Поцелуи спящей красавицы. Глава 6

Глава 6

Рождество, вопреки официальной дате в России, в стенах реабилитационного центра всегда отмечалось двадцать пятого декабря. Всю неделю шла тщательная подготовка к торжеству. Служители и волонтёры старались украсить зал и столовую так, чтобы создать по-настоящему праздничную атмосферу. Постоянно организовывались выезды в город за покупками. Повсюду звучали рождественские псалмы. Но строгость и порядок, вопреки всей праздничной суете и весёлому настроению начальства, сохранялись в прежней силе.
В середине декабря выпал первый снег. Ещё с вечера Астрид заметила, как огромная серая снеговая туча затянула весь небосвод, а утром двор центра оказался словно укутан белым покрывалом. Неизмеримая тишина стояла вокруг. Крупные снежинки степенно кружились над землёй. Падая всю ночь одна на другую, они создали плотный ковёр из белых кристаллов, сплетённых между собой тончайшими мерцающими водяными нитями. И почему, когда снег ложится на чёрную сырую землю, всё вокруг будто замирает? Даже люди в шумном городе начинают двигаться медленнее, словно невольно погружаясь в глубокие раздумья. Белоснежный покров, как воплощение чего-то невероятно чистого и абсолютно нового, будто даёт надежду написать жизнь заново. Скрывая под собой коричневое месиво натруженной и измученной земли, снег позволяет на время забыть о липкой грязи, покрывавшей обочины дорог всю долгую осень.
Иногда и в душах людей наступают периоды снегопадов. Когда затихает ветер, прекращаются дожди и неумолимое время на мгновение замирает. Печали от потерь и заботы о любимых, радостные и горькие мгновения — всё вдруг исчезает за одну ночь под снежным одеялом. И наутро в сердце воцаряются пустота и тишина. Но эта тишина не зудящая, и пустота не от одиночества. Просто однажды кто-нибудь, не мечтая об этом ночью и не давая себе никаких обещаний, просыпается с ясным осознанием: что-то переменилось. Это не обязательно утро понедельника или первый день нового года. Это может случиться в любое время и в любом возрасте. Суетная жизнь вдруг становится лишь картинкой, вырезанной грубыми бороздами на сырой земле. И всё это за одну ночь исчезает под плотным покровом забвения и покоя. Покорность судьбе и высшим силам, осознание себя обычным человеком — без преувеличения и без принижения своих достоинств — становятся отправной точкой для новой жизни.
Именно такая тишина внезапно наступила во внутреннем мире Тани. Жизнь больше не била ключом в её молодой душе. Все желания и мечты как будто стихли, оставляя лишь слабые отголоски своего существования в её наполненном покоем сердце.
В то утро она вышла во двор реабилитационного центра и посмотрела вдаль, словно кого-то выискивая. И не ошиблась. В нескольких метрах от неё на той же лавочке тёмным пятном виднелась неподвижная фигура в землянисто-зелёном пуховике.
Как и тогда, в больнице, при их первой встрече, сердце Тани сжалось от боли, и к горлу подкатили слёзы. В её глазах Астрид была не просто женщиной, которую подобрали полумёртвой на мосту. Вопреки своему жалкому виду, она оставалась удивительно цельной и недосягаемой для чужих взглядов. Она тихо переносила внутренние терзания, ни с кем не делилась своими ощущениями, никому не позволяла приближаться. Всегда молчаливая, всегда ускользающая от чужих взглядов.
Во всех её движениях было столько горя, что порой казалось: всё её существо безмолвно кричит о внутренней боли, которую она день за днём глушит в себе. Таня уже поняла, что Астрид, несмотря на годы падения и растления, так и не смогла по-настоящему утратить тот сильный, интеллигентный дух. Даже в самых простых её словах ощущались образованность и глубина мыслей, которые исходили от неё не нарочно, а как нечто естественное.
При воспоминании об их последнем разговоре, Таня невольно вздохнула. Конечно, она в ту же минуту поняла, как грубо обошлась с ней, но не смогла переосилить себя, и попросить прощения. Для неё, как и для многих юных девушек, не существовало особых авторитетов. Да и кто теперь, в наше время, стремится понимать людей иного мышления, а уж тем более готов к ним прислушиваться? Ведь тогда приходится задумываться, а иногда и по-настоящему думать — что ещё сложнее. Когда ты молод и кажется, что всё впереди, не хочется утруждать себя сложными размышлениями, не хочется углубляться во что-то серьёзное. Это ведь, в конце концов, даже вредно для душевного спокойствия. Теперь, когда в мире всё устроено просто и быстро, нет ни малейшего желания себя нагружать. Всё под рукой. Всё сделано для удобства человека. Микроволновки, стиральные машины, готовая еда, которую нужно разогревать не более пяти минут, доступная информация во всемирной сети — всё это сделало людей нетерпеливыми и поверхностными. В постоянной спешке и суете проводят время молодые девушки и парни. Нет необходимости прикладывать усилия, чтобы что-то получить. Всё здесь, рядом, всё — в пределах нажатия кнопки. Даже отношения между людьми стали стремительными. Парням больше не нужно завоёвывать сердце любимой подвигами. Красавиц, готовых проще относиться ко всему, — бесчисленное множество. Можно попробовать всё: всё позволено, всё доступно. Можно побыть мужем и женой месяц, а при первых же бытовых трудностях или неурядицах просто разойтись. Кому теперь нужно стараться, жертвовать и тем более ждать? Ждать, добиваться, завоёвывать — всё это осталось где-то в прошлом, во времена громоздких телевизоров, занимавших половину стены в гостиных наших прабабушек. Теперь не хочется ждать, чтобы узнать человека — хочется скорее начать жить вместе, делить постель, получать удовольствие. А потом так же не хочется ждать, когда человек изменится, повзрослеет, поймёт. И друзей хочется видеть рядом попроще — без лишней сложности, без излишней правильности, но и не совсем пустых, чтобы не напрягали, но при этом чтобы было о чём поговорить. Таня относила себя именно к такому обществу и считала это вполне нормальным. Зачем усложнять жизнь — себе и другим? Проще нужно относиться ко всему. Настолько проще, чтобы в этом появлялась даже лёгкая безразличность. Она не собиралась отставать от времени, в котором жила. Астрид же своим появлением нарушила её стройные представления и внутреннее равновесие. До этого всё казалось предельно ясным: умный — значит успешный, глупый — значит неудачник. Бомжи — это слабаки, деграданты и пьяницы. Да, она помогала таким отбросам общества, но не потому, что стремилась их понять, и уж тем более не потому, что искала с ними дружбы. Она знала, что им нужна помощь — и что она способна её дать. Просто помощь ради помощи, без лишних «почему» и «зачем». Они все одинаковые на лицо и в душе.
Но что же теперь выходило? ВИЧ-инфицированная проститутка, да ещё и алкоголичка — женщина, которую ещё недавно можно было считать окончательно потерянной, — после того как зажили раны на её лице, оказалась не просто приятной, но и притягательной. В её чертах проступила мягкость и скрытая благородная сдержанность, словно под слоем боли и разрушения всё это время сохранялось нечто живое и несломленное. А стоило ей заговорить, как становилось ясно, как божий день: перед тобой не просто человек в здравом уме, а женщина по-настоящему образованная, с глубоким мышлением и внутренней цельностью, которая не исчезает даже после самых тяжёлых падений. Даже её цинизм отличался от тех, кто проходил здесь реабилитацию; он не был грубым или пошлым. И её жёсткость и отчуждённость были иными, не такими, как у Марии. Астрид, при всей своей закрытости, словно несла в себе невидимую мягкость и едва ощутимую нежность. Оценивая её, Таня старалась обходить стороной сферу чувств — потому что там всё было слишком сложно и запутанно.
Вихрь противоречий налетел на неё с тех пор как Астрид появилась в ее жизни. Присутствие этой женщины разрушило её внутренние опоры и привычные представления об этом, казалось бы, простом и понятном мире.
В то утро Таня долго смотрела на спину Астрид, которая, подставив голову белым пушинкам, сидела неподвижно, словно застывшая во времени. Прошло уже достаточно времени после их той ссоры. Таня не надеялась, что Астрид сделает первый шаг, но и ей самой нужно было время, чтобы понять, как вести себя дальше. Постояв в раздумье некоторое время, Таня не спеша побрела к Астрид. Она все так же, как и месяц назад, сидела напротив лужайки. Её взгляд оставался прежним — ничего не выражающим и никуда не направленным.
Таня ступала осторожно, стараясь, чтобы скрип снега не выдавал её шагов. Она приблизилась и незаметно присела рядом, тоже устремив взгляд вдаль, будто стремясь воссоединиться с Астрид через ту точку, за которой та наблюдала всё это время.
— Знаешь, я тут подумала… — робко начала Таня, после длительного молчания. - Может, это и правда полный бред, придуманный людьми в древности и раскрученный в современности как любой другой бизнес?
Астрид не взглянула на неё. Но её взгляд, до этого неподвижный, оторвался от прежней точки. Она моргнула и взгляд ее чуть смягчился.
— Я это о гороскопах… и не только, — сбивчиво, отряхивая снег со скамьи, сказала Таня. — Я, кажется, тогда тебя обидела… и в тот раз тоже… и ещё раньше… ну, ты помнишь…
— Ты только взгляни: какое равенство… — задумчиво вдруг прозвучал голос Астрид.
Таня посмотрела вперёд, пытаясь уловить её мысль.
— Разве ты не видишь? — словно читая её вопрос, ответила Астрид. — Посмотри, как природа относится ко всему… Она никого не выделяет.
Её глаза были устремлены на высокие жилые дома, возвышавшиеся за стенами центра. Выпуская пар из уст, Астрид устало произнесла:
— Эти дома хоть и элитные, но и они утопают в снегу, как и бедные лачуги. Всё вокруг белое. Природа непредвзята.
— Природа?.. — тихо переспросила Татьяна.
Астрид посмотрела на неё, и на её исхудалом лице появилась улыбка — лишённая привычной иронии и цинизма.
— Ты веришь? — вдруг спросила она, устремив взгляд прямо на Таню.
— Во что?
— В то, что нам здесь рассказывают.
— Ах, это… — Таня замялась. — Я тут просто волонтёр. Я пришла не из глубокой веры. Мне просто хотелось быть полезной обществу.
— А зачем? Ты так любишь наше общество?
Таня задумалась и спустя несколько секунд, глядя в голубые глаза собеседницы, отрицательно покачала головой.
— Не то чтобы люблю. Наверное, мне просто хотелось собой гордиться.
— Ну что ж… зато честно. — Астрид отвела взгляд в сторону.
— А ты веришь? — спросила Таня.
Астрид снова замолчала, привычно уходя в себя. Казалось, теперь её уже не вытащить из этого состояния. По крайней мере, Таня была в этом почти уверена.
— Не знаю… — тихо ответила Астрид. — Но я не из тех, кто бьёт себя в грудь и винит Бога во всех бедах — своих и человеческих. Может, Он и существует, но к моим несчастьям он точно непричастен. Так что ты не услышишь от меня привычного: “Где был Бог, когда…”
— Понимаю. Я тоже не из таких людей. Я прихожу сюда, потому что здесь спокойно. Мне только не нравится, что здесь чуть ли не заставляют верить, — с лёгким упрёком сказала Татьяна.
— Как сказать… Ты же не бесхребетное существо. Человека нельзя заставить верить или не верить. Наверное, каждому даётся шанс понять Евангелие. А дальше — выбор: принять или отвергнуть. Но отвергать то, чего не знаешь, — на мой взгляд, верх глупости.
— Стало быть ты слушаешь проповеди. Я думала, что ты на них дремлешь, как все. Я не думала, что ты… — Таня замялась. — что ты…
— Правильно думала. — перебила Астрид. — Рассуждения о Боге не делают нас чище.
— Я не об этом… — пробубнила Таня. — Иногда мне просто кажется, что мы вообще живём среди готовых ответов. И нас не спрашивают, согласны ли мы ними. Как будто всё уже заранее решено за нас.
Таня на мгновение замолчала, будто сама удивилась, как далеко уводит её эта мысль, и что её намерение просто поговорить об этом с Астрид действительно искренне. Ей хотелось обсудить подобные вещи уже давно, но в «Исходе» все неизменно уходили в библейские дебри и выдавали заученные, стандартные ответы, от которых у неё уже набилась оскомина. Она развернулась к Астрид и быстро заговорила:
- Например, в школе нас не спрашивают, хотим ли мы верить в эволюцию или нет. Если присмотреться внимательнее, эволюция уже давно не выглядит как непреложная истина — слишком много фактов ей противоречат. Но чтобы придерживаться её, нужно тоже просто верить, слепо. Хотя противники креационизма утверждают, что нет доказательств существования Творца. Но и у них нет абсолютных доказательств, что их теория неопровержима. В конце концов, почему гипотезу стали выдавать за доказанный факт? Честно говоря, я сама ещё не знаю, к чему склоняюсь. Я в поиске. Но жить без собственных принципов и взгляда на мир опасно — становишься слишком податливым к манипуляциям и чужим мнениям, которые навязываются отовсюду.
Таня говорила негромко, но в её голосе звучали решимость и внутренняя собранность. Она старалась держать себя в руках, хотя внутри всё заметно кипело. Астрид не смотрела на неё, но было видно — слушает внимательно, время от времени едва заметно хмурясь и кивая.
— Чтобы выбрать свой путь, нужно быть беспристрастным ни к тому, ни к другому, — наконец заговорила Астрид. — Знаешь, у людей внутри часто работает странный механизм. Когда они слушают о чем-то, в них уже есть какое-то представление и сторона, которой они придерживаются — пусть даже не до конца осознанно. И именно это мешает им здраво делать выводы. Та знаешь как работает этот механизм? — Астрид пронзительно посмотрела на Татьяну, будто пытаясь насколько интересна эта беседа. — Я давно заметила, что люди на самом деле не имеют своего мнения, хотя могут часами доказывать обратное. Однажды я сама для себя провела интересное наблюдение. К нам в группу пришла новенькая девушка. Перед началом занятий я разговорилась с ней. В основном соглашалась, давая ей понять, что у нас удивительно много общего. Она расслабилась, раскрылась, стала говорить смелее. А потом я как бы вскользь заметила, что лектор по истории, которая вот-вот должна была зайти в аудиторию, — невыносимо скучная женщина и как преподаватель совершенно никудышная. Новенькая ничего мне не ответила, только неопределенно покачала головой, словно сказала: «Ну, посмотрим». Но когда лекция закончилась, она повернулась ко мне и сказала, что еле сдерживалась, чтобы не уснуть. Хотя, между прочим, лектор была очень даже хороша в своем деле. Мы все любили нашего доцента истории, и да простит она меня за эту выходку.
Астрид на мгновение замолчала, будто собирая мысли, а затем продолжила тише:
— Это я к тому, что в детстве, в юности, да и вообще на протяжении всей жизни мы впервые слышим о чем-то — о ситуации, о человеке, о явлении — и это первое впечатление закрепляется, оседает внутри, становится якобы нашим убеждением. И потом, опираясь на эту точку зрения, которое мы почему-то называем «своим», мы уже не можем по-настоящему видеть правду со стороны собеседника. Мы просто внутренне предвзяты ко всему, что слышим и видим. — Она чуть наклонила голову. — А чтобы действительно что-то понять, нужно прежде всего подвергнуть сомнению это свое «безошибочное» мнение. Разобрать его, как старый механизм, и посмотреть, из чего оно вообще собрано.
— Именно это, наверное, я и пытаюсь сейчас сделать, — подхватила Татьяна, перебивая ее, но уже без прежней резкости, будто осторожно входя в чужую мысль.
— Это похвально, — протянула Астрид. — Но есть и другая сторона. Вот ты начнешь искать истину, исследовать, сомневаться. И неизбежно будешь опираться на книги, на исследования, на чьи-то доказательства. А ведь это тоже труд людей. — Она слегка прищурилась. — И где гарантия, что они не подгоняют результаты под уже существующую теорию? Где доказательство, что они не защищают то, во что сами давно поверили? Все это не так просто. Люди любят быть не просто правыми, но и убедительными. Им важно не просто выдать факт, а сделать так, чтобы слушатели поверили, приняли, чтобы их сердце наклонилось в нужную сторону.
Она сделала паузу, глядя куда-то в сторону, словно оглядываясь не наблюдают ли за ними кто-нибудь из волонтёров.
— Но если однажды тебе удастся найти то, что принесет тебе облегчение и свободу — найти ту самую твою истину - самостоятельно, без пристрастия, — тогда ее уже нужно держаться. Иначе можно превратиться в человека без опоры, бесконечно податливого к чужому влиянию, к любой манипуляции. Так ты ещё сильнее запутаешься и тебя унесет как лодку без вёсел. — Она чуть усмехнулась. — А насчет эволюции… Мне кажется, эта теория часто пляшет от обратного. Как если бы нам дали задачу, в которой ответ уже известен заранее. И можно крутить решение как угодно, только бы главное — чтобы в конце получился именно этот ответ. Неважно, какими путями ты к нему придешь.
— А ты не церемонишься с наукой, — тихо заметила Татьяна.
— Возможно, — спокойно ответила Астрид. — Но послушай. Должно ведь в итоге получиться, что обезьяны, фитопланктон, бесконечное разнообразие вирусов — и твой Эрик — произошли из какой-то первичной клетки, которая миллиарды лет вытягивалась, менялась, усложнялась… пока в человека не вытянулась. И начинается подгонка под результат. А может, молнии сыграли роль. А если не молнии — тогда космическая пыль. Если это не сходится — значит, атмосферное давление было другим. Если и этого мало — значит, реакции в первичном бульоне были иными. Да кто их знает, какими были условия тогда? Миллиарды лет ведь прошло. И все упирается в это. Крутят, вертят, перестраивают… и ради чего? Чтобы в конце сказать, что мы — всего лишь сложные версии простейших. Хотя, — Астрид чуть наклонила голову и, коротко задумашись, сказала; — наше общество эту мысль вполне оправдывает.
Она перевела взгляд на Таню и добавила с легкой улыбкой:
— Хотя где уж мне, бомжихе, рассуждать о таких вещах, не так ли?
— Ты обиделась на меня за то, что я тогда сказала? — осторожно спросила Таня, смущенно глядя на нее.
— Нет, что ты! — Астрид рассмеялась.
Она хотела добавить что-то еще, но циничный смех все рвался наружу. Астрид, покачивая головой, стала повторять почти шепотом:
— Обиделась… обиделась…
Татьяна смотрела на нее, не отводя глаз. В этом, казалось бы, обычном смехе скрывалось слишком многое. В нем звучала усталость, надломленность, и даже насмешка над собой. Сквозь кривую улыбку проступали шрамы, которые уже невозможно было закрыть. Астрид смеялась, переводя взгляд то на Татьяну, то куда-то в сторону. Ее глаза впервые странно блеснули — и тут же погасли. Когда она так горько улыбалась, тонкие морщинки на ее щеках ложились узором, как кружево на темном бархате. Она была красива — несмотря на худобу, изношенность, болезненность. В этой красоте было что-то хрупкое и недопустимое.
— Знаешь, — тихо добавила Астрид, — иногда легче смеяться, чем признать, что тебе больно.
Впервые в жизни Тане стало стыдно за каждое слово, которое она когда-то ей сказала. Обычно она гордилась своей прямотой, тем, что могла высказать в лицо то, что думает, не прячась за чужими спинами. Таких людей она презирала. Но сейчас… Она сожалела — потому что поняла, насколько ошиблась.
«Какая же она бомжиха? — думала Таня. — Она… она сейчас такая прекрасная. И этот ее смех, и эти ее страдания делают ее как будт возвышенной и недосягаемой».
Ей хотелось, чтобы Астрид смеялась по-настоящему. От радости. Не от боли, которая уже не может плакать и потому вынуждена превращаться в смех.
— Знаешь, что я тебе скажу? — наконец произнесла Астрид, постепенно успокаиваясь. — Обида — это слишком большая роскошь для такой, как я. — Она на мгновение замолчала. — Если я когда-нибудь снова научусь обижаться… тогда, наверное, я снова начну чувствовать себя человеком.
— Но ведь ты и есть человек, — тихо возразила Таня. — Пусть не идеальный. Пусть слабый. Пусть запутавшийся. Но человек.
Астрид резко посмотрела на нее.
— Для чего ты мне это говоришь? — ее голос стал жестче. — Ты правда думаешь, что я могу измениться? Или тебе просто нужно кого-то спасти, чтобы потом почувствовать себя лучше?
— Это не так… — едва слышно ответила Таня.
— Тогда как? — не отступала Астрид. — Объясни мне. Мне правда интересно.
Таня устало закрыла глаза, будто сдерживая бурю, рвущуюся наружу.
— Когда я была подростком, — тихо начала она, не открывая глаз, — мне казалось, что я человек без имени. Все в моем классе… все более или менее знали, чего хотят от жизни, к чему стремятся, какие платья им нравятся, а какие нет. У всех была своя жизнь, своя семья. У меня тоже… была. У меня была бабушка, был дедушка. Они делали для меня все. Я ни в чем не нуждалась. Но…
Она замолчала на секунду.
— Но внутри была пустота. Такая тихая, но постоянная. И однажды я поняла, что не знаю, кто я. Потому что не знаю, кому я принадлежу. Я не знаю свою мать. Я не знаю, чья я дочь. Я не знаю, какой стану. — Ее голос дрогнул. — Если бы у меня была мама… я бы, как все, смотрела на нее и думала: «Я вырасту и буду такой же». Или наоборот — «я никогда не буду такой как мама». Но у меня не было даже этого.
— Таня… — тихо сказала Астрид, мягко пытаясь прервать ее монолог.
— Мне говорили, что она меня бросила, — продолжила Таня. — Но я всегда чувствовала, что это неправда. Я была еще совсем ребенком, когда видела ее в последний раз. Она плакала… так горько плакала, держа меня на руках. — Таня сглотнула: слова давались ей все труднее. — Потом меня забрали. А я хотела сказать, что хочу остаться с ней… но не смогла. Правда, я не могла сказать, а не потому что не хотела.
Она длинно выдохнула. Плечи опустились как под тяжелой ношей.
— Я всегда хотела найти ее. Хотела увидеть, похожа ли я на нее. Может быть, посмотрев на нее, я смогла бы понять себя. Понять, какая я… и какой мне быть.
После этих слов из сомкнутых глаз Тани покатились слезы. Они оставляли на щеках тонкие дорожки, на которые тут же падали снежинки и таяли, смешиваясь с теплом ее кожи. Слезы катились одна за другой, догоняя друг друга, срываясь вниз, падая на колени. Буря, которая годами жила внутри, рвала ее на части. Словно тяжелые, соленые воды, накопленные за долгие годы, наконец нашли выход.
Астрид молчала. Тишина длилась несколько минут, но казалось, что целая вечность проскользнула между ними. Таня всхлипывала, тщетно пытаясь остановить рыдание.
— Меня все это время мучает один вопрос: когда ты меня узнала? — безжизненным голосом спросила Астрид, не глядя на Таню.
— С самого первого момента нашей встречи… Когда ты лежала грязная на кушетке, а я открыла твой паспорт и увидела фотографию… — горький упавший вздох вырвался из груди Тани, и она наконец разомкнула глаза, которые все еще были полны слез. — Я сразу же поняла. Хотя мне казалось, что память меня предала, стерев твой образ… — смахнув влагу с лица, Таня повернулась к Астрид и спросила. — А ты?
— В тот момент, когда ты вышла в коридор, наверное, от моей вони. - спокойно ответила Астрид. - Врач позвал тебя по имени, а потом по фамилии. И как только ты вошла снова, я тебя разглядела. Да, ты выросла, изменилась. А мое сердце зачерствело и покрылось коростой, но не настолько, чтобы не подсказать мне, что ты — моя дочь. Когда-то я слишком часто представляла нашу с тобой встречу. А потом прошло время, и мое желание с тобой встретиться стало уменьшаться, но не потому, что я перестала тебя любить, а потому, что слишком стыдно было. Я катилась по наклонной все ниже и ниже и со временем привыкла к тому, что меня презирают люди, как родные, так и чужие, но только не ты. Твое презрение было бы для меня слишком большим наказанием.
— Да уж... наша встреча состоялась не при самых лучших обстоятельствах, — произнесла Таня, утирая слезы.
Астрид больно закусила нижнюю губу..
— Я знаю, что ты, возможно, меня презираешь. И имеешь на это право, — сказала она.
— Я подумаю над этим. Может быть, потом как-нибудь попрезираю тебя, а пока что-то не хочется. Нет на это сил.
— Разумное решение, — Астрид вздохнула. — Мне, как матери, полагается, наверное, рыдать и просить у тебя прощения, броситься к тебе на шею. Случись это годков на десять раньше, я, может быть, так бы себя и повела. Но сейчас у меня нет чувств. Даже стыдно от того, что мне перед тобой совсем не стыдно и нечего излить. Ты просто прими сухие слова без слез и эмоций. Просто прости меня, потому что даже твоей ненависти я все равно не заслужила.
— Тебе и этого не нужно делать, — ответила Таня. — Я не знаю, что с тобой было. Но, наверное, ты уже сполна отстрадала все, в чем только могла провиниться. Хотя лично передо мной ты, скорее всего, не виновата. Ну, может быть, только немножко. А так ты ведь тоже жертва, сама знаешь чья.
— Ты о нем?
— Да. Я о папе.
— И что ты о нем расскажешь?
— Не думай, что после расставания с тобой он женился. Хотя моя бабушка приложила к этому все усилия, но только хуже сделала. Он психовал, разбивал дома все, что попадалось под руку. Стал выпивать, а потом много выпивать. Пристрастился к наркотикам. И в один день исчез. Долгое время все его считали умершим. И вот недавно я его снова встретила. Совершенно случайно, как и тебя. Сейчас у него все хорошо. Живет обычной себе жизнью, подрабатывает понемногу. Не могу сказать, что счастлив, но уже не пьет и не колется. Мы с ним мало общаемся, хоть и видимся частенько. Лежат между нами километры не высказанных слов. Он тоже считает себя виноватым передо мной. А я так к этому привыкла, что уже тоже считаю себя жертвой. И мы не общаемся. Он жив и здоров, этого достаточно. А так, мы уже с ним давно как чужие.
— Да уж… Повезло тебе с родителями, ничего не скажешь, — усмехнулась Астрид. — Мама — бомжиха, папа — наркоман.
— Какие есть. Выбирать не приходится. Зато живые и здоровые.
— Это тоже спорный вопрос.
— Ты сейчас жива, значит, есть надежда.
— Поэтому ты и привела меня сюда? — улыбнулась Астрид.
— Не знаю. Может, ты и права. Наверное, я все-таки надеюсь: вдруг ты изменишься. Вдруг ты еще проживешь долгую и счастливую жизнь. А вдруг ты еще раз выйдешь замуж. Может же быть такое?
— Какая ты смешная и наивная. Прямо как твоя мама когда-то.
— Ну и еще по одной причине я тебя сюда заволокла.
— И?
— Когда ты повесилась, то мне вдруг стало страшно. Страшно за себя. Страшно от того, что если вдруг ты вот так умрешь, то тогда я буду жить с постоянным чувством вины перед умершей мамой-пьяницей. Уж лучше ты живи с чувством вины передо мной.
— Надо же, какая ты злая, — сказала Астрид с едва уловимым изумлением.
— Еще бы, — Таня засмеялась. — Так ты повесилась из-за того, что я не сдержалась и наговорила тебе гадостей?
— Нет. Я повесилась потому, что стала догадываться, кто я.
— Я так и подумала. Я тоже поняла, что ты меня узнала. И такая злость во мне вскипела. Так разозлило меня, что ты так легко и просто сидела напротив, и еще умничала о всяких там гороскопах. По глазам твоим читала, что ты знала, кто я и все равно вела себя так, будто ничего не случилось. Так хотелось тебе побольнее сделать. Хотелось тебя расшатать, чтобы ты наконец первая призналась, кто ты. Вот и набросилась на тебя тогда, но это я еще сдержалась, а так бы наговорила тебе всяких глупостей.
— Ты молодец. Учитывая что ты успела сказать тогда, ты прямо вовремя остановилась, — ответила Астрид, не скрывая сарказма. — Короче, я устала от всей этой лирики. Может, уже пора на обед?
— Может быть, — ответила Таня, оглядываясь по сторонам. — Гляди, и сторож наш тоже закончил работу..
Они устремили взгляд к воротам. Там, отряхивая лопату от снега, стоял высокий мужчина. Только однажды Астрид говорила с этим человеком в реабцентре — когда она впервые появилась на пороге. Ей открыл дверь этот огромный, изуродованный шрамом на все лицо охранник-садовник. Всего на несколько секунд эти двое встретились взглядом, и это было их единственным соприкосновением за все время пребывания в Исходе.