Пятиптих, 1996 г

КОГДА-ТО МИР БЫЛ ИНЫМ... (Короткие рассказы 90-х годов)

Как только я закончил школу в 1990-м году, немедленно развалилась моя страна и рухнуло всё, чему нас учили, начиная с раннего детства. То, что считалось злом, стало считаться добром; то, что считалось ложью, стало считаться правдой, и так далее... Таким образом, так называемый когнитивный диссонанс стал лейтмотивом нашего образа мыслей... Но мы выжили... Кто как смог...))

Я жил в центре Москвы и был одним из первых участников союза молодых литераторов "Вавилон", созданного легендарным в определённых кругах Дмитрием Кузьминым, ныне эмигрировавшим в Евросоюз... Мы были убеждёнными молодыми постмодернистами и, в общем и целом, считали, что сюжетная проза, равно как и стихи в рифму - морально устаревший бред... Что я думаю по этому поводу сейчас, по прошествии 35 лет? Да сам не знаю...))) В двух словах, как-то так...)))




П Я Т И П Т И Х


1.

Не желают себе уяснить, в каком контексте чего лежит. Где чего между, собственно, Я... и хер знает чем.

Видит Бог, я хочу быть другим. Хочу быть маленьким. Хочу быть сорок вторым. Хочу сорок третьим.

Хочу в то безобразное лето, и чтоб была эта маленькая война...

Чтобы я лежал на нечистой травке и гладил её по лицу, повторяя, маленькая, маленькая моя война, моя маленькая, маленькая войнушка моя.

А если она действительно... Вдруг - и война!.. С кем тогда: с какой такой заинькой, кисонькой, белочкой, снегурочкой убогой с какой?

И чтобы она непременно была санитаркой, впрочем, кем угодно, лишь бы не девственницей, а я был бы такой дурацкий воин, у которого всё из рук, окромя санитарок.

Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. То есть, проще сказать, опять же друг другу поклясться и завтра же непреднамеренно сдохнуть, чтобы кисоньке-зайке-белочке разорвало осколком не сказать ****у, а (как это у Набокова?) - вот! - "бархатное устьице", а мне бы оторвало голову, а голова бы, в свою очередь, куда-нибудь отлетела и во что-нибудь плюхнулась. Куда-нибудь во что-нибудь, знаете, такое зелёное и жидкое... Чтоб тина над головой сомкнулась, а над телом, как вы понимаете, нет.

Маленькая война! Затруднения в соблюдении элементарной гигиены, но всё равно ртом, ртом, хватать, хватать маленькую войну за здоровенный набухший от похоти сосочек, и сдохнуть потом обязательно.

А все, ****ь, хотят развлекаться. Никто не считает необходимым сдохнуть! Ни одна зайка, ни кисонька, ни белочка, ни носорожек.

Маленькая война! Маленькая война, мне по голове стукни! Дай мне моё!.. Санитарку-кисоньку, замполита-белочку, зайку туда же, в маленькую войну, глубже, плотнее и пробкой, пробкой заткнуть.

А потом взрыв, и чтобы осколком какой-нибудь девочки мне голову оторвало...

Но и тогда не придётся мне усомниться в том, что я знаю больше, чем кто бы то ни было.



2.


"Самолет к одиннадцатому подъезду!" "Розовым лепестком Скворцову по голове - раз, два!.."

"Господин Скворцов, поспешайте в укрытие! Вас хотят ударить железной вагиной в глаз! Берегитесь! Берегитесь, но ничего не бойтесь! Я с вами, и значит всё хорошо!"

А губы шептали, шептали слова, пузырьки копошились в прокуренном рту.

Потом вышибли дверь. Я сломал себе ногу. Тут зазвонил телефон. Кисонька затеяла со мной разговор о своих колготках, Белочка о философии, Заинька улыбнулась в метро, а у одной девочки как начали все знакомые помирать... Безобразное лето!..

"Сорок два безобразия казнены на Сенатской площади."

Ты поблюй - тебе легче станет. Ты поблюй, поблюй - тебе ещё легче станет. Ты поблюй - от тебя не убудет.

Да как же это так не убудет?! Очень даже убудет!

"Знаете, эта вагина, она, как удав, как чулок, натягивается на жертву. Она поглотила уже два этажа. Скорее на крышу!"

А на крыше за столами сидели судьи. Они улыбались и пили вино. А ещё читали данный текст.

Потом самый главный судья поднял на меня свои изумрудные глазки (никогда не видел доселе столь прекрасного собою судьи!) и молвил: "Господин Скворцов! Как вы могли это написать?! Это же полное говно! Мы назначаем вам четыре удара пресс-папье в зубы..."

И меня избили. Я извивался, как змеёныш, и скулил, как щенок. А потом глазки мои стала застилать кровавая пелена. И я видел его: палантин. И ярмарку на ВВЦ, где он был мною куплен. В ту же секунду я понял, что я лгу сам себе...

...и что дарённому коню в зубы не смотрят, что его нужно седлать поскорей (скорее на крышу!) и скакать на фронт. Что нужно спешить, спешить выебать мою маленькую войну.



3.

И вот тут-то и началось самое интересное. Знаете, такая забавная штука-дрюка, когда знаешь всё наперед, и наперекор всякой философической хитрости всё так и происходит, как наперед предначертано.

А началось-то всё с пустячка. Мы с Богом сидели, тихонько писали какой-то моей возлюбленной письмецо и в общем-то ответа от неё не хотели. А она в это же самое время с тем же самым вышеупомянутым божеством думала чего-то трогательное обо мне.

Таким образом, далеко не сразу заметили оба мы вчетвером, что подали пресловутый мой самолет ко всем подъездам единовременно, ибо... Ибо. Охуительное такое словечко "ибо".

Ибо дверь исполинского лайнера превышала размером весь многоподъездный домик брезентовый. Почему брезентовый? А важно ли это? Опять, опять неверный контекст. Неправильный выбор.

А самолетик из прочной-прочной бумажки-фольги принял нас, приютил, и мы полетели, и лайнер на борту с нами, дурочками, САМО-полетел.

Я, достоевский малюсенький, увидал забавненький сон, как будто запели девушки красиво и хорошо. И было их пятеро, и пели они трёхголосьем. И были это все мои бывшие женщинки. Даром, что лишь одна из них обладала развитыми способностями к музыке, коих, увы, не отнять.

И пели они одно-одинёшенько слово "Макс", наподобие "аллилуйя".

А я, дурачинка, мальчиком себя ощутил, ребёнком. Конечно, как свойственно детям, подумал, отчего же это иные (большинство) трахаются себе, и все как ничуть не бывало, а у меня с каждой женщиной прибавляется новый враг.

А злые любимые девочки, як на грех, пели изумительно хорошо надо мной, знаете ли, наподобие "аллилуйя": "Макс... Макс... Макс..."


4.

Утром проснулся я. Ничуть не бывало. Я очень прост. Очень прост. Мысли мои подобны сапогам (скороходам) - слова серебряным шпорам. Я очень прост. Господи, скажи, не утаи от меня одного, ответь мне на примитивный вопрос: кем я любим?..

В полдень пришёл мастер. Его имя - Анатолий Васильевич. Он - специалист. Электронщик. Компьютерщик. Анатолий Васильевич. Свидригайлов - его фамилия. Он всегда смеётся над собой и своей фамилией. Говорит, мол, вот до чего всеобуч довёл - на работу устроиться непросто с такой говорящей фамилией. Уж лучше б я был Свиридов, как мать. Или, как отец - Спиридонов. Вообще... И тут он всегда начинал травить длинные генеалогические байки. Клиенты слушали, позабыв о причиняемой боли. А он говорил, говорил, говорил. Оказывается, Свидригайлов - это даже и не фамилия. Это псевдоним его прадеда, известного писателя Достоевского. А мать его - она из Свиридовых будет. А отец, знаете ли, Спиридонов.

- Вам не больно? - спросил он, вскрывая мою черепную коробку, - Сейчас, знаете, все с ума посходили. Хотят всё помнить. В пору бы уже всё позабыть, а им, извините, вам, всё только бы вспомнить всё, да попомнить всё, да и пополнить туда же, всё в одну корзину. Вот вам, зачем это? - и осклабился.

- Я хочу, чтобы все мои мысли, музыки, образы, приходящие ко мне вовремя прогулки, в общественном транспорте, и так далее, не пропадали, а сохранялись. Вы знаете, я могу объяснить конкретнее. У меня очень примитивный компьютер: 386-й IBM, поэтому самый доступный текстовой редактор - это для меня "Лексикон". Вот, понимаете ли, набьёшь текстик какой-нибудь, а потом - бац - F 10: вошел в меню, а там - ТЕКСТ. Шлёп на ENTER - вопрос: Сохранить? Ты опять - шлёп на ENTER. Да, дескать, схоронить. И вот хочу, чтоб и голова тоже, того...

- Понятно - сказал Свидригайлов. - Готово дело. Самолет "Маленькая война" подан к одиннадцатому подъезду. Повсеместно. Можете нажать клавишу ENTER. Даже лучше, не можете, а нажмите!

- Спасибо...

Когда Анатолий Васильевич ушел, я написал у себя в голове: Милая моя Господи, маленькая ты моя война, ты моя война, не утаи от меня одного: кем я любим?.. кем я любим?.. Ира, на правах последней на сегодняшний день, 15 июня, выстрели мне в затылок...

E N T E R


5.

Катя! Катечка, мой нежный друг. Мы с тобой никогда вместе не будем почему-то. Я не понимаю почему. Я не могу знать.

Когда у Другого Оркестра появилась песня "Богородица" со словами "Катя! Катя! Я плачу! Я - маленький я!", я еще не был с тобой знаком.

Я не знаю, что такое любовь. Я уже не хочу этого знать. Я не понимаю чего я вообще хочу, а непозволительные вещи делаю не со зла, а потому что они делаются сами собой. ( Ты, Ира, это, пожалуйста, тоже учти.)

Катя. Катя. Катя. Ты - какое-то потрясающее чудо странное. Не сердись на меня никогда. Я всё-таки не очень плохой. Просто у меня в затылке пять дырок. Они все поют, наподобие "аллилуйя":"Макс... Макс... Макс..." Будет и шестая. Опять не твоя. А когда-нибудь вообще будет вместо затылка сито. Если у тебя когда-нибудь будут проблемы с ситом, ты помни, что есть такой я. Правда, в этом случае придется подстричься налысо, а может и сам облысею, а то что-то я слишком рыж и умён. Не дело.

Катя моя светлая не-моя... Так и будем весь век с тобой перекуривать, о моих бабах и твоих мужиках рассуждать и смеяться. Будет всё, как у Бергмана скучно, а еще есть такое противное словечко "умильно".



ЭТОТ РАССКАЗ НАЗЫВАЕТСЯ "ПЯТИПТИХ ИЛИ ПЯТИКНИЖИЕ, ПРОСТИТЕ ЗА ВСЕ. КАК ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ГОСПОДА, В ВИДУ ИМЕЛОСЬ ОТНЮДЬ НЕ ВЫШЕОКОНЧЕННОЕ..."

ПРИМЕЧАНИЕ: Почему название занимает не свое место - мне непонятно. Объяснить я этого не могу. На все предложения отвечу отказом в любом случае, даже если буду в душе согласен на любой вариант.

Маленькая война! Ира! Маленькая война моя Ира, пожалуйста выстрели мне в затылок еще один раз...



 15 июня 1996