Три кумирни. Удар в гонг

День храмового праздника Весны наконец настал. Анна проснулась в своей комнате с приятным ощущением, что сегодня произойдёт что-то по-настоящему хорошее, словно небо над посёлком расчистилось от туч, пропуская тёплые лучи солнца прямо к её постели. Она потянулась, вдохнула свежий воздух, проникающий через приоткрытое окно, и улыбнулась своим мыслям. При мысли о Ли Вее — не том, который остался в далёком прошлом, а этом нынешнем, заботливом и терпеливом, — Анне становилось тепло на душе, будто исполнили её самую заветную мечту в преддверии дня рождения, когда всё кажется возможным и волшебным. Этот Ли Вей  просто был рядом, и от этой мысли её сердце наполнялось тихой радостью, которую она не ожидала почувствовать так скоро в чужом времени.
Ли Вей деликатно постучал в дверь и сообщил, что завтрак готов: аромат свежезаваренного чая с жасмином и каши с овощами уже витал по квартире, маня и успокаивая. После завтрака, съеденного в уютной тишине кухни, где они обменивались редкими улыбками и короткими фразами о планах на день, они стали собираться в храм. Анна потратила удивительно много времени на макияж: она сидела перед зеркалом, пытаясь подвести стрелку на глазах так, как это делали девушки на видео в интернете, которые Ли Вей показал ей накануне. Её руки дрожали от волнения, тушь размазывалась, и она то и дело вздыхала, вытирая ошибки ватной палочкой. "Почему у них получается так легко, а у меня нет?" — думала она, вспоминая элегантные движения блогерш с идеальными smoky eyes. Наконец-то, после нескольких неудачных попыток, она добилась желаемого эффекта — тонкие, изящные стрелки, подчёркивающие её синие глаза, — и объявила Ли Вею, что ещё каких-то полчаса-час, и она будет готова. Но вышли из дома только после полудня, когда солнце уже высоко висело над посёлком, заливая улицы золотистым светом. Впрочем, Ли Вей не злился на Анну ни секунды — всё, что она делала и говорила, казалось ему единственно правильным и прекрасным, словно каждая её мелочь была частью большого, гармоничного узора судьбы. Отпуск Ли Вея заканчивался завтра, и он чувствовал лёгкую тревогу, размышляя, как сказать об этом Анне, чтобы не омрачить её радость, — решил оповестить вечером, когда они вернутся домой и смогут спокойно поговорить на открытой веранде.
Свечи, которые были заказаны в интернете накануне, действительно ждали девушку и юношу прямо у входа в храм — аккуратный пакет с ярлыком их имени стоял на специальной стойке для онлайн-заказов, окружённый дымящимися курильницами и цветами лотоса. Храм сиял праздничными огнями: красные фонари покачивались на ветру, воздух был наполнен ароматом сандала и благовоний, а толпы паломников в ярких одеждах медленно текли к алтарям, создавая ощущение живого, пульсирующего сердца древней традиции.
Они начали ритуал зажигания свечей у главного алтаря Гуаньди, следуя строгому порядку, который Ли Вей объяснил Анне заранее. Сначала зажгли красные свечи Гуаньинь — двадцать четыре штуки, символизирующие любовь и семью: Анна осторожно поднесла их к священному огню, зажигая одну за другой с интервалом в три вдоха, чтобы каждое желание успевало родиться в сердце, и вставила в песчаный поднос, где они медленно наклонялись, образуя идеальный веер пламени, словно лепестки цветка, обещающие гармонию в отношениях и возвращение к любимому. Затем синие свечи Васью для защиты от бед — шестнадцать штук, зажигались с поворотом по часовой стрелке, чтобы отогнать злых духов; пламя их дрожало, отбрасывая синие блики на лица молящихся, создавая ощущение невидимого щита, который окутает Анну в её путешествии сквозь время. Далее зелёные свечи Таши Ламы — восемь для здоровья и долголетия, зажигались с лёгким поклоном, и их ровное зеленоватое свечение напоминало свежую листву, обещая силы и исцеление как ей самой, так и её близким в прошлом; наконец, белые свечи Шакьямуни — тридцать шесть универсальных для духовного роста и покоя, вставлялись в круг, замыкая ритуал, и их чистое, дрожащее пламя поднималось вверх, очищая карму и указывая путь к просветлению. Каждый шаг сопровождался тихой молитвой Анны, шепотом на китайском, и Ли Вей стоял рядом, поддерживая её взглядом, чувствуя, как воздух тяжелеет от сосредоточенной энергии.
Вскоре все свечи были зажжены. Был строго соблюдён порядок и интервал зажигания свечей — три глубоких вдоха между каждой, повороты по часовой стрелке для защиты, поклоны для здоровья, — и поэтому Ли Вей был уверен, что все желания Анны сбудутся, словно невидимая сила храма уже приняла их под своё крыло, обещая исполнение в нужный час. После зажигания свечей они решили прогуляться по храмамому комплексу, вдыхая аромат цветущих персиковых деревьев и слушая далёкий гул барабанов. Удивительно, но этот величественный храм тоже был посвящён Гуаньди — богу войны, чья статуя в золотом доспехе возвышалась в центре, окружённая клубами дыма от курильниц. Когда Ли Вей сказал об этом Анне, она рассмеялась звонко, как в лучшие дни во Владивостоке, и заявила Ли Вею, что пора пригласить сюда в храм целую актёрскую труппу с масками и барабанами, чтобы бог войны Гуаньди и другие святые, находящиеся в храме, могли насладиться представлением, сидя за невидимыми столиками с чаем и фруктами. Ли Вей улыбнулся её энтузиазму, но мягко объяснил Анне, что такие представления остались далеко в прошлом, в эпоху, когда театр был частью ритуала, а сейчас храмы сосредоточены на тихой молитве и медитации, без громких постановок. Анна расстроилась на миг, её плечи поникли, и в глазах мелькнула тоска по тем воскресеньям с открытыми дверями театра, но Ли Вей быстро отвлёк её, указав на следующий павильон.
В храме было множество павильонов и святых фигур, каждая со своей историей и силой: от спокойной Гуаньинь с кувшином чистой воды до грозного Вэйто, стража врат с копьём в руках. Несмотря на то что Анна знала китайский язык так же хорошо, как русский, и могла сама прочитать позолоченные таблички, рассказывающие о находящихся в павильонах святых — их подвигах, символах и способах обращения, — Ли Вей всё-таки давал краткие, но живые комментарии, добавляя личные детали из своей жизни, чтобы сделать повествование ближе. Он даже сделал несколько фотографий Анны на фоне павильонов: вот она у статуи Гуаньинь, держа ладони вместе в молитве, свет свечей отражается в её глазах; вот у алтаря процветания с золотыми монетами, где она улыбается, касаясь пальцами древнего колокольчика. Анна до сих пор не могла привыкнуть к тому, что получить фотографию в этом веке так легко и мгновенно — просто нажать кнопку на телефоне Ли Вея, и вот она уже видит себя на экране, живую и настоящую. В том прошлом, которое оставила Анна, сделать фотографию в фотосалоне было целым событием, настоящим приключением, полным волнения и подготовки. Обычно фотографии делались не просто так, а в связи с каким-то праздником или важной датой — свадьбой, рождением ребёнка или юбилеем. Готовиться начинали за полгода: подбирали самые изысканные украшения из серебра и жемчуга, шили специальный наряд у лучшей портнихи, делали причёску у модного парикмахера с французскими бигуди и лаком, репетировали позы перед зеркалом часами, чтобы выглядеть естественно и величественно. А потом, после посещения фотосалона с его тяжёлой камерой на штативе и вспышкой из магния, ещё долго ждали, когда фотография — чаще всего это был чёрно-белый портрет на глянцевой бумаге — будет готова, проявлена и отпечатана в мастерской, иногда по несколько месяцев. Сейчас же в век мобильных телефонов всё упростилось до невероятности, но тем не менее стало ещё более притягательным и волшебным: каждое мгновение можно запечатлеть навсегда, без ожидания и хлопот, превращая обычный день в галерею воспоминаний. Анна деликатно отругала Ли Вея за то, что он не предупредил её заранее, и она не успела принять нужную позу — грациозно повернуть голову или сложить руки в жесте лотоса, — на что Ли Вей ответил с улыбкой, что можно всегда вернуться к тому же павильону и сделать фотографию ещё раз, сколько угодно кадров, пока не понравится.
Юноша и девушка были в храме долго, даже можно сказать очень долго — солнце прошло зенит и начало клониться к западу, окрашивая небо в мягкие оранжевые тона, — но Анна не проявляла ни малейших признаков усталости, её глаза горели любопытством, шаги были лёгкими, словно она впитывала каждую деталь: резные карнизы с драконами, шелест молитвенных флажков на ветру, тихий шёпот паломников. Ей интересно было всё — от крошечных статуэток локальных божеств до огромных колоколов, висящих в молчаливом ожидании. Пощады запросил сам Ли Вей, который наконец заявил, что проголодался, чувствуя, как урчит в желудке после долгого дня на ногах и ароматов уличной еды, доносящихся от храмовых лавок. Анна лишь вздохнула с лёгкой грустью — конечно, она ещё не всё осмотрела в храме, не успела заглянуть в дальний павильон с изображением Небесного императора, — но после того, как Ли Вей заговорил про ужин, девушка тоже почувствовала, что проголодалась, и её рот наполнился слюной при мысли о горячих пельменях или сладкой рисовой каше.
Покидая очередной павильон, посвящённый богине процветания с золотыми слитками у ног, Анна внезапно увидела в углу огромный бронзовый гонг и прикреплённую к нему массивную деревянную колотушку с резной рукоятью в форме дракона. Девушка улыбнулась своей внезапной находке и в два быстрых шага преодолела пространство, отделяющее её от гонга, чувствуя прилив игривого возбуждения, словно вернулась в театр. Ли Вей хотел крикнуть, предупредить, остановить Анну — он уже заметил маленькую красную табличку с иероглифами, — но не успел: Анна отвела колотушку как можно дальше назад, напрягшись всем телом, и ударила в гонг с размаху. Если бы девушка так не торопилась в порыве восторга, то могла бы прочитать то, что было написано на запрещающей табличке: "Гонг и барабаны предназначены исключительно для великих храмовых праздников. Звонить разрешается только настоятелю и избранным ламам во время ритуалов очищения и призыва духов. Нарушители подвергнутся кармическому наказанию". Эти священные инструменты использовались в строгом ритуале: настоятель, облачённый в шафрановые одежды, трижды ударял в гонг перед рассветом, начиная церемонию с очищающим звоном, который разгонял тени и звал божеств; затем следовали удары в барабаны — семь медленных для земли, девять быстрых для неба, — сопровождаемые пением мантр и разбрасыванием лепестков лотоса, чтобы гармонизировать энергии ци и привлечь благословение на весь год. Но текст таблички остался не прочитанным Анной, а воздух загудел от мощного, глубокого удара, эхом прокатившегося по всему храму, заставив ближайших паломников обернуться в удивлении.
Пространство вокруг гонга завибрировало, наполняясь невидимой энергией, густой, как дым от благовоний, а Ли Вей вдруг почувствовал жгучий ожог от медальона Гуаньди на груди — металл раскалился, проникая сквозь ткань рубашки прямо в кожу. Анна тоже попала под воздействие магического поля, которое возникло после её удара в гонг: воздух задрожал, создав мерцающий вихрь, похожий на искажённое зеркало. Видение не было таким чётким, как картинка на телевизоре в квартире Ли Вея, скорее это напоминало отражение в спокойной воде озера, где контуры слегка размываются, но детали проступают ясно при сосредоточенности. Тем не менее Анна смогла разглядеть потрясшую ее картинку, она увидела чужую девушку в своей уютной комнате в её собственном доме во Владивостоке, с знакомыми обоями в цветочек и камином с потрескивающим дровами. В её любимом кресле-качалке сидела девушка, как две капли воды похожая на саму Анну — те же синие глаза, русые волосы, изящные черты лица, — но одетая в наряд, который показался бы Анне вызывающим и неприличным, если бы она уже целую неделю не прожила в XXI веке, привыкая к коротким юбкам и открытым плечам. На чужой девушке были: мини-юбка из джинсовой ткани, облегающий топ на тонких бретельках и босоножки на высоком каблуке, подчёркивающие стройные ноги. Девушка растерянно осматривала место, куда попала, её глаза расширились от шока, а в них плескался чистый ужас — такой же, какой недавно испытывала сама Анна в парке Пекина. Рядом с девушкой стоял доктор в белом халате с чемоданчиком, измеряющий пульс, а в отдалении маячили родители Анны: брови отца были нахмурены в глубокой тревоге, руки сжаты в кулаки, а мать зажала рот ладонью, чтобы крик не вырвался наружу, её плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. Потом мама Анны не выдержала и заплакала навзрыд, уткнувшись в плечо мужа, и Анне стало так жалко мать — эту сильную женщину, всегда державшую себя в руках, — что, не осознавая того, что делает, она инстинктивно сделала шаг вперёд, чтобы проникнуть в видение, обнять маму, утешить. Но какая-то невидимая сила, словно упругая стена из ветра и света, резко отшвырнула её назад, заставив упасть на каменный пол храма.
За спиной Анны Ли Вей застонал от боли: ожог от медальона Гуаньди на этот раз был такой силы, что кожа мгновенно покрылась красными волдырями и пузырями, воздух вокруг наполнился запахом жжёной кожи, но юноша тут же забыл о боли, как только увидел, что Анна сидит на полу, бледная как полотно, в ужасе уставившись на гонг, её руки дрожат, а глаза полны шока и непонимания.