Глава 3. Сокращённый вариант

Глава 3
Руда на фабрику доставлялась по двум линиям канатной дороги. По стальным тросам бесконечной чередой двигались вагонетки, каждая из которых везла по две с половиной тонны породы. Они тянулись на внушительной высоте прямо из Центрального рудника, расположенного в поселке Лифудзин (ныне Рудный). Для нас, мальчишек, эта семикилометровая воздушная трасса была неисчерпаемым источником интереса и приключений. Нам было где развлечься!

Однако дома обстановка становилась всё более нервной. Родители постоянно о чем-то шептались, их лица были встревожены, а порой тишину нарушал срывающийся голос отца: «Вот подлецы!»

Однажды вечером мать, бросив короткое: «Блинова должна прийти!», отправила отца в его комнату. Мне же с нескрываемым напряжением на лице — в нем смешались испуг, ненависть и какое-то болезненное торжество — велела не выходить из своей спальни. Брат Володя куда-то запропастился.

Дверь в мою комнату была приоткрыта. Сквозняк создал щель, через которую проникал свет из гостиной. Туда вошла бывшая мамина подчиненная, повар Блинова. Женщины, глухо переговариваясь, возились с каким-то устройством, а затем стихли, вслушиваясь в звуки записи. Внезапно Блинова зарыдала: «Прости, Галя, прости!»

Этим устройством оказался бобинный магнитофон. На пленку была записана давняя беседа с тетей Дусей Лысак, заведующей столовой Центральной обогатительной фабрики. Именно она когда-то убедила Блинову написать в милицию ложный донос на мою мать о том, что та якобы готовится к хищению социалистической собственности. А ведь раньше наши семьи — Лысаки, Блиновы и мы — дружили, вместе отмечали праздники на нашей даче в Лудье.

Я погасил свет в своей комнате, приоткрыл дверь пошире и стал слушать. Качество советской техники оставляло желать лучшего: запись хрипела и гудела. Бывшие подруги по нескольку раз перематывали пленку, вновь и вновь слыша всхлипывания Блиновой – «Прости, Галя, прости!». Разборчивых слов было мало, и «оператор» — Блинова — время от времени вслух комментировала запись, дословно воспроизводя тот роковой диалог, который она запомнила на всю жизнь.

Предыстория была простой: мама и Блинова работали в столовой фабрики у тети Дуси Лысак. Мама была заместителем, Блинова — старшим поваром. Но позже маму повысили, переведя на должность заведующей столовой рудника «Юбилейный», и она забрала Блинову с собой. Евдокия Лысак этого не простила. К тому же ходили слухи, что маму вскоре должны были назначить заведующей фабричной столовой, сместив Лысак. Семья Лысак приехала в Кавалеровский район из-под Львова, и отец, случалось, называл дядю Степу «бандерой» — правда, всегда в нейтральном, почти дружеском тоне.

Дядя Степа работал водителем рудовоза в автопарке, которым руководил отец. Он часто брал меня, пяти-шестилетнего мальчишку, в ночные смены. Мы ездили на «ТАТРЕ 137», перевозя оловянную руду с Центрального рудника на фабрику. Зимой это превращалось в настоящее приключение. Мы заезжали под стальную надстройку рудника, вставали под бункер, и в морозную ночь огромные валуны с грохотом валились в кузов. Рудовоз вздрагивал и проседал под тяжестью груза.

Затем мотор, надрывно воя вентилятором воздушного охлаждения, вытягивал нас на пустой ночной асфальт. Тяжелая «ТАТРА» шла уверенно, если бы не вечная проблема: печка в кабине, работавшая на соляре автономно, постоянно барахлила. Дядя Степа просил меня одеваться теплее, но я, боясь, что меня перестанут брать в поездки, не признавался, что замерзаю. Лишь когда я начинал клевать носом, он около двух часов ночи высаживал меня возле нашей «трехэтажки» напротив ДК «Союз». Именно по ступенькам этого заведения культуры, спустя годы, сержант сведет мою мать в автозак.

От дома до школы было всего сто метров. Я пробегал их за секунды, принципиально не надевая верхней одежды даже в тридцатиградусный мороз — только шапка-ушанка и школьная форма. Точно так же бегал и мой сосед и одноклассник Игорь Санчило.
Дома меня ждала теплая постель, а дядя Степа возвращался в ночь, продолжая возить руду до восхода солнца.

Пока я спал, за окном по поселку продолжал кружить гул производства. По соседней дороге сновали рудовозы, груженные 16 тоннами оловянной руды. В километре от нашей спальни работала фабрика: вагонетки, словно сходящие с ночного неба, прибывали к цеху. Крепкие рабочие вручную подхватывали их, разгружали в бункеры — случалось, при этом падали туда и сами, но выбирались невредимыми — и отправляли разгруженные стальные кузова обратно в ночное небо на 50-метровую высоту. Через семь километров, преодолев Сихотэ-алинские хребты, вагонетки прибудут на рудник, примерно таким же методом встав под загрузку! Что значительно, так это то, что пауза в таком производстве – это серьезное ЧП в технологическом процессе! Поэтому сотрудники этого предприятия от инженеров до разгрузчиков-погрузчиков старались этого не допустить! Они, конечно, случались. И выглядели впечатляюще. Я мальчишкой однажды сел по нужде недалеко от «канатки» и – произошел технологический сбой, когда груженные вагонетки, сорвавшись с буксирующего троса начали догонять следующие и мощным ударом срывать их от сцепления с тросом и вся эта рудно-металлическая армада понеслась с горы вниз эдаким ревущим поездом, сбивая следующие и следующие... Какие-то тут же, от серьезного удара, соскакивали с несущего троса и падали вниз, а какие-то мчались дальше до следующей опоры и там уже, сталкиваясь с ней, валились сцепленными гроздьями под опору, недалеко от которой тогда находился я – так и не успевший толком натянуть штаны и рванувший всем своим детским организмом подальше от  места катастрофы!

Гул поселка никогда не стихал. Он доносился до нас, где бы мы ни были — дома, в школе или в лесу, — став естественным фоном нашего детства, пульсом жизни, который был слышен на десятки километров вокруг.