Майор быстро оценил обстановку.

— Ложимся. Прижимаемся к полу. Ползём, если нужно. Так падать будет не так далеко.

Они легли на живот и поползли, прижимаясь к поверхности. Через десяток метров гравитация снова щёлкнула, вернувшись в прежнее положение, и группу швырнуло обратно. На этот раз высота падения составила не больше метра, но синяков прибавилось.

— Я уже ненавижу это место, — прошептал Павлов с чувством.

— Голова кругом, — Пожаловался Дронов. — Глаза видят одно, а тело другое.

Алиев, тяжело дыша, ответил:

— Мозг не понимает, где верх.

— Да ну, —подал за спинами голос Зорин. — А вроде даже прикольно.

— Прикольно?

— Да шучу я.

Лебедев говорил тихо, но быстро, словно сам пытался успокоиться объяснениями. Он кивал самому себе, что-то просчитывая в уме. Иногда его брови сходились на переносице, а иногда и поднимались. И тогда учёный покачивал головой как бы в недоверии.

— Пространство здесь искривлено локально. Направление силы меняется плавно, поэтому тело не чувствует перехода. Для нас это непрерывная поверхность, хотя геометрически мы уже идём по внутренней стороне спирали.

— Плавно? Это шутка?

— Не во всех местах, но в основном…

— Если я сейчас посмотрю назад, — спросил связист, — мы уже на стене?

— Да.

Военный не стал оборачиваться.

— Проклятие. Я себя отчего-то чувствую сраной мухой.

Они прошли ещё один виток, поднявшись на ноги, так как сюрпризов с гравитацией больше не было. Гул внутри стен становился громче, низким, монотонным, будто где-то работал огромный механизм. На поверхности начали появляться выступы, похожие на рёбра, уходящие вдоль спирали. От них исходило слабое свечение, пульсирующее в медленном ритме.

Дронов остановился и коснулся одного из рёбер перчаткой.

— Тёплое.

— Не трогать ничего без команды, — резко бросил Кравцов.

Дронов убрал руку, но в этот момент вздрогнул.

— Странно…

— Что? — спросил майор.

— Рука тяжёлая.

Он поднял левую руку и нахмурился. Движение давалось с заметным усилием, будто перчатка вдруг налилась свинцом.

Лебедев подошёл ближе с явно заинтересованным видом. Он облизнул пересохшие губы.

— Подними другую.

Правую руку Дронов поднял легко.

— Только левая?

— Да.

Физик перевёл взгляд на стену, а потом на положение бойца в коридоре. Задумчиво почесал небритый подбородок.

— Градиент анизотропии усилился.

Павлов раздражённо фыркнул.

— Да ты по нормальному говорить можешь, профессор!

Лебедев быстро заговорил. В голосе слышалось лёгкое раздражение. Он принялся слегка помахивать рукой, как бы в такт своим словам.

— В разных точках пространство по-разному сопротивляется движению. Сейчас левая сторона его тела попала в область с большей инерцией.

— То есть меня может перекосить? — спросил Дронов испуганно.

— Если разница усилится, то да.

Кравцов посмотрел на бойца.

— Идём дальше, медленно. Если станет хуже, сразу говоришь.

— Да уж непременно, — буркнул тот себе под нос.

Они двинулись вперёд плотнее, почти друг за другом. Коридор снова заворачивал, и теперь впереди поверхность изгибалась так, что дальний участок находился уже над ними. Павлов не выдержал и коротко выругался.

— Если бы кто сказал, что я буду ходить по потолку в какой-то чёртовой трубе…

Его слова оборвал глухой металлический стук позади. Все резко обернулись, схватившись за оружие.

— Какого чёрта!

В нескольких метрах за ними на поверхности коридора лежал ретранслятор, оставленный у входа. Корпус был цел, индикатор мигал зелёным.

Связист нахмурился.

— У кого выпало! — рявкнул майор.

— Это первый!

— Какой первый?

— Который я у входа оставил.

Кравцов медленно подошёл к прибору.

— Откуда он здесь?

Никто не ответил. Тогда Лебедев присел рядом, рассматривая устройство.

— Похоже, объект перераспределяет материю внутри своей структуры.

— Что это значит? — спросил Алиев.

— То, что предмет мог переместиться сюда без прохождения пути между точками.

Павлов нервно усмехнулся.

— Отлично. Теперь вещи телепортируются. Просто великолепно! Только этого нам и не хватало!

Кравцов поднял ретранслятор и протянул своему бойцу.

— Забирай. Не оставляем ничего.

Связист закрепил прибор на ремне. Его пальцы заметно дрожали. Наверное, он бы отдал многое, чтобы убраться отсюда подальше.

Они пошли дальше. Спираль становилась теснее, витки сжимались, стены подступали ближе. Свет фонарей теперь отражался странно. Отдельные лучи словно зависали в воздухе тонкими нитями.

Связист вдруг остановился, как будто споткнулся на ровном месте.

— Подождите.

Он смотрел на собственную тень на стене. Или то, что сейчас было для них стеной. Та двигалась с небольшой задержкой. Павлов поднял руку. Тень повторила движение на долю секунды позже.

— Вы это видите?

Алиев побледнел ещё сильнее, утерев со лба рукавом капли пота.

— Да.

Лебедев напряжённо смотрел на стену.

— Свет здесь проходит по другой метрике.

Военный резко повернулся к нему.

— Хватит терминов! Почему моя тень опаздывает?

— Потому что, думаю, для света и для нас здесь разное время.

Связист попытался усмехнуться, но получилось криво.

— Это ненормально, да?

— Здесь вообще нет ничего нормального, — ответил Кравцов. — Двигаемся. Хватит стоять.

Они сделали ещё несколько шагов, и Павлов вдруг зашатался.

— Чёрт…

Он схватился за стену. Глаза его выпучились, а вены на лбу проявились сильнее. Мужчина тряхнул головой раз, другой, потом третий.

— Что с тобой? — спросил Алиев.

Мужчина тяжело дышал.

— Не знаю. Ноги как ватные.

Лебедев всмотрелся в него и замер.

— Не двигайся.

— Да что такое?

Учёный подошёл ближе, вглядываясь в сапоги связиста.

— Левая нога движется медленнее правой.

Павлов опустил взгляд и выругался. Действительно, правая нога дрожала быстро, а левая поднималась медленно, словно вязла в невидимой густой массе.

— Это из-за коридора? — спросил Кравцов.

— Да. Думаю, что левая сторона тела попала в область замедленного времени.

— Насколько замедленного?

Физик смотрел, как двигается ботинок.

— Трудно сказать. Возможно, в несколько раз.

Павлов сглотнул.

— И что делать?

— Медленно сместись вправо. Очень медленно.

Связист начал переносить вес тела. Движение далось с трудом, лицо у него перекосилось от напряжения. На секунду показалось, что всё получается, но вдруг его правую сторону резко дёрнуло вперёд. Он вскрикнул и ударился плечом о стену.

— Тянет!

Кравцов схватил его за разгрузку.

— Держу!

Лебедев резко выкрикнул:

— Не дёргай! Разные части тела идут в разном времени!

— Твою мать! — воскликнул Зорин, держа крепко автомат.

Павлов вцепился в руку Кравцова.

— Командир, вытащи!

Майор пытался удержать его, но тело связиста начало странно выгибаться. Правая сторона двигалась быстрее, левая оставалась вязкой и неподатливой. Куртка натянулась на груди, ремни впились в бронежилет.

Алиев ошеломлённо отшатнулся, чуть не упав на спину.

— Господи…

Лебедев тем временем говорил быстро, почти срываясь на крик:

— Его нельзя резко тянуть. Разница скоростей растёт.

Павлов закричал, уже по-настоящему.

— Больно! Господи! Как же…

Кравцов ослабил хватку, но было поздно. Правая нога связиста рванулась вперёд, левая осталась на месте, тело перекосило с жутким хрустом. Он рухнул на поверхность, судорожно пытаясь подняться.

— Помогите… — прохрипел он.

Дронов шагнул вперёд, но физик выставил руку, останавливая того.

— Нельзя! Иначе можешь тоже попасть в это поле!

Связист тянулся к ним, а его правая рука двигалась быстрее левой. Пальцы дёргались в разном ритме. Лицо исказилось, а один глаз моргал чаще другого.

— Что с ним? — прохрипел Алиев.

Лебедев ответил помертвевшими губами:

— я же сказал, что его тело попало в зоны с разным ходом времени.

Павлов попытался сделать вдох, но грудная клетка справа двигалась быстрее левой. Раздался хрип, затем ещё один. Через несколько секунд тело обмякло. И ощутимая тишина накрыла коридор. Одна половина лица казалась старше другой на несколько десятков лет. По крайней мере, это выглядело так.

Кравцов медленно отпустил разгрузку мёртвого связиста.

— Можно было его спасти?

Лебедев долго не отвечал.

— Не знаю. Честно, просто не знаю. Мы никогда не сталкивались с таким. Только теоритически…

Кравцов поднял взгляд.

— Мне нужен ответ.

Учёный сглотнул, проводя ладонью по щекам, лбу. Потом взглянул на свою пустую руку. Пошевелил пальцами, желая убедиться в нормальности движений.

— Возможно, если бы мы заранее знали распределение градиента. Сейчас нет.

Дронов смотрел на тело Павлова.

— Назад пойдём?

Кравцов перевёл взгляд вперёд, в закрученную темноту.

— Назад мы пойдём через те же зоны. И можем лечь все. Так ведь?

Лебедев тихо произнёс, вздыхая:

— Здесь нет стабильности. И прежний путь не будет гарантом безопасности. Вероятно, для нас безопаснее в данной ситуации двигаться дальше. Возможно, ближе к центру система будет стабильнее.

Алиев нервно рассмеялся.

— Вы предлагаете идти глубже в это?

Физик посмотрел на него устало.

— Я предлагаю единственное, что может вообще дать шанс. А иначе уже через метр мы можем наткнуться на какую-нибудь аномалию, минуту назад не существовавшую на нашем пути.

— Но мы можем также напороться и дальше?

Можем. Но сзади мы уже достоверно знаем, что она есть и нам её не обойти.

Майор молча кивнул.

— Ладно. Тогда тело не трогаем. Двигаемся вперёд.

Они оставили тело Павлова за спиной и пошли по спирали дальше, уже не разговаривая. Позади остался мёртвый человек, лежащий на поверхности, которая для любого внешнего наблюдателя давно стала потолком. А впереди, за очередным витком, в темноте двигалось что-то большое. Медленно, плавно, будто скользило прямо сквозь стены.

Это движение сначала казалось обычным обманом зрения. Свет фонарей цеплялся за гладкие поверхности, ломался на изгибах, и в этих искажениях легко могло привидеться что угодно. Но через несколько шагов стало ясно, что это совсем не игра света. В глубине спирали скользило нечто, что не отбрасывало тени и не подчинялось перспективе. Оно не имело чётких границ. Там, где взгляд пытался зацепиться за форму, она расплывалась, будто ускользала в сторону. Иногда это напоминало вытянутый силуэт, иногда плоское пятно, а иногда казалось, что перед ними просто провал в пространстве, который движется сам по себе.

Кравцов поднял руку, останавливая группу.

— Стоим.

Дронов уже держал автомат наготове. Ствол следил за медленным перемещением тени, или чем это являлось на самом деле. В группе чувствовалась нервозность. Особенно после гибели связиста.

— Вижу цель.

— Не стрелять, — сразу предупредил Кравцов.

— А если подойдёт?

— Тогда решим.

Лебедев не отрывал взгляда от непонятного явления. Он чуть покачал головой, оттянув воротник водолазки, будто ему было жарко. Хотя да, определённо температура здесь была выше, чем снаружи.

— Это не объект в привычном смысле. Скорее, проекция чего-то, что существует вне нашего пространства.

— Оно нас видит? — спросил Алиев.

Физик помедлил, что-то прикидывая, пытаясь понять, пожав плечами.

— Если моя теория верна, то нет. Он воспринимает время как пространственное измерение. Для него мы не точки в пространстве, а линии, протянутые от рождения до смерти. Он видит всю нашу жизнь целиком, прошлое и будущее. Он не различает «сейчас». Мы для него как… червь, растянутый вдоль оси времени. Статичный. Неинтересный.

— Неинтересный, — повторил биофизик. — Тогда почему он плывёт на нас?

— Совпадение траекторий. Он не целится в нас. Просто движется по своим делам.

Коридор стал теснее, а тишина гуще, будто пространство сжалось вместе с группой.

— Товарищ майор, оно приближается.

Да, тень приблизилась. Теперь было прекрасно видно, как поверхность коридора рядом с ней слегка деформируется. Рёбра на стенах изгибались, свет фонарей уходил в сторону, как будто рядом проходила невидимая волна.

— Оно меняет пространство, — прошептал биофизик.

Лебедев неуверенно кивнул. Губы сжались, побелев.

— Да. И градиент тоже.

Кравцов коротко бросил:

— Отходим назад.

Они сделали несколько шагов, не отрывая взгляд от сущности. Дронов двигался последним, не опуская оружия. Его дыхание стало частым, чуть хриплым.

— Если оно подойдёт ближе, я стреляю.

— Не надо, — резко предупредил Лебедев.

— Почему?

— Мы не знаем, как пуля поведёт себя в этих условиях.

Дронов усмехнулся безрадостно.

— Бред какой-то. А ждать, пока оно нас сожрёт, знаем?

Кравцов вмешался, также держа автомат наготове:

— Огонь только по моей команде.

Сущность остановилась. На секунду показалось, что она зависла, словно рассматривает их. Потом движение возобновилось, но уже не прямо, а с лёгким смещением, как будто она обходила группу по дуге, не приближаясь вплотную.

Физик тихо пробормотал:

— Думаю, она не реагирует на нас как на угрозу.

— Или мы для неё просто не существуем, — предположил Дронов.

— Возможно.

Сущность прошла мимо, оставляя после себя странное ощущение пустоты. Когда она оказалась позади, пространство на мгновение дрогнуло сильнее обычного. Лейтенант вздрогнул, издав странный звук.

— Чёрт…

— Что? — спросил Кравцов, не оборачиваясь.

— В глазах потемнело.

Он моргнул несколько раз, потом медленно опустил автомат.

— Голова кружится.

Лебедев внимательно посмотрел на мужчину.

— Ты долго находился в зоне искажения.

— в какой ещё зоне?

— От существа. Я видел, как оно тебя коснулось.

Дронов пожал плечами, будто не понимал, о чём вообще говорит этот учёный. Правда, движения его стали чуть замедленными.

— Нормально. Пройдёт.

— Нормально, так нормально, — буркнул майор. — Главное, что живой. Ладно, пойдёмте, пока ещё какой напасти не случилось.

Они продолжили путь. Спираль всё сильнее закручивалась, и теперь направление движения постоянно менялось. В какой-то момент Алиев заметил, что его шаги звучат неравномерно. Один удар ботинка о поверхность отдавался глухо, другой — звонко, будто он наступал на разные материалы.

— Слышите? — спросил он.

Кравцов кивнул.

— Да.

Лебедев провёл фонарём по полу.

— Это не материал. Это отклик. В разных участках энергия движения уходит по-разному.

— То есть мы даже наступаем не одинаково? — уточнил биофизик.

— Да.

Дронов вдруг остановился.

— Подождите.

Он медленно поднял руку к лицу и провёл пальцами по щеке. Автомат болтался на ремне.

— Что-то у у меня кожа горит.

Кравцов шагнул ближе.

— Где именно, Вася?

— Слева.

Лебедев тоже приблизился, всматриваясь.

— Покажи.

Лейтенант снял перчатку с левой руки и с осторожностью коснулся щеки. Кожа под пальцами действительно выглядела покрасневшей, словно после ожога, или после длительного загара на солнце. Вот только солнце здесь видно не было.

— Походу, у меня температура.

— Это не температура, — качнул головой Лебедев. — Это последствия излучения.

— Какого, к чёрту, ещё излучения? — резко спросил Кравцов.

Учёный посмотрел на стены.

— Могу предположить.

— Давай.

— Когда та сущность проходила, она могла изменить параметры пространства настолько, что обычные процессы начали идти иначе. Возможно, ускорились ядерные взаимодействия.

Алиев дёрнулся, точно ему кто-то заехал кулаком в солнечное сплетение. Он схватился за сердце, тряся головой.

— Радиация?

— Похоже на то.

Дронов медленно опустил руку.

— Значит, я словил дозу.

Лебедев не ответил. Да и что можно сказать человеку, который облучился за несколько секунд непонятным образом.

Кравцов коротко скомандовал, не желая паники:

— Продолжаем движение. Быстро. Не стоим на одном месте.

Лейтенант кивнул, но его шаги стали менее уверенными. Он несколько раз споткнулся, будто не сразу понимал, куда ставить ногу. Пот сильнее выступил у него на лбу. Автомат казался тяжёлым, весящим целую тонну.

— Всё в порядке, — пробормотал он, сам себя убеждая в нормальности.

Они прошли ещё один виток. Пространство стало тесным, почти давящим. Стены будто подступали ближе, хотя геометрия не менялась. Свет фонарей начал тускнеть.

Алиев посмотрел на свой прибор.

— Батареи садятся?

— Не могут так быстро, — ответил майор.

Лебедев нахмурился.

— Энергия может уходить в окружающую среду. Или распределяться иначе.

— Чёрт! Что за место! Ничего нормального вокруг!

Дронов остановился снова.

— Подождите.

Он тяжело дышал, а взгляд его стал расфокусированным. Мужчина чуть подался вперёд, упираясь ладонями о колени.

— Что-то мне совсем хреново. Тошнит…

Алиев сделал шаг к нему, но Кравцов удержал его.

— Не подходи.

Лейтенант согнулся пополам. Его вырвало прямо на поверхность коридора. Жидкость повела себя странно. Она не растеклась, а зависла на месте, медленно вытягиваясь в тонкие нити. Это чем-то напоминало невесомость, хотя ей и не являлось.

Биофизик закрыл рот ладонью.

— Это уже совсем…

Дронов выпрямился с трудом.

— Плохо мне, парни.

Лебедев смотрел на него тяжёлым взглядом, в котором читалась жалость.

— Это лучевая болезнь. Начальная стадия.

Кравцов резко повернулся к нему.

— Сколько у него времени?

Учёный ненадолго задумался, потом взглянул на военного.

— Здесь время течёт неравномерно. Субъективно… возможно, минуты.

Дронов криво усмехнулся, показывая тёмные от некотина зубы.

— Отлично. Просто прекрасно. Вашу же мать!

Он попытался поднять автомат, но руки дрожали. Потом вдруг всхлипнул и поглядел на майора.

— Если что, не бросайте меня.

Кравцов посмотрел ему в глаза.

— Не бросим. Ты двигаться можешь?

— Постараюсь.

— Постарайся, Вася.

Они двинулись дальше. Лейтенант шёл, но всё медленнее. Его движения теряли точность, он всё чаще задевал стену плечом. Кожа на лице стала серой, губы побелели.

— Воды… — прохрипел он.

Алиев протянул флягу. Дронов сделал глоток, но тут же закашлялся.

— Проклятие…

Лебедев тихо проговорил:

— Клетки разрушаются быстрее, чем восстанавливаются.

— Да заткнись ты уже, гребаный всезнайка, — вздохнул боец. — И без тебя тошно.

Кравцов сжал зубы.

Через несколько шагов Дронов упал на колени. Автомат выскользнул из рук и ударился о поверхность с глухим звуком. Он облизал пересохшие губы, после чего поднял голову. В глазах стоял страх. Страх человека, который понимал, что умирает.

— Вставай, — приказал Кравцов.

Дронов тряхнул головой. Глаза его помутнели.

— Не могу…

Алиев шагнул вперёд.

— Надо помочь.

Лебедев резко бросил:

— Если будем тянуть, можем попасть в другой градиент.

— Твою мать!

Кравцов стоял секунду, потом коротко скомандовал, решив для себя:

— Поднимаем аккуратно.

Они взяли Дронова под руки. Его тело стало тяжёлым, словно потеряло внутреннюю опору. Он пытался идти, но ноги не слушались. Боец больше всего походил на пьяного.

— Что-то я совсем…

Кравцов попытался успокоить, хотя и сам не верил в свои слова.

— Всё будет нормально, вася.

Они двигались медленно, почти таща бойца. Дронов дышал с хрипом, каждый вдох давался с трудом.

— Холодно… — прошептал он.

Алиев посмотрел на него.

— Здесь не холодно.

— А мне холодно…

Через несколько шагов его тело обмякло. Голова повисла. Создалось такое впечатление, будто кто-то взял и выключил лейтенанта одним простым движением.

— Вася, — позвал Кравцов.

Ответа не было.

Лебедев посмотрел на его лицо, сощурившись.

— Он умер.

Алиев закрыл глаза на секунду, но тут же открыл их снова, словно боялся даже этого безобидного действия.

Майор медленно отпустил тело. Оно осталось лежать на поверхности, которая для них всё ещё была полом, а на самом деле являлось потолком.

— Чёрт, — выдавил он глухо.

Они стояли над телом несколько секунд, не зная, что делать дальше и как быть. Потом Кравцов резко повернулся вперёд.

— Идём.

Они оставили Дронова позади, как и Павлова, продолжая идти по спирали, которая уже почти полностью перевернула их восприятие. Теперь каждый шаг давался тяжелее не только физически.

Они шли дальше молча. После смерти Дронова никто не пытался говорить лишнего. Даже дыхание старались держать ровным, будто громкий звук мог что-то нарушить. Спираль всё так же закручивалась, а поверхность под ногами незаметно переходила в стену, потом в потолок, но тело упрямо воспринимало это как обычный путь вперёд. Только голова иногда предательски кружилась, и приходилось цепляться взглядом за спины впереди идущих, чтобы не потерять ощущение направления.

Зорин шёл последним. Он держал автомат низко, почти у бедра, и время от времени оглядывался назад. Не резко, а короткими, быстрыми взглядами, какими обычно проверяют слепые зоны. После гибели Павлова и Дронова замыкать колонну оказалось куда неприятнее, чем он ожидал. Слишком много оставалось позади. Слишком пусто.

Он бросил очередной взгляд через плечо и нахмурился. Что-то изменилось. Не сразу понял, что именно, но ощущение было таким отчётливым, что он замедлил шаг, потом остановился вовсе. Поверхность коридора за ними была чистой. Он помнил, что тело Павлова осталось на сорок четвёртом шагу от входа в спираль, а Дронова, шагов через двадцать после. Он считал. Он всегда считал шаги. Это было профессиональной привычкой сапёра, у которого от точности отсчёта зависит, вернётся ли он домой.

— Товарищ майор.

Кравцов обернулся. Зорин кивнул назад.

— Тела.

— Что с ними не так?

— Их нет.

Майор не переспросил, не усомнился. Он просто прошёл несколько шагов обратно, вглядываясь в тусклый изгиб спирали, и несколько секунд стоял неподвижно. Алиев тоже обернулся, всматриваясь в пустоту. Коридор был прямым на всём видимом протяжении. Никаких тебе ответвлений, никаких ниш. Только гладкие серовато-чёрные стены и пол, плавно переходящий в потолок.

— Не понял, — произнёс биофизик. — Мы же их оставили… там.

Пусто. Ни Дронова, ни Павлова. Даже следов не осталось, словно их никогда и не было.

Лебедев повернулся, прищурился. В который раз он выругал себя за то, что оставил очки в палатке. Спешка, необычность ситуации, желание быстрее оказаться внутри, прикоснуться к тайне. И вот теперь он стоял посреди чужеродного объекта с размытым зрением, пытаясь разглядеть то, что, возможно, и не предназначалось для человеческих глаз.

— Я смотрел, — буркнул Зорин.

Голос его звучал спокойно, но в нём появилась та особая жёсткость, какая бывает у человека, который злится, чтобы не думать лишнего.

— Они были сразу там. Я считал шаги. Сорок четыре до Павлова, потом ещё около двадцати до Дронова. Сейчас никого.

Кравцов сделал ещё несколько шагов назад, будто хотел лично убедиться. Но нет, зрение его не обманывало. Не у всех сразу. Как известно из старого мультфильма, с ума сходят поодиночке. Алиев провёл рукой по лицу, и этот жест был нервным, смазанным, будто он пытался стереть не пот, а саму ситуацию.

— Их ведь не могли утащить, да? Тут же никого нет. То существо прошло мимо и исчезло.

Лебедев медленно покачал головой:

— Или мы не видим их.

— Хватит, — резко оборвал Кравцов. — Без фантазий.

Он ещё раз посмотрел назад, задержав взгляд на пустом участке коридора, потом коротко бросил:

— Двигаемся дальше.

— А тела? — спросил Алиев.

— Я сказал, уходим.

Зорин кивнул, но перед тем как развернуться, задержал взгляд на пустом месте чуть дольше остальных. Что-то в этом исчезновении беспокоило его сильнее, чем сам факт смерти Павлова и Дронова. Смерть была понятна. Страшная, нелепая, но понятная. А вот исчезновение мёртвых тел не укладывалось ни в какой опыт.

Спираль наконец начала выпрямляться. Изгиб становился мягче, и через несколько десятков метров коридор вывел группу в новое помещение. Пространство резко расширилось, и после тесного прохода зал показался почти огромным, хотя по ощущениям он был меньше первого. Стены здесь не стояли на месте. Они слегка плыли, едва заметно смещались, как если бы их форма пересчитывалась прямо на глазах, с запозданием реагируя на присутствие людей. Свет фонарей вёл себя странно. Луч, направленный на одну точку, через секунду будто соскальзывал в сторону.

Кравцов остановился.

— Передышка. Минуту.

Никто не спорил. Всем требовалось собраться с мыслями. Алиев опустился на корточки, уронив голову, и дышал глубоко, размеренно, как человек, который пытается успокоить не столько тело, а сколько рассудок. Лебедев прислонился к стене и прикрыл глаза. Кравцов остался стоять, оглядывая помещение, покачиваясь с пятки на носок. Автомат он держал наготове, но где-то глубоко внутри уже понимал, что оружие здесь, скорее привычка, чем реальная защита. Зорин снял рюкзак и положил его рядом с собой.

— Дайте воды.

Алиев протянул флягу. Военный сделал пару глотков, вытер рот рукавом, вернул.

— Не нравится мне это место, — пробормотал он.

— Мне тоже, — отозвался Кравцов. — Все эти невидимые существа, радиация, исчезновения…

Лебедев стоял чуть в стороне и смотрел на стены, пытаясь уловить закономерность в их движении. Получалось пока не очень.

— Здесь метрика ещё нестабильнее, — проговорил он негромко.

— Переведи, — устало попросил Кравцов.

— Пространство хуже держит форму. Оно как жидкость, которую постоянно перемешивают.

Биофизик поднял голову. Вид у него был измученный, но на лице виднелась работа, та самая, научная, которая не отключалась даже в такие вот минуты.

— Это же ведь опасно, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно.

Лебедев на секунду задумался, покусывая губу.

— Да.

Несколько секунд все молчали. Тишина в этом зале ощущалась иначе, чем в коридоре. Она не просто отсутствовала, она как будто слегка давила на уши, приглушая даже дыхание.

Зорин потянулся к тому месту, где только что находился его рюкзак, но рука прошла сквозь пустоту. Он замер, потом медленно повернулся, оглядывая пол вокруг себя. Рюкзака не было.

Но прежде чем он успел произнести вопрос, мужчина заметил кое-что ещё. Что-то, от чего по спине прокатился холод, не имеющий отношения к температуре. Он смотрел прямо на свою правую руку, и рука была на месте. Пять пальцев, грязная перчатка с обрезанными кончиками, ссадина на костяшке среднего пальца. Всё в порядке. Он перевёл взгляд на Кравцова, чтобы спросить про рюкзак, и в этот момент краем глаза увидел собственную кисть. Точнее, то, что от неё осталось. Мизинец исчез. Не согнулся, не спрятался за ладонь. Его просто не было. Перчатка в том месте провисала пустой тканью.

Зорин мгновенно перевёл взгляд обратно на руку. Мизинец был на месте. Он его видел, он его чувствовал. Пошевелил им для верности. Палец послушно согнулся.

«Что за…»

Он снова посмотрел в сторону, на стену, удерживая руку на периферии зрения. Мизинец пропал. И безымянный палец тоже. Два провисших чехла перчатки, как на руке старого пугала.

Сапёр быстро вернул взгляд. Пальцы на месте. Все пять. Он сжал кулак, разжал. Работают.

— Профессор, — позвал он хрипло. — Идите сюда.

Лебедев подошёл. Зорин протянул руку и попросил:

— Смотрите на мою кисть. Не отрываясь.

Учёный смотрел.

— Теперь я отведу глаза в сторону. Скажите, что видите.

Зорин отвернулся. Секунда. Две.

— Мизинец и безымянный палец исчезли, — произнёс Лебедев абсолютно ровным голосом, хотя зрачки его расширились до предела.

Зорин повернулся обратно. Пальцы вернулись. Он поднёс руку к лицу, рассматривая каждый сустав, каждую складку кожи.

— Они не исчезают насовсем, — медленно проговорил старый физик. — Они выпадают из проекции, когда наблюдатель теряет прямой фокус. На периферии зрения система не удерживает детали. Крупные объекты сохраняются дольше, мелкие исчезают первыми.

— То есть если я долго не буду смотреть на руку, я могу потерять палец? — спросил Зорин, и в его голосе впервые за весь поход прорезался неприкрытый страх.

— Думаю, что не сразу. Система накапливает ошибки. Каждый раз, когда периферия теряет деталь, она не обязательно восстанавливается точно. Можно «пропустить» сустав, сосуд, участок кожи. С каждым циклом потерь становится больше. И это касается каждого из нас.

Зорин медленно стянул перчатку и уставился на голую кисть, вглядываясь в каждую фалангу, будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, сейчас это было именно так.

— Ладно. Понятно, что не понятно. А где тогда рюкзак?

— Какой рюкзак!

— Да мой рюкзак!

Алиев обернулся:

— Ты же только что его положил.

— Ну да. Положил. Вот сюда.

Зорин указал на совершенно пустой участок пола.

— Я его сюда положил. Прямо вот сюда.

Кравцов шагнул ближе, осмотрел пол. Ничего. Даже царапины не осталось, и следа.

— Может, оттолкнул ногой, — предположил он без особой уверенности.

— Я не трогал. Да и куда здесь можно оттолкнуть? Тут пол ровный на всём протяжении.

В этот момент Лебедев подошёл ближе. Он посмотрел на гладкую поверхность, потом на Зорина, и взгляд у него был странный. Не испуганный, не растерянный, а напряжённый, как у человека, который только что наткнулся на недостающее звено в цепочке рассуждений.

— Сколько времени ты на него не смотрел?

— Что? — не понял вопроса боец.

— Сколько времени ты на него не смотрел? Примерно.

Сапёр сжал челюсть, прикидывая.

— Не знаю. Секунд пять… может, меньше. Я не засекал время, я за флягой тянулся.

Повисла пауза. Алиев медленно поднялся с корточек, и лицо его изменилось. Он смотрел на Лебедева так, будто прочитал его мысли и сам испугался того, что там увидел.

— Подождите, — произнёс он. — Тела.

Кравцов перевёл взгляд на биофизика:

— Что — тела?

— Мы ведь тоже на них не смотрели!

Алиев говорил медленно, как будто проверял гипотезу прямо в процессе речи.

— Когда шли по спирали, мы смотрели вперёд. На стены. Под ноги. На друг друга. А на тела нет. Они остались позади, и как только мы отошли достаточно далеко, они исчезли.

Лебедев закрыл глаза и стоял так несколько секунд, будто что-то складывал в голове.

— Да. Всё верно.

Зорин перевёл взгляд с пустого пола на учёного.

— Какого чёрта? Может, хватит разговаривать загадками?

Физик не ответил сразу. Он провёл рукой по лицу, словно бы стирая усталость, но легче не стало.

— Это не просто исчезновение, — произнёс он наконец. — Объект, судя по всему, не удерживает материю сам по себе. Ему нужен наблюдатель.

— Какой ещё наблюдатель? — резко переспросил Кравцов.

Лебедев поднял на него взгляд:

— Мы.

Тишина стала плотнее, гуще. Алиев стоял, обхватив себя руками, и вид у него был такой, словно он только что осознал нечто чудовищное и одновременно логичное. Мужчина открыл рот, закрыл, потом всё же заговорил:

— То есть пока мы смотрим, всё существует? Вещи, тела, мы сами?

Учёный кивнул медленно, без торжества, с тяжестью человека, который предпочёл бы ошибиться.

— Похоже на то.

— А если не смотрим? — спросил Зорин с нехорошим предчувствием.

— Тогда объект выпадает из проекции.

Кравцов глядел на него долго, не мигая.

— Объясни нормально. Толком. Без твоих терминов.

Учёный сглотнул, подбирая слова, которые мог бы принять человек, привыкший иметь дело с очевидным и осязаемым.

— Представьте, что реальность здесь, не самостоятельная вещь. Она как изображение на экране, которое гаснет, когда никто не смотрит. Пока мы видим предмет, он есть. Как только перестаём видеть, его больше нет. Не в том смысле, что он переместился или разрушился. Его просто здесь нет. Он выпал из нашего слоя.

Лебедев потёр щёку, глядя на стену, и добавил тише, уже не для майора, а скорее для себя и Алиева:

— В обычном мире декогеренция гасит квантовые эффекты. Здесь метрика изолирует систему от внешнего фона. Наблюдатель снова становится частью уравнения.

— Этого не может быть, — пробормотал Зорин, но произнёс это без уверенности, скорее по инерции.

— Мы только что это видели, — напомнил Алиев.

Голос биофизика дрогнул, но мысль он держал твёрдо.

— Рюкзак исчез, пока мы на него не смотрели. Пальцы тоже. Тела исчезли, пока мы шли. Ретранслятор, который Павлов поставил у входа, оказался в коридоре позади нас. Мы тогда удивились, но не придали значения. А он просто выпал из одной точки и возник в другой, потому что мы перестали его видеть. Григорий Иванович прав, это единственное объяснение, которое связывает все случаи.

— Значит, больше ничего не оставляем без внимания, — рубанул Зорин. — Вообще ничего.

Кравцов кивнул:

— И друг друга из виду не теряем. Ни на шаг.

Лебедев добавил, уже почти шёпотом:

— Ни на секунду.

Алиев провёл рукой по глазам, и жест этот был полон не столько страха, сколько горького понимания. Всю жизнь он изучал, как мозг конструирует реальность из обрывков сигналов, зрительных, слуховых, тактильных. Он знал, что мир, который человек считает твёрдым и незыблемым, на самом деле строится в коре головного мозга каждую секунду заново. Но здесь эта метафора стала физическим законом. Не сознание конструировало картинку, а картинка зависела от сознания напрямую, буквально, как свет зависит от лампочки.

— А если моргнуть? — спросил он.

Никто не ответил сразу. Потому что ответа не знали. Правда, Кравцов посмотрел на каждого по очереди, а потом попытался разрядить тишину:

— Моргаем по очереди. Чтобы кто-то всегда смотрел.

Зорин коротко усмехнулся, но без веселья:

— Дожили. Бред какой-то. Не верю, что всё это происходит с нами.

Он перехватил автомат удобнее и шагнул ближе к остальным, почти вплотную.

— Всё, держимся кучей. Никакой самодеятельности.

Лебедев стоял, не двигаясь, и смотрел в одну точку на стене. Он не проверял теорию, он уже принял её как рабочую. Сейчас он прокручивал в голове все случаи исчезновений, которые они наблюдали с момента входа, и каждый укладывался в схему. Коридор, который менялся, пока на него не смотрели. Узоры, которые двигались, только когда наблюдатель отводил взгляд. Ретранслятор, телепортировавшийся за спинами группы. Всё сходилось, и от этого было только хуже.

— Это объясняет многое, — произнёс он тихо.

— Например? — спросил Кравцов.

— Почему внутри нет следов. Почему исчезают вещи. Почему…

Он запнулся, но закончил:

— почему можем исчезнуть и мы.

Алиев резко вздохнул, почти всхлипнул:

— Отлично. Просто великолепно.

Майор сжал кулак, а желваки на скулах обозначились резче.

— Хватит. Двигаемся дальше.

Они выстроились плотнее, почти плечом к плечу. Теперь каждый старался держать в поле зрения остальных. Взгляды цеплялись за лица, за руки, за силуэты в свете фонарей, и это не было паранойей. Это было единственным способом остаться здесь. Когда они сделали первые шаги вперёд, стало ясно, что идти так будет труднее, чем раньше. Потому что теперь нужно было не только смотреть под ноги, а нужно было ещё не переставать смотреть друг на друга. Постоянно, непрерывно, как дышать. И каждый понимал: стоит кому-то отвести взгляд на секунду дольше, чем нужно, и в цепочке может стать на одного меньше. А никто не знал наверняка, заметят ли это остальные или пропажу обнаружат, лишь когдабудет уже слишком поздно.

Они двинулись глубже, ступая осторожно, как будто по тонкому льду. Коридор снова принялся изгибаться, меняя угол наклона поверхностей. Теперь группа шла плотным кольцом. Кравцов держал в поле зрения Лебедева, тот, в свою очередь, смотрел на Алиева, а биофизик следил за Зориным, а сапёр постоянно оглядывался на идущего позади майора. Движение превратилось в изматывающий танец взглядов. Шея начинала ныть от постоянного напряжения, глаза слезились от тусклого мерцающего света.

— Справа движение, — хрипло оповестил Зорин.

Стена рядом с ними пошла рябью. Сначала это походило на тепловое искажение воздуха, но затем пространство буквально прогнулось внутрь, образуя текучую воронку. Из неё начала выплывать бесформенная тень, та самая сущность, или нечто очень похожее на неё. Только теперь она двигалась иначе. Медленнее. Будто ждала.

— Назад, — скомандовал Кравцов.

Они попытались отступить, но коридор вдруг ответил чудовищным сопротивлением. Пространство уплотнилось, превратившись в невидимый кисель. Нога Лебедева завязла, Алиев же пошатнулся, едва не упав. Градиент анизотропии резко скакнул, и направление к выходу стало зоной тяжёлого времени. Но тень не нападала. Она замерла в нескольких метрах от группы, и её контуры начали уплотняться, собираться в нечто, отдалённо напоминающее вытянутую фигуру. Не человека, не зверя, а скорее набросок, сделанный рукой, которая никогда не видела земных существ.

А потом физик почувствовал, как в голове у него что-то открылось. Это не было похоже на голос. Слов не возникало. Не было ни звука, ни образа, ни даже мысли в привычном понимании. Скорее это походило на внезапное знание, которое всегда было где-то рядом и вдруг всплыло на поверхность, как если бы он забыл слово, долго мучаясь, а потом оно само пришло, но только это было не слово, а целый пласт понимания, чужого, холодного и абсолютно ясного.

Объект не терпел бедствие. Нет. Он не падал. Посадка была жёсткой, но штатной. Зонд такого класса не рассчитан на мягкое касание. Ему достаточно войти в толщу грунта под любым углом. Повреждения минимальны и уже устранены. Цикл диагностики завершён. Навигационная система откалибрована по местным гравитационным полям. Двигатель ждёт. Земля была не пунктом назначения, а короткой остановкой на пути. Такие зонды проходят сквозь звёздные системы, как поезд проходит полустанок, замедляясь лишь затем, чтобы собрать данные и пополнить запас энергии. Их паралельная вселенная, с иными физическими законами, наложилась на эту точку пространства временно, как луч прожектора на стену, и вскоре луч уйдёт дальше.

Лебедев открыл рот, чтобы сказать что-то, но Кравцов уже смотрел на него, и по его лицу физик понял. Майор увидел то же самое. Ему также вложили знание. Может быть, в другой форме, может быть, проще, с упором на то, что важно офицеру. Время, угроза, необходимость отхода. Наблюдатель не говорил с ними. Он просто сделал так, чтобы они поняли. Зачем? Лебедев до конца не знал. Возможно, эти существа действительно не желали им зла и таким образом предупреждали. Возможно, они просто фиксировали реакцию примитивных организмов на стрессовую информацию. А возможно, им было всё равно, но они не хотели, чтобы чужеродная биомасса осталась внутри зонда после отправления, как пассажир не хочет оставить в поезде рассыпанный мусор.

Учёный стоял, всё ещё переваривая вложенное, и в голове его складывалась картина. Неполная, теоритическая, но от этого ещё более величественная и жуткая.

Там, откуда прибыл зонд, пространство-время, вероятно, вовсе не является той гладкой четырёхмерной тканью, которую столетие назад описал Эйнштейн. Там метрика изначально анизотропна. Это не дефект, не искривление, а это норма. Каждое направление в их мире с рождения обладает собственными свойствами: своей скоростью света, своей константой тяготения, своим течением энтропии. Их «вселенная», если это слово вообще применимо, устроена не как поле, а как кристалл с принципиально разными осями. В одном направлении время течёт быстрее, в другом масса растёт иначе, в третьем пространство свёрнуто в петлю, и движение по нему возвращает тебя в исходную точку, но с изменённой внутренней энергией.

Само существование материи там, продолжал размышлять он, есть процесс непрерывного балансирования между этими осями. Объекты не «живут» и не «движутся» в привычном смысле. Они проецируют себя вдоль разрешённых направлений, постоянно борясь с распадом на границах сред. Их «наблюдатель» — это, возможно, вовсе не разум, а сама геометрия. Локальный сгусток метрики, который удерживает форму объекта, пока тот путешествует сквозь слои реальности. Им не нужен свет, чтобы видеть, и не нужна причинность, чтобы действовать. Для них прошлое и будущее, просто две оси одного координатного поля, и они могут шагать по ним так же, как люди шагают на север или на запад.

Зонд, лишь щепка, занесённая из того мира в эту вселенную, как кусочек льда с иной температурой плавления. Его анизотропия здесь. Не свойство, а рана. Эта вселенная, изотропная и симметричная, давит на него своим единообразием. И он уходит, пока давление не разорвало его.

Лебедев вдруг осознал, что вся человеческая наука была попыткой описать океан, стоя по колено в луже. И это было самое страшное знание из всех, что он получил за всю свою жизнь.

— Оно уходит, — произнёс Кравцов. — Зонд уходит. Мы должны выбраться до старта.

Физик кивнул. Алиев переводил взгляд с одного на другого, не понимая, что произошло, и от этого непонимания его тревога росла быстрее, чем если бы он тоже получил откровение.

— Что значит «уходит»? — спросил он, и в голосе его уже звенела та самая нота, которую присутствующие здесь уже научились распознавать после случая с Павловым, некая нота паники. — Что значит «до старта»? Откуда вы знаете?

— Нет времени объяснять, — отрезал Кравцов. — Просто поверь. Двигаемся.

Зорин стоял с краю. Тень ещё не исчезла, и сапёр, не получивший знания, видел только бесформенную массу, висящую в воздухе, и двух человек, которые вдруг заговорили так, будто прочитали инструкцию к происходящему. Он не понимал, что делать, и в этот момент Наблюдатель сместился. Не к Зорину, а просто в сторону выхода, освобождая коридор. Но сапёр воспринял это движение как угрозу. Он дёрнулся в противоположную сторону, туда, где спираль уходила вниз, в глубь Объекта.

— Стой! — закричал Лебедев.

Но Зорин уже сделал шаг. Вектор пространства в том направлении не имел сопротивления. Наоборот, он сработал как мощнейший ускоритель. Сапёр потерял равновесие. Его нога скользнула вперёд неестественно быстро. Второе движение перешло в рывок. Тело Зорина разогналось за долю секунды, превратившись в размытое пятно. Он полетел вдоль изгиба коридора со скоростью разогнавшегося автомобиля.

Раздался глухой влажный удар. Мужчина врезался в невидимую границу другой временной зоны. Его ботинки уже остановились, завязнув в плотном пространстве, а торс по инерции, подстёгиваемый локальным ускорением, продолжал лететь вперёд. Приливные силы разорвали человека пополам с отвратительным треском ломающихся костей и рвущейся ткани. Кровь брызнула во все стороны, но капли не упали на пол. Они зависли в воздухе красными пульсирующими сферами.

Алиев дико закричал, зажимая рот руками. Кравцов опустил автомат, тяжело дыша, глядя на то, что осталось от подчинённого.

— Твою мать!

— Градиент, — тихо произнёс Лебедев, протирая глаза дрожащими пальцами. — Он попал в перепад между быстрым и медленным временем. Приливные силы. Как в чёрной дыре, только в масштабе коридора.

— Не отворачиваться! — рявкнул Кравцов, возвращая группу в реальность. — Смотрим друг на друга!

Наблюдатель растворился в стене, не оставив после себя и следа. Пространство вокруг немного разрядилось, и ноги снова обрели способность двигаться. Они прошли мимо зависших капель крови Зорина, стараясь не смотреть на искалеченное тело, но краем глаза удерживая его в поле зрения, пока не миновали изгиб.

Спираль закончилась внезапно. Коридор расширился, превратившись в идеально круглый зал. Стен здесь не существовало вовсе. Зал казался бесконечной пустотой, в центре которой висело нечто огромное и непостижимое.

Это походило на кристалл, но его форма ни секунды не оставалась постоянной. Грани ломались, перетекали из треугольников в многоугольники, складывались внутрь себя и выворачивались наружу. Кристалл пульсировал, излучая ровный пепельный свет, и ритм этой пульсации не был постоянным. Вокруг кристалла пространство рябило мелкими волнами, будто горячий воздух над асфальтом, и края зала медленно, едва заметно, начали смещаться внутрь.

— Это ядро, — прошептал Лебедев, делая неуверенный шаг вперёд. — Двигатель. И он запущен.

Кравцов оглядел помещение. Он не понимал физики происходящего, но военной подготовки хватало, чтобы оценить обстановку. Пространство сужается, времени до схлопывания всё меньше.

— Сколько у нас?

— Не знаю. Минуты. Может, меньше. Может, чуть больше.

Алиев вдруг начал задыхаться. Он схватился за грудь, а пальцы нервно скомкали ткань комбинезона. Глаза биофизика расширились, зрачки метались из стороны в сторону. В отличие от Лебедева и Кравцова, он не получил от Наблюдателя ничего. Он видел только, как два человека, которым он доверял, вдруг заговорили о старте, и теперь его мозг пытался заполнить пустоту любой гипотезой. Ближайшей оказалась та, которую они обсуждали раньше,. Правило наблюдателя. Оно уже работало. Оно было доказано. И если оно работает для вещей, то работает и для тел. Для органов. Для него.

— Мы сами себя держим, — прохрипел Алиев, глядя на Кравцова безумным взглядом. — Вы не понимаете. Пока мы смотрим на вещи, они существуют. Но кто смотрит на нас изнутри?

— Успокойся, — попытался взять коллегу за руку Лебедев, но тот вырвался.

— Мозг! — крикнул биофизик, и изо рта у него вылетела капля слюны. — Мозг воспринимает тело! Мы чувствуем свои ноги, руки, и поэтому они не исчезают. Наше сознание работает как наблюдатель для наших же органов!

Кравцов нахмурился, не понимая, к чему ведёт учёный, но чувствуя надвигающуюся беду.

— Доктор, дышите ровно.

— Если я перестану думать о лёгких, они исчезнут?

Алиев судорожно ощупывал свою грудь.

— Если я забуду про сердце, оно перестанет биться? Оно просто выпадет из проекции! Я должен помнить про всё! Сердце, желудок, селезёнка…

— Дамир, прекрати! — рявкнул Кравцов.

Но биофизик уже потерял связь с реальностью. Его разум, привыкший к чёткой биологической логике, рухнул под тяжестью правила, которое он сам помог сформулировать. Он пытался удержать вниманием каждую клетку своего тела, перенося фокус с одного органа на другой, и в этой гонке неизбежно пропускал что-то.

— Сосуды, почки, лёгкие… нет, подождите, сердце…

Мужчина вдруг замер. Его рот открылся в беззвучном крике. Грудная клетка судорожно дёрнулась, пытаясь втянуть воздух, но под рёбрами словно образовалась пустота. Ткань комбинезона на груди заметно провалилась внутрь. Он забыл удержать вниманием лёгкие.

Учёный упал на колени, царапая горло ногтями. Из его рта пошла тонкая струйка крови. Анатомически тело оставалось целым снаружи, но внутри исчез важнейший орган. Алиев бился в конвульсиях на гладком полу зала, широко разевая рот, пока его лицо не приобрело синюшный оттенок.

Кравцов бросился к нему, попытался перевернуть, освободить дыхательные пути, но биофизик уже затихал. Глаза его остекленели, уставившись в бесконечный потолок.

— Он задохнулся, — констатировал Лебедев. — Лёгкие вышли из проекции. Сознание не справилось с контролем. Если бы только он не заострил на этом внимание…

Майор медленно поднялся. Он посмотрел на труп учёного, затем перевёл взгляд на вращающийся кристалл. Пепельный свет отражался в глазах офицера, делая лицо похожим на посмертную маску. Края зала уже заметно сместились к центру. Пространство сворачивалось быстрее, чем они рассчитывали. В потолке, который был для них полом, открылся новый проход.

— Уходим, — произнёс Кравцов. — Сейчас.

Он не спрашивал, уверен ли Лебедев в том, что им вложили. Не обсуждал, можно ли спасти остальных. Не тратил время на слова вообще. Просто принял решение, и физик принял его вместе с ним.

— Держимся рядом. Плечо к плечу. Периферийным зрением фиксируем друг друга.

Прежде чем оба успели сделать первый шаг к выходу, Кравцов остановился и указал на пол. В нескольких метрах от них на гладкой поверхности лежал предмет. Автомат. АК-12 с белым чехлом, потёртым на цевье, и знакомой царапиной на крышке ствольной коробки.

— Это мой, — произнёс Кравцов странным голосом.

Он посмотрел на свой собственный автомат, висевший на ремне. Тот же самый. Та же царапина, тот же чехол, то же потёртое цевьё.

Физик перевёл взгляд с одного автомата на другой.

— Не трогай.

— Я и не собирался.

Учёный присел рядом с лежащим оружием, не касаясь его. Потом поднял глаза на майора.

— Какого он цвета?

— Чёрный, — ответил Кравцов. — С белым чехлом. Как мой.

Лебедев медленно покачал головой:

— Я вижу серый. С зелёным чехлом.

Они посмотрели друг на друга.

— Повтори, — попросил майор.

— Серый корпус. Зелёный чехол. Царапины на стволе нет. Вместо неё вмятина на магазине.

Кравцов снова посмотрел на предмет. Для него автомат по-прежнему был чёрным, с белым чехлом и царапиной на крышке.

— Мы видим разные вещи, — проговорил он, и от этих слов по коже прошёл холод, не имеющий отношения к температуре.

Лебедев выпрямился, и лицо его приобрело выражение сосредоточенности, за которой пряталась растерянность.

— Объект существует в суперпозиции состояний. Каждый наблюдатель коллапсирует свою версию. Мы видим одно и то же место, но каждый достраивает реальность по-своему, и здесь это не метафора, а физический процесс.

Кравцов стиснул зубы.

— Значит, мы не можем доверять даже тому, что видим вместе.

— Нет.

Майор несколько секунд молчал, переваривая это. Потом перешагнул через автомат, который для каждого из них выглядел по-разному, и пошёл к проходу.

— Двигаемся. Не оглядываемся. И о том, что видим, друг другу больше не рассказываем. Нет смысла.

Учёный последовал за ним, но на ходу обернулся. Автомат на полу исчез. Или не исчез, а просто перестал быть тем, на что стоило смотреть.

Они развернулись и побежали в новый спиральный коридор. Кристалл за их спинами начал вращаться с невыносимой скоростью, издавая низкий гул, от которого вибрировали внутренние органы. Пространство вокруг дрогнуло, потеряв последние остатки стабильности. Стены начали сжиматься в рваном, хаотичном ритме.

Это был странный, ломаный бег. Векторы анизотропии сошли с ума. Один шаг давался невероятно легко, подбрасывая тело на несколько метров вперёд, а следующий вяз в невидимом бетоне, заставляя мышцы гореть от напряжения. Они двигались бок о бок, постоянно поворачивая головы, чтобы не потерять друг друга из виду ни на долю секунды. Лебедев чувствовал, как его тело меняется. Суставы скрипели, дыхание перехватывало, лёгкие горели огнём. Он посмотрел на Кравцова и увидел, как лицо майора на глазах покрывается глубокими морщинами, а кожа приобретает нездоровый оттенок. Время собирало свою дань за каждый пройденный метр. Не потому что так работал градиент сейчас, а потому что тело уже не успевало восстанавливаться, и клетки, повреждённые излучением и временными скачками, умирали быстрее, чем могли замениться новыми.

Кравцов бежал рядом, и физик слышал, как майор бормочет что-то себе под нос. Не молитву, не ругательства. Он повторял одну и ту же фразу сквозь стиснутые зубы, как мантру, как заговор от безумия.

— Не думать об органах. Не думать об органах. Тело цело. Тело работает. Не проверять. Не думать.

Лебедев понимал, что именно делает офицер. После гибели Алиева они оба знали правило. Стоит сосредоточиться на отдельном органе, начать мысленно «проверять» его наличие, и разум неизбежно потеряет контроль над остальными. Единственным спасением было воспринимать себя как нечто цельное, неделимое, не допуская мысли о частях. Бежать, дышать, жить, не разбирая себя на составляющие. С другой стороны, легко сказать, когда ты видел, как у человека исчезли лёгкие.

Из гладкой поверхности коридора прямо перед ними начала вываливаться бесформенная масса. Та самая сущность, или другая, разницы уже не было. Кравцов вскинул автомат по инерции, наработанной годами тренировок, и нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела превратился в протяжный визг, мгновенно перешедший в оглушительный треск. Пуля, покинув ствол, попала в зону экстремально быстрого времени. Внутри градиента процессы пошли с релятивистским ускорением. Пуля вышла из зоны с кинетической энергией, превышающей расчётную в тысячи раз, породив плазменную вспышку. Снаряд врезался в стену коридора далеко позади бесформенной массы, выбив из чёрной поверхности сноп ослепительных искр и породив жёсткую волну вторичного излучения. Индикатор дозиметра на груди Кравцова потемнел, почти до черноты. Майор заметил это, но ничего не сказал.

— Не стрелять больше! — прохрипел Лебедев, закрывая лицо рукавом от обжигающей вспышки.

— Понял, — бросил мужчина, увлекая учёного за собой.

Они ворвались в следующий зал. Игры пространства достигли здесь своего пика. Пол уходил из-под ног, становясь потолком, а затем снова возвращался на место. Свет фонарей не светил прямо, а закручивался в светящиеся спирали, оседая на стенах причудливыми пятнами. Гравитация меняла направление с каждой секундой. Им приходилось падать, перекатываться, цепляться за невидимые выступы плотного времени и снова бежать.

Впереди замаячил треугольный проём выхода. Снаружи пробивался спасительный белый свет прожекторов.

— Давай, профессор! — рявкнул Кравцов, хватая Лебедева за воротник комбинезона и буквально швыряя его вперёд, в зону пониженного сопротивления.

Они вывалились из Объекта одновременно, рухнув на утоптанный снег. Морозный воздух ударил в лёгкие, обжигая холодом. Температура в минус тридцать пять градусов показалась им сейчас величайшим благом на свете.

Лебедев перевернулся на спину, жадно глотая воздух. Вокруг засуетились люди в белых маскхалатах. Полковник Плотников спешно шагнул к ним, открыл рот для вопроса, но Кравцов резко вскинул руку.

— Назад! — прохрипел майор, с трудом поднимаясь на ноги. — Все назад! Бегом!

Плотников посмотрел за их спины, и лицо его вытянулось.

— Что за…

Из треугольного проёма Объекта вырвался абсолютно беззвучный порыв ветра, сдувший снег в радиусе пятидесяти метров. Чёрный усечённый октаэдр начал меняться.

Кравцов и Лебедев попятились, не в силах отвести взгляд.

— Назад! Все прочь!

Пространство вокруг Объекта сворачивалось. Это не походило на взрыв или разрушение. Грани чёрной фигуры принялись втягиваться внутрь себя, нарушая все законы трёхмерной геометрии. Вершины октаэдра соединились в центре, вывернув внешнюю оболочку наизнанку. Свет прожекторов, направленный на Объект, изогнулся, закручиваясь в воронку. Снежинки, падающие с неба, вдруг замерли, а затем устремились вверх, исчезая в схлопывающейся точке.

Ещё секунда. Крошечная вспышка абсолютной, невыносимой черноты, вбирающая в себя весь свет на поляне, и всё исчезло.

На месте двенадцатиметровой громадины осталась лишь идеально ровная, оплавленная по краям яма в мёрзлом грунте.

Тишина нарушалась только гулом вертолётов в небе и тяжёлым дыханием людей.

Плотников медленно подошёл к Кравцову. Полковник смотрел на майора, и в его глазах читалось непонимание. Перед ним стояли два старика.

Полковник открыл рот и снова закрыл. Он смотрел на майора так, как смотрят на вещь, поставленную не на своё место. Мозг отказывался совмещать голос тридцатипятилетнего офицера с лицом, которому можно было дать семьдесят. Мужчина перевёл взгляд на Лебедева и невольно отступил на шаг. Профессор, который и до входа в объект выглядел немолодым, теперь казался столетним. Кожа на руках стала тонкой, просвечивающей, испещрённой тёмными пятнами. Волосы, торчащие из-под шапки, были белее снега.

— Вам нужна медицинская помощь, — произнёс Плотников, и это прозвучало настолько неуместно на фоне только что исчезнувшего инопланетного объекта, что Кравцов коротко, хрипло рассмеялся.

— Нам нужна машина времени, товарищ полковник, — ответил он. — Но боюсь, что она только что улетела.

Майор Кравцов, ещё час назад бывший крепким мужчиной в расцвете сил, смотрел на командира уставшими глазами из-под совершенно седых бровей. Его лицо изрезали глубокие борозды, руки дрожали, удерживая автомат. Рядом тяжело опирался на колени профессор Лебедев, превратившийся в глубокого старца с тонкой, почти прозрачной кожей и запавшими щеками.

— Майор, — тихо произнёс Плотников, оглядывая пустой кратер и снова переводя взгляд на лицо Кравцова, будто не мог поверить, что этот старик его офицер.

Он машинально потёр собственный подбородок, проверяя, не изменилось ли что-то с ним самим за тот час, что он простоял снаружи.

— Где остальные?

Кравцов выпрямился. Это движение далось ему с явным трудом. Суставы хрустнули в морозной тишине. Он посмотрел на пустое место, где только что находился осколок чужой вселенной, и на мгновение перед его внутренним взором вспыхнул образ вращающегося кристалла, втягивающего в себя пространство, стены, свет. Абсолютно всё, что было внутри. Он поморгал, отгоняя видение.

— Остальные остались там, — проговорил он старческим, надтреснутым голосом. — А мы просто немного задержались во времени.

Лебедев тем временем поднял голову к небу, подставляя глубокие морщины падающему снегу. Он думал о статье трёхлетней давности, осмеянной коллегами на кафедре, о своей теории локальной анизотропии метрики, которую сегодня подтвердили ценой четырёх жизней, подтвердили настолько полно, что он сам едва не остался внутри навсегда. Это знание не приносило ни торжества, ни горечи, а только глухую, свинцовую усталость, разлитую по телу вместе с остатками чужого излучения.

Звёзды над тайгой мерцали холодным, правильным светом, но где-то там, за ними или между ними, шёл дальше чужой корабль, для которого Земля была лишь точкой на маршруте. Короткой остановкой. Полустанком. Он уже не мог разглядеть его, но знал, знанием, которое вложили в него и не забрали обратно, что зонд продолжает путь. И не обязательно в знакомой вселенной.

Снежинка опустилась на ладонь Лебедева и не растаяла. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл глаза на Кравцова. Майор встретил его взгляд и едва заметно кивнул. Они оба понимали: что-то из того мира они вынесли с собой. И это что-то не исчезнет, даже когда кратер засыплет снегом.