Ольфакторные образы И. С. Шмелёва - черновик

                Черновик

    "!Конечно, надо быть очень большим знатоком русской литературы, чтобы найти там самого «запашистого» писателя, но из известных мне, пожалуй, на первое место поставлю Ивана Шмелёва. Поразительно не просто его восприятие запахов, но и то, что можно назвать «чувством ольфакторного контекста». Временами мне кажется, что, при каких-то иных обстоятельствах жизни, из него получился бы гениальный парфюмер!" - цитата из статьи в интернете.
    Основные художественные произведения И.С. Шмелёв (1873-1950) написал в эмиграции, Он очень тосковал по России, и его отношение к Родине ассоциировалось через ментальные, световые, звуковые, вкусовые и, особенно ощутимые, образы всевозможных запахов. Детские воспоминания переполнены эманациями природы, растений, родного дома и города, праздничных и повседневных кушаний. Ароматов и запахов царской России много в разных рассказах писателя: "Человек из ресторана", "Неупиваемая чаша", "Небывалый обед" и др. Мы остановимся на его романе "Лето Господне" (1927-1948)

Вот выдержки и заодно некоторые комментарии

          О церкви и церковных праздниках:

В комнатах тихо и пустынно, пахнет священным запахом.

В церкви зеленоватый сумрак и тишина, шагов не слышно,
засыпано все травой. И запах совсем особенный, какой-то густой, зеленый,
даже немножко душно.

Я гуляю по церкви, в густой, перепутанной траве. Она почернела и
сбилась в кучки. От ее запаха тяжело дышать, такой он густой и жаркий.

Какие запахи! Пахнет мясными
пирогами, жирными щами со свининой, гусем и поросенком с кашей... - после
поста так сладко. Это густые запахи Рождества, домашние.

Я влезаю на холодный сундук и сдергиваю харю. Что-то противно в ней, а
хочется последний разок надеть и попугать Горкина, как вчера. Я нюхаю ее,
прощаюсь с запахом кислоты и краски, с чем-то еще, веселым, чем пахнут
Святки, и даю Горкину - на, сожги.

"Господи, сделай так, чтобы мы все умерли здесь сразу, а т а м воскресли!" - молюсь я в пол и
слышу, как от батюшки пахнет редькой.

Горкин ведет прикладываться. Плащаница увита розами. Под кисеей,
с золотыми херувимами, лежит Спаситель, зеленовато-бледный, с пронзенными
руками. Пахнет священно розами.

У нас пахнет мастикой, пасхой и ветчиной. Полы натерты, но ковров еще
не постелили. Мне дают красить яйца.

На пуховых подушках, в столовой на диване,-чтобы не провалились! - лежат громадные куличи, прикрытые розовой кисейкой,- остывают. Пахнет от них сладким теплом душистым.

- Ну, Христос Воскресе... - нагибается ко мне радостный, милый Горкин.
Трижды целует и ведет к нашим в церковь. Священно пахнет горячим воском
и можжевельником.

Горкин потягивает носом, и я потягиваю. Пахнет настоящей пасхой!

И все христосуется и чмокает. И я христосуюсь. У меня болят губы, щеки,
но все хватают, сажают на руки, трут бородой, усами, мягкими, сладкими
губами. Пахнет горячим ситцем, крепким каким-то мылом, квасом и деревянным
маслом.

Земли не видно, - все скорлупа цветная. Дымят и скворчат колбасники, с черными
сундучками с жаром, и все шипит. Пахнет колбаской жареной, жирным рубцом в
жгутах.

В спертом горячем воздухе пахнет нынче особенным - свежими
яблоками. Они везде, даже на клиросе, присунуты даже на хоругвях.

Он, кряхтя, приподымает меня ко Кресту, и я, сжав губы, прикладываюсь в
страхе к холодной меди, от которой, чуется мне... мышами пахнет!.. Чем-то
могильным, страшным...

Прикладываемся к образу на аналое, где написан Христос на осляти, каменные дома и мальчики с
вербами, только вербы с большими листьями, - "вайи"! - долго нельзя
разглядывать. Тычутся отовсюду вербы, пахнет горьким вербным дымком...
дремучим духом?.. - где-то горят вербешки.

И везде под ногами можжевельник священно
пахнет, а Царские Врата раскрыты, чтобы все помнили, что теперь царство
небесное открылось. Никого в алтаре, тихо, голубеет от ладана, как небо, и
чувствуется Господь.




        О доме и быте:

…и веселые стаканчики, и миндаль в кармашке, и яйца
красить... и запахи ванили и ветчины, которую нынче запекли,

И дни забудешь, а как услышишь запах печеного творогу, так и знаешь: суббота нынче.

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко,
похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони, зажмуришься, - и в
сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, - маленький сад, когда-то
казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь
без следа пропавший... с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками
малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с
пышными лопухами и крапивой, далекий сад... - до погнутых гвоздей забора, до
трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками
янтарно-малинового клея, - все, до последнего яблочка верхушки за золотым
листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой
лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками,
влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой... и серые сараи, с
шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной
крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с
прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца... и высокие
штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и
чурбачки, и стружки...


…слышу прелестный запах
сырости, талого льда в твориле, крепкого хрена и укропа, огуречной, томящей
свежести...

Погода разгулялась, большое солнце. В столовую, на паркет,
молодцы-плотники, в родовых рубахах, чистые, русые, ясноглазые, пахнущие
березой банной, втаскивают огромный рогожный тюк с выпирающей из него
соломой, и сразу слышно, как сладко запахло яблоком. Ляжешь на тюк - и
дышишь: яблочными садами пахнет, деревней, волей. Не дождешься, когда
распорют. Порется туго, глухо, - и вот, пучится из тюка солома, кругло в ней
что-то золотится... - и катится по паркету яблоко, большое, золотое, цвета
подсолнечного масла... пахнет как будто маслом, будто и апельсином пахнет, и
маслится.

Прабабушка Устинья курила в комнатах уксусом и мяткой - запахи мясоедные затомить, а
теперь уже повывелось. Только Горкин блюдет завет. Я иду в мастерскую, где у
него каморка, и мы с ним ходим и курим ладанцем. Он говорит нараспев
молитовку - "воскурю-у имианы-ладаны...

Зеркально блестят паркетные полы, пахнущие мастикой с медовым воском, - запахом Праздника.

В каретном сарае сани убраны высоко на доски, под потолок, до зимы
будут отдыхать. Теперь - пролетки: расхожая и парадная. С них стянули
громадные парусинные чехлы, под которыми они спали зиму, они проснулись,
поблескивают лачком и пахнут... чудесно-весело пахнут, чем-то новым и таким
радостно-заманным! Да чем же они пахнут?.. Этого и понять нельзя... -
чем-то... таким привольным-новым, дачей, весной, дорогой, зелеными полями...
и чем-то крепким, радостей горечью какой-то... которая... нет, не лак.
Гаврилой пахнут, колесной мазью, духами-спиртом, седлом, Кавказкой, и всем.
что было, из радостей. И вот, эти радости проснулись. Проснулись - и
запахли, запомнились; копытной мазью, кожей, особенной душистой, под
чернослив с винной ягодой... заманным, неотвязным скипидаром, - так бы вот
все дышал и нюхал! - пронзительно-крепким варом, наборной сбруей, сеном и
овсецом, затаившимся зимним холодочком и пробившимся со двора теплом с
навозцем, - каретным, новым сараем, гулким и радостным... И все это
спуталось-смешалось в радость.

Слышу вдруг треск... – и вспыхнуло! - вспыхнули у меня вербешки. Ах, какой радостный-горьковатый
запах, чудесный, вербный! и в этом запахе что-то такое светлое, такое...
такое... - было сегодня утром, у нашей лужи, розовое-живое в вербе, в
румяном, голубоватом небе... - вдруг осветило и погасло. Я пригибаю прутики
к огоньку: вот затрещит, осветит, будет опять такое... Вспыхивает, трещит...
синие змейки прыгают и дымят, и гаснут. Нет, не всегда бывает... неуловимо
это, как тонкий сон.

Привезли огромное "корыто" - долгий ящик, сбитый из толстых досок, - кочней
по сотне рубит, сечек в двадцать. Запахло крепким капустным духом.

Я смотрю, как взлетает снег, как отвозят его в корзинах к саду. Хрустят
лопаты, слышится рыканье, пахнет острою редькой и капустой.

А Василь-Василич все думает. Ходит в крякает, выдумать ничего не может:
совсюду стек! Подкрякивают ему и утки: так-так... так-так... Пахнет от них
весной, весеннею теплой кислотцою... Потягивает из-под навесов дегтем: мажут
там оси и колеса, готовят выезд. И от согревшихся штабелей сосновых острою
кислотцою пахнет, и от сараев старых, и от лужи, - от спокойного старого
двора.

Я до того рад, что даже не вижу птичку, - серенькое и тепленькое у меня
в руках. Я разжимаю пальцы и слышу - пырхх... - но ничего не вижу. Вторую я
уже вижу, на воробья похожа. Я даже ее целую и слышу, как пахнет курочкой.

Пахнет рыбными пирогами с луком. Кулебяка с вязигой - называется
"благовещенская"

На новых козлах положены новенькие доски, струганные двойным
рубанком. Пахнет чудесно елкой - доской еловой.

Нет и грязного сруба помойной ямы: од ели ее шатерчиком, - и блестит она новыми
досками, и пахнет елкой…

Чуть светает, я выхожу во двор. Свежо. Над "часовенкой" - смутные еще
березы, с черными листочками-сердечками, и что-то таинственное во всем.
Пахнет еловым деревом по росе и еще чем-то сладким: кажется, зацветают
яблони. Перекликаются сонные петухи - встают. Черный воз можжевельника
кажется мне мохнатою горою, от которой священно пахнет. Пахнет и первой
травкой, принесенной в корзинах и ожидающей.

Вечер, а все еще пахнет ладаном и чем-то еще... святым? Кажется мне,
что во всех щелях, в дырках между досками, в тихом саду вечернем, - держится
голубой дымок, стелются петые молитвы, - только не слышно их.
В саду, под розоватыми яблоньками,
пахнет священно-грустно, здесь еще тихий свет.
Пахнет горячими ватрушками, по ветерку доносит. Я сижу на досках у
сада. День настояще летний.

Я гуляю по комнатам. Везде у икон березки. И по углам березки, в
передней даже, словно не дом, а в роще. И пахнет зеленой рощей.
На дворе стоит воз с травой. Антипушка с Гаврилой хватают ее охапками и
трусят по всему двору. Говорят, еще подвезут возок. Я хожу по траве и
радуюсь, что не слышно земли, так мягко. Хочется потрусить и мне, хочется
полежать на травке, только нельзя: костюмчик. Пахнет, как на лужку, где
косят.

Ступеньки завалены травой так густо,
что путаются ноги. Пахнет зеленым лугом, размятой сырой травой.

И в доме - Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой.
Под образом с голубенькой лампадкой сидит знаменитый человек Махоров,
выставив ногу-деревяшку, похожую на толстую бутылку или кеглю. На нем
зеленоватый мундир с золотыми галунами, по всей груди золотые и серебряные
крестики и медали. Высоким седым хохлом он мне напоминает нашего
Царя-Освободителя. Он недавно был на войне добровольцем и принес нам саблю,
фески и туфельки, которые пахнут туркой. Сидит он строгий и все покручивает
усы. На щеке у него беловатый шрам - "поцеловала пулька под Севастополем".
Все его очень уважают, и я тоже, словно икона он. Отец говорит, что у него
на груди "иконостас, только бы свечки ставить". С ним Полугариха, банщица,
знаменитая: ходила пешком в старый Ерусалим. Она очень уж некрасивая, в
бородавках, и пахнет от нее пробками;

На кухне весело. Бегают прусачки по печке, сидят у лампочки - все живая
тварь! Приехал из театров кучер - ужинать послали. Говорит - "народу,
прямо... не подъедешь к кеятрам! Мороз, лошадь не удержишь, костры палят.
Маленько, может, поотпустит, снежком запорошило". Пахнет морозом от Гаврилы
и дымком, с костров. Будто и театром пахнет.

В доме курят "монашками", для духа: сочельник, а все поросенком пахнет.

Кутья у него священная, пахнет как будто ладанцем, от меду.

Кадушки с опарой дышат, льется-шипит по сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом,
горелым маслом, ситцами от рубах, жилым.

На розовых рогожах зеленые кучи огурца, пахнет зеленой свежестью. В
долгом корыте моют.

Опять начинают сечку, хряпают звонко кочерыжки. Горкин мне
выбирает самые кончики от хряпки: надавишь зубом - так и отскочит звонко,
как сахарок. Приятно смотреть, как хряпают. У молодых, у Маши, у Дениса -
зубы белые-белые, как кочерыжки, и будто прикусывают сахар, будто и зубы у
них из кочерыжки. Редиской пахнет.

И повара еще подо мной, на кухне, кастрюлями
гремят, ножами стучат... и таким вкусным пахнет, пирожками с ливером, или
заливным душистым... - живот даже заболел от голода, супцу я только куриного
поел за ужином.

И вносит старший официант Никодимыч, с двумя подручными, на голубом
фаянсе, - громадный, невиданный арбуз! Все так и загляделись. Темные по нем
полосы, наполовину взрезан, алый-алый, сахарно-сочно-крупчатый, светится
матово слезой снежистой, будто иней это на нем, мелкие черные костянки в
гнездах малинового мяса... и столь душистый, - так все и услыхали: свежим
арбузом пахнет, влажной, прохладной свежестью. Ну, видом одним - как сахар
прямо.

Грязь завалило белым снегом. Антипушка отгребает от конюшни. Засыпало и
сараи, и заборы, и Барминихину бузину. Только мутно желтеет лужа, будто
кисель гороховый. Я отворяю форточку... - свежий и острый воздух, яблоками
как будто пахнет, чудесной радостью... и ти-хо, глухо.

На пороге мокро, - от слез, пожалуй. В огромной кухне белые повара с ножами, пахнет осетриной и раками,
так вкусно.

Еще задолго до масленицы ставят на окно в столовой длинный ящик с
землей и сажают лук - для блинов. Земля в ящике черная, из сада, и когда
польют теплой водой - пахнет совсем весной. Я поминутно заглядываю, нет ли
зеленого "перышка". Надоест ждать, забудешь, и вдруг - луковки все
зазеленели! Это и есть весна.

Перед парадным чаем с душистыми "розовыми" баранками, нам с Горкиным
наливают по стаканчику "теплотцы", - сладкого вина-кагорцу с кипяточком, мы
вкушаем заздравные просвирки и запиваем настояще-церковной "теплотцой". Чай
пьем по-праздничному, с миндальным молоком и розовыми сладкими баранками, не
круглыми, а как длинная петелька, от которых чуть пахнет миром, - особенный
чай, священный. И все называют нас уважи тельно: причастники.

Я сижу в кухне, рядом с Михал-Ивановым, и гляжу на него и на старуху.
Очень они приятные,и пахнет от них дымком и дремучим лесом.

Я бегу к белочке, посмотреть. Она на окне в передней. Сидит - в уголок
забилась, хвостом укрылась, бусинки-глазки смотрят, - боится, не обошлась
еще: ни орешков, ни конопли не тронула. Клетка железная, с колесом. Может
быть, колеса боится? Пахнет от белки чем-то, ужасно крепким, совсем
особенным... - дремучим духом?..

Все дивились, как рано цветут цветы, как сильно.
Мне немного страшно, что к нам в покои, где пахнет горячим пирогом, икрой, сардинками, семгой, а в гостиной
накрыто для угощения иеромонахов - подкрепиться после ночных молебнов,внесут св. мощи Целителя, такого чистого мальчика-Святого.

Теперь Анна Ивановна затепливает лампадки каждый вечер,
вытирает замасленные руки лампадной тряпочкой и улыбается огонькам-лампадкам
на жестяном подносе, а когда поставит в подлампадпик, благоговейно
крестится. Так хорошо на нее смотреть, как она это делает. Такая она
спокойная, такая она вся чистая, пригожая, будто вся светлая, и пахнет
речной водой, березкой, свежим.

Ради именин, Марьюшка испекла кулебяку с ливером, как всегда, - к
именинному чаю утром. Родные приедут поздравлять, надо все-таки угостить.
День Ангела. Из кухни пахнет сдобным от пирога, и от этого делается еще
горчей: вспоминается, как бывало прежде в этот радостный и парадный день.
И пахнет именинами, чем-то таким приятным. сладким... цветами
пахнет?.. кажется мне, - цветами. А нет цветов. Но я так тонко слышу...
гиацинты!.. как на Пасхе!..


              Об отце и родных-близких:

Быстрые, крепкие шаги, пахнет знакомым
флердоранжем, снежком, морозом. Отец щекочет холодными мокрыми усами, шепчет
- "спишь, капитан?". И чувствую я у щечки тонкий и сладкий запах чудесной
груши, и винограда, и пробковых опилок...

Я сажусь на корточках перед Машей, и так приятно, миндальным запахом от
нее.

Давно пора спать, но не хочется уходить. Отец несет меня в детскую, я
прижимаюсь к его лицу, слышу миндальный запах..

... Я пододвинул стул, влез и открыл сумочку. Запах духов и кожи... его запах!.. - подняли во мне все... Я закрыл сумочку, не видя... вышел из кабинета, на цыпочках... и не входил больше.

Анна Ивановна отирает лицо отцу одеколоном, слышен запах
"лесной воды".

Пахнет от Антона полушубком, баней и... пробками.

Я прижимаюсь к отцу, к ноге. Он теребит меня за щеку. От его пальцев пахнет душистым,
афонским, маслом.

В кабинете с зеленой лампой сидит отец, громко стучит на счетах. Он
только что вернулся. Высокие сапоги в грязи, пахнет от них полями. Пахнет
седлом, Кавказкой, далеким чем-то.

Отец прихватывает меня за. щеку, сажает на колени на диване. Пахнет от
него лошадью и сеном.

Прыгает голова Кавказки, грива жестко хлещет меня в лицо. "Лихо?" -
спрашивает отец в макушку, сжимая меня под мышками. Пахнет знакомыми
духами-флердоранжем, лесом, сырой землей.

Я смотрю на отца, рядом. На белом пиджаке у него
прицеплен букетик ландышей, в руке пионы. Лицо у него веселое. Он помахивает
платочком, и я слышу, как пахнет флердоранжем, даже сквозь ландыши. Я тяну к
нему свой букетик, чтобы он понюхал. Он хитро моргает мне. В березке над
нами солнышко.

Входит отец, нарядный, пахнет от него духами. На пальце бриллиантовое
кольцо. Совсем молодой, веселый. Все поднимаются.

Звонок, впросонках. Быстрые, крепкие шаги, пахнет знакомым
флердоранжем, снежком, морозом. Отец щекочет холодными мокрыми усами, шепчет
- "спишь, капитан?". И чувствую я у щечки тонкий и сладкий запах чудесной
груши, и винограда, и пробковых опилок...

Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет
льдом. Василь-Василич уж разогрелся, пахнет от него пробками и мятой.
- Папаше, смотри, не сказывай! - грозит мне Сергей и колет усами щечку.
Пахнет от него винцом, морозом.

- Я мырять хорошо умею, - говорит Денис, присаживаясь с нами; смолой от
него пахнет и водочкой,

Я бросаюсь к нему, охватываю его руками и слышу, как пахнет икрой
чудесно, и калачом, и самоварным паром, и бульканьем, и любимыми, милыми
духами, - флердоранжем.

…я вбегаю в столовую и поздравляю отца со Днем Ангела.
Он вкушает румяную просвирку и запивает сладкой-душистой "теплотцою" -
кагорчиком с кипятком: сегодня он причащался. Он весь душистый, новый
какой-то даже: в голубом бархатном жилете с розанами, в белоснежной
крахмальней рубашке, без пиджака, и опрыскался новым флердоранжем, -
радостно пахнет праздничным от него.

В кабинете - "сбор всех частей", как про большие пожары говорится: отец
советуется, как быть. Горкин - "первая голова". Василь-Василич, старичок
Василь-Сергеич, один рукав у него болтается, и еще старый штукатур Пармен,
мудреющий. Василь-Василич чуть на ногах стоит,от его полушубка кисло пахнет,
под валенками мокро от сосулек. Отец сидит скучный, подперев голову, глядит
в план.

Он поднимает меня и дает понюхать осторожно белый цветочек апельсинный.
Чудесно пахнет... любимыми его душками - флердоранжем!

После причастия все меня поздравляют и целуют, как именинника. Горкин
подносит мне на оловянной тарелочке заздравную просвирку. На мне новый
костюмчик, матросский, с золотыми якорьками, очень всем нравится. У ворот
встречает Трифоныч и преподносит жестяную коробочку "ландринчика"-монпансье:
"телу во здравие, душе во спасение, с причастимшись!" Матушка дарит "Басни
Крылова с картинками, отец - настоящий пистолет с коробочкой розовых
пистонов и "водяного соловья": если дуть в трубочку в воде, он пощелкивает и
журчит, как настоящий живой. Душит всего любимыми духами - флердоранжем. Все
очень ласковы, а старшая сестрица Сонечка говорит, нюхая мою голову: "от
тебя так святостью и пахнет, ты теперь святой - с молока снятой". И правда,
на душе у меня легко и свято.

Погода майская, все цветет, и оттого так радостно. И потому еще, что отец поедет снимать дачу, и от него пахнет флердоранжем, и щиплет
ласково за щечку, и красивые у него золотые запонки на манжетах, и сам такой
красивый... все говорят, красивей-ловчее всех; "огонь, прямо... на сто делов
один, а поспевает"

…покупает у босой девчонки целое лукошко душистой-душистой земляники, сам
меня кормит земляникой с горсти, от которой и земляникой пахнет, и
Кавказкой... мажет мне щеки земляникой...
Радостно пахнет веселая пролетка, сияет глянцем, и
Чалый сиянет-маслится и будто подмаргивает мне весело: "прокачу я тебя
сейчас, ух ты как!" - и тонкая гнутая дуга черным сияет лаком, пуская
зайчиков.

Пахнет ужасно душными духами. Сай-Саич нюхает с удовольствием и говорит
- "з такими дамоцки прискают". Сонечка вошла-вскрикнула: "что это, как
ужасно пахнет... как мыло "Конго"?.."

А мне сестры какой-то "розовой" помадой голову напомадили, "для Троицы", вихры чтобы не торчали. Я
поцеловал ему руку и услыхал, как пахнет флердоранжем!

Сейчас же сказали отцу, и он попросил показать ему апельсиновое деревцо, только
нести осторожно: могут опасть цветочки. Ему принесли на подносе, он
полюбовался, понюхал осторожно, долго смотрел и покачивал грустно головой.
Нет, унесите, очень пахнет... - сказал он, морщась, - и ландыши.




         О Москве:

От закусочных пахнет грибными щами, поджаренной картошкой с
луком;
Четверо оборванцев ставят на колесницу огромный гроб, "жирновский".
Снизу он - как колода, темный, на искрасна-золоченых пятках, жирно сияет
лаком, даже пахнет.

Едем под Кремлем, крепкой еще дорогой, зимней. Зубцы и щели... и
выбоины стен говорят мне о давнем-давнем. Это не кирпичи, а древний камень,
и на нем кровь, святая. От стен и посейчас пожаром пахнет.

Стоят рядами лошадки,мотают торбами. Пахнет сенцом на солнышке, стоянкой.

Ходят в хомутах-баранках, пощелкивают сушкой, потрескивают вязки.
Пахнет тепло мочалой.

А вот и медовый ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый, золотистый,-
показывает Горкин, - этот называется печатный, энтот - стеклый, спускной...
а который темный - с гречишки, а то господский светлый, липнячок-подсед.
Липонки, корыта, кадки. Мы пробуем от всех сортов. На бороде Антона липко, с
усов стекает, губы у меня залипли. Будочник гребет баранкой, диакон -
сайкой. Пробуй, не жалко! Пахнет от Антона медом, огурцом.

- А вот, лесная наша говядинка, грыб пошел! Пахнет соленым, крепким.
Как знамя великого торга постного, на высоких шестах подвешены вязки
сушеного белого гриба. Проходим в гомоне.

У лавки стоит низенький Трифоныч, в сереньком армячке, седой. Я вижу
одним глазком: прячет он что-то сзади. Я знаю что: сейчас поднесет мне
кругленькую коробочку из жести, фруктовое монпансье "ландрин". Я даже слышу
- новенькой жестью пахнет и даже краской.

У Воронина на погребице мнут в широкой кадушке творог. Толстый Воронин
и пекаря, засучив руки, тычут красными кулаками в творог, сыплют в него
изюму и сахарку и проворно вминают в пасочницы. Дают попробовать мне на
пальце: ну, как? Кисло, но я из вежливости хвалю. У нас в столовой толкут
миндаль, по всему дому слышно. Я помогаю тереть творог на решетке.
Золотистые червячки падают на блюдо, - совсем живые! Протирают все, в пять
решет; пасох нам надо много. Для нас - самая настоящая, пахнет Пасхой. Потом
- для гостей, парадная, еще "маленькая" пасха, две людям, и еще - бедным
родственникам. Для народа, человек на двести, делает Воронин под присмотром
Василь-Василича, и плотники помогают делать.

Идем в молчаньи по тихой улице, в темноте. Звезды, теплая ночь,
навозцем пахнет. Слышны шаги в темноте, белеют узелочки.

В ограде парусинная палатка, с приступочками. Пасхи и куличи, в цветах,
- утыканы изюмом. Редкие свечечки. Пахнет можжевельником священно. Горкин
берет меня за руку.

Навстречу, хрупая по хрустящим льдышкам, вытягивают в горку возки с
ледком. Спокойные мужики, в размашистых азямах, хрустко ступают в валенках,
покуривая трубки и свернутые из газеты "ножки". Зеленый дымок махорки тянет
по ветерку; будто и ледком пахнет, зимней еще Москва-рекой.

Река - раздолье, вольной водицей пахнет, и рыбкой
пахнет, и смолой от лодок, и белым песочком, москворецким. Налево - веселая
даль, зеленая, - Нескучный, Воробьевка.

С понедельника, на "Крестопоклонной", ходим с Горкиным к утрени,
раным-рано. Вставать не хочется, а вспомнишь, что все говеют, - и делается
легко, горошком вскочишь. Лавок еще не отпирали, улица светлая, пустая,
ледок на лужах, и пахнет совсем весной.

Квартальный говеет даже, и наш пожарный, от Якиманской части, в тяжелой куртке с железными пуговицами, и от
него будто дымом пахнет.

Гаврила ставит парадную пролетку - от самого Ильина с Каретного! - на
козлики и начинает крутить колеса. Колеса зеркально блещут лаковым блеском
спиц, пускают "зайчиков" и прохладно-душистый ветерок, - и это пахнет, и
веет-дышит.



        О природе:

Я открываю форточку. Ах, весна!.. Такая теплынь и
свежесть! Пахнет теплом и снегом, весенним душистым снегом. Остреньким
холодочком веет с ледяных гор. Слышу - рекою пахнет, живой рекою!.

Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и
пронзительно едкий - от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно
тонким, как где-то пролитые духи, - от яблок.

Такая свежесть, вливающаяся
тонко-тонко, такая душистая сладость-крепость - со всеми запахами
согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной
смородины.

Пахнет горячими ватрушками, по ветерку доносит. Я сижу на досках у
сада. День настояще летний. Я сижу высоко, ветки берез вьются у моего лица.
Листочки до того сочные, что белая моя курточка обзеленилась, а на руках -
как краска. Пахнет зеленой рощей. Я умываюсь листочками, тру лицо, и через
свежую зелень их вижу я новый двор, новое лето вижу. Сад уже затенился,
яблони - белые от цвета, в сочной, густой траве крупно желтеет одуванчик. Я
иду по доскам к сирени. Ее клонит от тяжести кистями. Я беру их в охапку,
окунаюсь в душистую прохладу и чувствую капельки росы.

Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью,
яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на
яблоньках.

Кажется мне, что от рогожных тюков,
с намазанными на них дегтем кривыми знаками, от новых еловых ящиков, от
ворохов соломы - пахнет полями и деревней, машиной, шпалами, далекими
садами

И вот проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет
печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает в темноте, -
масленица идет.

Сколько же всего будет... зима бы только скорей пришла.
У меня уж готовы саночки, и Ондрейка справил мне новую лопаточку. Я кладу ее
спать с собой оглаживаю ее, нюхаю и целую: пахнет она живой елкой
радостным-новым чем-то, - снежком, зимой.

Горкин в Кремле у всенощной. Падает мокрый снег; за черным окном
начинает белеть железка. Я отворяю форточку. Видно при свете лампы, как
струятся во мгле снежинки... - зима идет?.. Высовываю руку - хлещет! Даже
стегает в стекла. И воздух... - белой зимою пахнет. Михаил Архангел все по
снежку приходит.

В открытую форточку пахнет весной, навозцем, веет теплом и холодочком.
Слышно - благовестят ко всенощной.

Он обнимает вербу, тычется головой в нее. И я нюхаю вербу:
горьковато-душисто пахнет, лесовой горечью живою, дремуче-дремучим духом,
пушинками по лицу щекочет, так приятно. Какие пушинки нежные, в золотой
пыльце...- никто не может так сотворить, Бог только.

За окнами распустился тополь, особенный - духовой. Остренькие его
листочки еще не раскрутились, текут от клея, желтенькие еще, чуть в зелень;
к носу приложишь - липнут. Если смотреть на солнце - совсем сквозные, как
пленочки. Кажется мне, что это и есть масличная ветка, которую принес голубь
праведному Ною, в "Священной Истории", всемирный потоп когда. И Горкину тоже
кажется: масличная она такая и пахнет священно, ладанцем. Прабабушка Устинья
потому и велела под окнами посадить, для радости. Только отворишь окна,
когда еще первые листочки, или после дождя особенно, прямо - от духу
задохнешься, такая радость. А если облупишь зубами прутик - пахнет живым
арбузом.