31-я глава М. Булгаков

А Писатель тем временем уже работает над пьесой о Пушкине Вот разговор Николая I  и Натальи, жены Великого Поэта:

Ночь. Дворец Воронцовой. Великая роскошь. Зимний сад. Фонтан.  В зелени – огни, меж сетками порхают встревоженные птицы. В глубине  колоннада, за ней  пустынная гостиная. Издалека доносится стон оркестра, шорох толпы. У колоннады, неподвижен, негр в тюрбане. В самой чаще, укрывшись от взоров света, сидит на диванчике Д о л г о р у к о в в бальном наряде. Перед Долгоруковым шампанское. Долгоруков подслушивает разговоры в зимнем саду. Недалеко от колоннады сидит Пушкина, а рядом с ней – Н и к о л а й I.

                Николай I. Какая печаль терзает меня, когда я слышу плеск фонтана и шуршание пернатых  в этой чаще!
                Пушкина. Но отчего же?
                Николай I. Сия искусственная природа напоминает мне подлинную, и тихое журчание ключей, и тень дубрав… Если бы можно было сбросить с себя этот тяжкий наряд и уйти в уединение лесов, в мирные долины!  Лишь там, наедине с землёю, может отдохнуть измученное сердце…
                Пушкина. Вы утомлены.
                Николай I. Никто не знает и никогда не поймёт, какое тяжкое бремя я обречён нести…
                Пушкина. Не огорчайте нас всех такими печальными словами.
                Николай I. Вы искренни? О да. Разве могут такие ясные глаза лгать? Ваши слова я ценю, вы одна нашли их для меня. Я хочу верить, что вы добрая женщина… Но одно всегда страшит меня, стоит мне взглянуть на вас…
                Пушкина. Что же это?
                Николай I. Ваша красота. О, как она опасна!  Берегите себя, берегите! Это дружеский  совет, поверьте мне.
                Пушкина. Ваше участие для меня большая честь.
                Николай I. О, верьте мне, я говорю с открытым сердцем, с чистой душой. Я часто думаю о вас.
                Пушкина. Стою ли я этой чести?
                Николай I. Сегодня я проезжал мимо вашего дома, но шторы у вас были закрыты.
                Пушкина. Я не люблю дневного света, зимний сумрак успокаивает меня.
                Николай I. Я понимаю вас. Я не знаю почему, но каждый раз, как я выезжаю, какая-то неведомая сила влечёт меня к вашему дому, и я невольно поворачиваю голову и жду, что хоть на мгновенье мелькнёт в окне лицо…
               Пушкина. Не говорите так…
            Николай I. Почему?
            Пушкина. Это волнует меня.

                Николай I в таком тоне разговаривает с женою  Великого Поэта («Витиеватые фразы императора», как написал один из исследователей – булгаковедов).
И в то же время Николай I с ненавистью и презрением отзывается о Пушкине:
Я сейчас тоже процитирую отмеченное этим же исследователем:  «… Похож на каналью фрачника!» (дело в том, что после того как Пушкин был удостоин придворного звания камер-юнкера и он должен был появляться везде в мундире, а не во фраке, но Пушкин, видимо, игнорировал  этот запрет на фрак. Правда, звание  камер – юнкера впору было носить молодому человеку, а не 34-летнему Пушкину, и носили, но это особая история, в этом цикле говорить об этом неуместно). И ещё – процитированное неведомым мне исследователем: Николай (Наталии). Примите мои слова за исповедь измученного сердца, обратитесь ко мне в критическую минуту… С новой строки [снова о Пушкине] «Распущенный человек… Пусть забудет он то время, когда на балы езжал во фраках…»
                «Уже в набросках, -- пишет комментатор, -- Булгаков очерчивает круг отношений, в которых существовал Пушкин  в последние годы жизни: будничная, хорошо отлаженная машина III отделения (Охранного – следившего за каждым шагом Поэта – В. К.), робкие попытки друзей защитить поэта, лицемерие императора, относящегося к Пушкину со сдержанной злобой и ведущего дело к  критической развязке.»
                А вот что пишет автор – составитель «Энциклопедии  Булгаковской», Борис Соколов:
                << У Булгакова Пушкин пал жертвой заговора власти, которая ощущала поэта враждебным себе. Собственно светское общество, олицетворяемое Строгановым, Салтыковым, Долгоруковым и др., в т. ч. поэтами – завистниками Владимиром Бенедиктовым… и Нестором Кукольником…, играет в пьесе подчинённую роль. Устами одного из второстепенных персонажей Булгаков утверждал: «Гибель великого гражданина  свершилась потому, что в стране неограниченная власть вручена недостойным лицам, кои обращаются с народом, как с невольниками!..»
                << Одной из главных тем «Александра Пушкина», -- пишет тоже Борис Соколов, -- стала тема противостояния художника – творца и деспотической власти, ранее развитая Булгаковым в пьесе о Мольере «Кабала святош» и в беллетризованной биографии Мольера, а также в писавшемся  одновременно с «Александром Пушкиным» романе «Мастер и Маргарита».  Аллюзий опасаться не приходилось, так как Пушкин в 30-е годы, в частности, в связи с празднованием  в 1937 г. столетия со дня его гибели (как можно праздновать столетие гибели? – непонятно; вот отмечать эту дату – можно –В. К.), итак – возвращаемся к Соколову … [Пушкин]  стал частью официального мифа и все опасные параллели между самодержавием пушкинских времён и коммунистической властью, воплотившейся в диктатуре Сталина, цензурой не замечались (почему же тогда была снята с репертуара  пьеса «Кабала святош?»). Впрочем, некоторые наиболее острые  моменты Булгаков всё-таки снял. В частности, в окончательный текст не попал присутствовавший в первой редакции характерный диалог между жандармскими начальниками:
                « Бенкендорф. Много в столице таких, которых вышвырнуть надо.
                Дубельт. Найдется.»

                Это могло быть воспринято как намёк на высылку «дворянского элемента» и других политически неблагонадёжных из Ленинграда и Москвы, после убийства Первого секретаря Ленинградского  горкома партии, Сергея Мироновича Кирова, 1 декабря 1934 г.

                И ещё – отрывок из Второго действия – сцена с Николаем I и  Василием Андреевичем Жуковским, замечательным поэтом, другом и учителем Пушкина и воспитателем цесаревича Александра, будущим Александром II. Это происходит во время бала у Воронцовых, но я бы назвал эту сцену «после – бальное»:

                …Николай I некоторое время один. Смотрит вдаль тяжёлым взором. Жуковский , при звезде и ленте, входит, кланяясь.

                Жуковский. Вашему императорскому величеству угодно было меня видеть.
                Николай I. Василий Андреевич, скажи, я плохо вижу отсюда, кто этот чёрный стоит у колонны?

                Жуковский всматривается. Подавлен.

                (У колонны стоит Пушкин. И дальше они оба – монарх и поэт (Жуковский) разговаривают о Пушкине, имя его не называя – В. К.).
                Снова – Николай I.
Может быть, ты сумеешь объяснить ему, что это неприлично?

                Жуковский вздыхает.

В чём он? Он, по-видимому, не понимает всей бессмысленности своего поведения? Может быть, он собирался  вместе  с другими либералистами в [Национальный конвент] (у Булгакова эти два слова – по-французски – В. К.) и по ошибке попал на бал? Или он полагает, что окажет мне слишком великую честь, ежели наденет мундир, присвоенный ему? Так ты скажи ему, что я силой никого на службе не держу. Ты что молчишь, Василий Андреевич?
                Жуковский. Ваше императорское величество, не гневайтесь на него и не карайте.
                Николай I. Нехорошо, Василий Андреевич, не первый день знаем друг друга. Тебе известно, что я никого и никогда не караю. Карает закон.
                Жуковский. Я приемлю на себя смелость сказать – ложная система воспитания… то общество, в котором он провёл юность…
                Николай I. Общество! Уж не знаю, общество ли на него повлияло, или он – на общество. Достаточно вспомнить стихи, которыми он радовал наших друзей  четырнадцатого декабря (стихотворение А. С Пушкина, написанное в поддержку декабристов, сосланных в Сибирь – «Во глубине сибирских руд…», 1827-й год – В. К.).
                Жуковский.  Ваше величество, это было так давно!
                Николай I. Он ничего не изменился.
               Жуковский.  Ваше величество, он стал вашим восторженным почитателем…
            Николай I. Любезный Василий Андреевич, я знаю твою доброту. Ты веришь этому, а я нет.

                (а ведь Жуковский лебезит перед монархом, Пушкин бы никогда не опустился до этого. Думаю, если бы Пушкин написал один или несколько панигириков Николаю I, то в глазах монарха он бы как поэт приобрёл вес. – В. К.).  Но – продолжим.

             Жуковский. Ваше величество, будьте снисходительны к поэту, который призван составить славу отечества…
               Николай I. Ну нет, Василий Андреевич, такими стихами славы отечества не составишь. Недавно попотчевал… «История Пугачёва».  Не угодно ли? Злодей истории не имеет. У него вообще странное пристрастие к Пугачёву. Новеллу писал,  с орлом сравнил!.. Да что уж тут говорить! Я ему не верю. У него сердца нет. Пойдём к государыне, она хотела тебя видеть. (Выходит в колоннаду.) 

                А вот как неведомый мне комментатор пьесы «Александр Пушкин» («Последние дни») характеризует некоторых героев пьесы:
                << Конфликт, сосредоточенный на противопоставлении главного героя и того или тех, кто имеет власть над ним, в этой пьесе значительно расширяется. Душевная усталость и безрассудство Натальи, сосредоточенность на своей страсти Александрины, узкая, прямолинейная доблесть Данзаса, придворная прирученность Жуковского, глупость Кукольника, безмятежное отсутствие в настоящем Салтыковых создают мир, в котором гений Пушкина не может существовать. Конфликт художника и власти (как это было в пьесе «Кабала святош» -- В. К.) в этой  пьесе превращается в конфликт художника и общества, причём не того общества великосветских негодяев, которое травило Пушкина, но того, которое не смогло его защитить. Ситуация  бездеятельного и беспомощного сочувствия болезненно переживалось самим Булгаковым именно в 30-е годы. Одним из характернейших признаков этой ситуации была растущая глухота общества к художественным созданиям, невосприимчивость к истинному искусству . Равнодушна к стихам Пушкина Наталья. Дантес называет в черновой рукописи «бездарным писакой». Индифферентен к поэзии Данзас (равнодушен, что ли? – В. К.). Не понимает стихов Пушкина Никита. Публика на завтраке у Салтыковых восхищается «первым поэтом» (они так считали – В. К.) Бенедиктовым. Кукольник заявляет, что у Пушкина «был» талант. Создания поэта – единственная его защита в волнах бытия – перестают быть значимы для общества. >>.
                А что же Вересаев – его сотрудничество с Булгаковым? Он не хотел ограничиваться скромной ролью поставщика исторического и биографического материала, и пытался навязать Булгакову свои вставки в пьесу. И опять мы обращаемся к комментарию к пьесе «Александр Пушкин»:
                << Притязания В. В. Вересаева на то, чтобы вставить в пьесу собственные сцены, были невозможны для Булгакова не только потому, что Вересаев находился вне проблематики пьесы. В середине 30-х годов Вересаев, несомненно, находился под гнётом того мощного потока повествовательной литературы и драматургии, который хлынул в литературу в конце 20-х годов.   Усреднённо-«правильное» изложение исторических фактов и событий было актом не столько художественным, сколько идеологическим. >>.
                В чём же были противоречия соавторов пьесы – Булгакова и Вересаева (кроме разной трактовки образа Дантеса – о чём я уже говорил)?
                Комментатор пьесы пишет:
                << Противоречия соавторов не ограничивались различной трактовкой отдельных фигур пушкинского окружения. Вересаев стремился  придать событиям пьесы социально-историческую уравновешенность в духе времени, расставить все точки над «i». Эта прямолинейность была неприемлема для Булгакова – драматурга. Помощь Вересаева в подборе исторических и биографических материалов была огромной, но Булгаков сохранил свой оригинальный текст.
                А это большая цитата из этого же (см. выше) комментария (я бы назвал это моё цитирование – опять – к началу и – дальше):
                << Начиная рукопись пьесы, Булгаков написал сбоку: «На необработанном языке», а в специальном разделе первой черновой тетради собирал характерные выражения николаевского времени. В тексте пьесы современный язык и построение фраз сказались прежде всего в сцене «III –е отделение». Монолог Николая I после чтения пушкинского стихотворения звучит так: «Этот человек способен на всё, исключая добра. Господи вседержитель! Ты научи, как милостивым быть! Старый болван Жуковский! Вчера пристал ко мне, сравнивал его с Карамзиным!» После чтения письма Геккерену император высказывается ещё определённее «О, головорез!» (это он о Пушкине, который пытался защитить честь своей жены  -- любимой им Наташи!! – В. К.).
                Современная лексика в речах костюмированных персонажей, рубленые фразы, просторечный стиль, в котором разговаривают с подчинёнными и Николай I,и Дубельт, придаёт сценам в III Отделении неистребимый налёт современности. В окончательном тексте речь императора звучит более сдержанно и плавно. Вот отрывок из пьесы – сцена в III Отделении:
                …свечи за зелёными экранами. Ночь. Казённый кабинет. За столом сидит Леонтий Васильевич Дубельт. Дверь приоткрывается,показывается жандармский ротмистр Ракеев.

                Ракеев. Ваше превосходительство, Битков к вам.
                Дубельт. Да.

                Ракеев скрывается. Входит Битков (я поясню – Биткову было поручено – впрочем, я это буду позже цитировать – Битков был в квартире Пушкина под видом часовщика – поручено следить чуть ли не за каждым шагом  Пушкина; да только ли ему одному? – было несколько филёров приставлено к Великому Поэту!! --В. К.). Но – продолжим цитированье:
                Битков. Здравия желаю, ваше превосходительство.
                Дубельт. А, наше вам почтенье. Как твоё здоровье, любезный?
                Битков. Вашими молитвами, ваше превосходительство.
                Дубельт. Положим, и в голову мне не впадало за тебя молиться. Но здоров? Что ночью навестил?
                Битков. Находясь в неустанных заботах, поелику…
                Дубельт. В заботах твоих его величество не нуждается. Тебе что препоручено? Секретное наблюдение, каковое ты и должен наилучше исполнять. И говори не столь витиевато, ты не на амвоне. (А ведь два раза сказал не то этот шпик – 2 раза его одёрнул его начальник по охранке!! – В. К.).
                Битков. Слушаю. В секретном наблюдении за камер-юнкером Пушкиным проник я даже в самое его квартиру.
                Дубельт. Ишь ловкач! По шее тебе не накостыляли?
                Битков. Миловал бог.
                Дубельт. Как камердинера-то его зовут? Фрол, что ли?
                Битков. Никита, ваше превосходительство.
                Дубельт. Ротозей Никита. Далее.
                Битков. Первая комната, ваше превосходительство, столовая…
                Дубельт. Это в сторону.
               Битков. Вторая – гостиная. В гостиной, на фортепиано, лежат сочинения господина камер- юнкера.
               Дубельт. На фортепиано? Какие же сочинения?
               Битков. Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя. То по кровле обветшалой вдруг соломой зашумит… То, как путник запоздалый, к нам в окошко застучит… Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя!
            Дубельт. Экая память у тебя богатая! Дальше.
            Битков. С превеликой опасностью я дважды проникал в кабинет, каковой кабинет весь заполнен книгами.
            Дубельт. Какие книги?
             Битков. Что успел, запомнил, ваше превосходительство. По левую руку от камина – «Сова, ночная птица», Кавалерист – девица», «История славного вора Ваньки – Каина»… и о запое и о лечении оного в наставление каждому, в университетской типографии…
           Дубельт. Последнюю книгу тебе рекомендую. Пьёшь?
           Битков. В рот не беру, ваше превосходительство.
           Дубельт. Оставим книги. Далее.
          Битков. Сегодня обнаружил лежащую на полу чрезвычайной важности записку: «Приезжай ко мне немедленно, иначе будет беда».Подпись – «Вильям Джук».
               
                Дубельт звонит. Входит Ракеев.

           Дубельт. Василия Максимовича ко мне.

Ракеев выходит. Входит Максимович, чиновник в статском.
Вильям Джук.
Василий Максимович. Уж всё перерыли, ваше превосходительство, такого нет в Санкт-Петербурге.
        Дубельт. Надобно, чтобы к завтрему был.
          Василий Максимович. Нахожусь в недоумении, ваше превосходительство, нету такого.
                Дубельт. Что за чудеса, англичанин в Питере провалился!
                Ракеев (входит).Ваше превосходительство, Иван Варфоломееич Богомазов по этому же делу.
                Дубельт. Да.

                Ракеев выходит. Входит Богомазов.

              Богомазов. Прошу прощенья, ваше превосходительство. Отделение Джука ищет? Это --  Жуковский, он шуточно подписываться любит.
             Дубельт (махнув рукой Василию Максимовичу). Хорошо. (Богомазову.)  Извольте подождать там, Иван Варфоломеевич, я вас сейчас приму.

                Василий Максимович и Богомазов выходят.

                (Битков,  Богомазов – по-моему – осведомители III (Охранного) отделения. Только отношение к ним у Дубельта разное: Биткову он тыкает, и разговаривает с ним без всякого уважения, и совсем по-другому – с Богомазовым. Не случайно и Булгаков Биткова даже имени не удостоил). Но продолжим – сцена в III Отделении далеко не кончена. Дубельт говорит гневно Биткову,не узнавшему почерк Жуковского:
           Ну не сукин ты сын после этого? Дармоеды! Наследника-цесаревича воспитатель, Василий Андреевич Жуковский, действительный статский советник! Ведь ты почерк должен знать!
                Битков. Ай, проруха! Виноват, ваше превосходительство!
                Дубельт. Отделение взбудоражил! Тебе морду надо бить, Битков! Дальше.
                Битков. Сегодня же к вечеру на столе появилось письмо, адресованное иностранцу.
                Дубельт. Опять иностранцу?
                Битков. Иностранцу, ваше превосходительство. В голландское посольство, господину Геккерену, Невский проспект.
                Дубельт. Битков! (Протягивает руку.)  Письмо, письмо мне сюда подай на полчаса.
                Битков. Ваше превосходительство,  как же так письмо? Сами посудите, на мгновенье заскочишь в кабинет, руки трясутся. Да ведь он придёт, письма хватится. Ведь это риск!
                Дубельт. Жалованье получать у вас ни у кого руки не трясутся. Точно узнай, когда будет доставлено письмо, кем и кем будет в посольстве принято и кем будет доставлен ответ. Ступай.
                Битков. Слушаю. Ваше превосходительство, велите мне жалованье выписать.
                Дубельт. Жалованье? За этого Джука  с тебя ещё получить следует. Ступай к Василию Максимовичу, скажи, что я приказал выписать тридцать рублей.
                Битков. Что же тридцать рублей, ваше превосходительство? У меня детишки…
                Дубельт. Иуда искариотский иде к архиереям, они же обещаша сребреники дати… И было этих сребреников, друг любезный, тридцать. В память его всем так и плачу.
                Битков. Ваше превосходительство, пожалуйте хоть тридцать пять.
                Дубельт. Эта сумма для меня  слишком грандиозная. Ступай и попроси ко мне Ивана Варфоломеевича Богомазова.

                Битков уходит. Входит Богомазов.      
                Богомазов. Ваше превосходительство, извольте угадать, что за бумага?
                Дубельт. Гадать грех. Это копия письма к Геккерену.
                Богомазов. Леонтий Васильевич, вы колдун. (Подаёт бумагу.)
                Дубельт.Нет, это вы колдун. Как же это вы так искусно?
                Богомазов. Черновичок лежал в корзине. К сожалению, неполное.
                Дубельт. Благодарю вас. Отправлено?
               Богомазов.Завтра камердинер повезёт.
              <…>
               Дубельт. …Ещё , Иван Варфоломеевич?
              Богомазов. Воронцовский бал. (Подаёт бумагу.)
             Дубельт. Благодарю вас.
             Богомазов. Леонтий Васильевич, надобно на хромого Петьку внимание обратить (имеется  в виду Пётр Долгорукий; на Воронцовском бале он подслушивал – не связан ли и он с III Отделением? – это всего лишь моё предположение – В. К.) Ведь это что несёт, сил человеческих нету. Холопами всех так и чешет! Вторую ногу ему переломить мало… Говорит, что от святого мученика происходит.
              Дубельт. Дойдёт очередь и до мучеников.
              Богомазов. Честь имею кланяться, ваше превосходительство.
            Дубельт. Чрезвычайные услуги оказываете, Иван Варфоломеевич. Я буду иметь удовольствие о вас графу доложить (Бенкендорфу – В. К.).
              Богомазов. Леонтий Васильевич, душевно тронут. Исполняю свой долг..
                Дубельт. Понимаю,понимаю. Деньжонок не надобно ли, Иван Варфоломеевич?
               Богомазов. Да рубликов двести не мешало бы.
               Дубельт. А я вам триста выпишу для ровного счёта, тридцать червонцев. Скажите, пожалуйста, Василию Максимовичу.
                Богомазов кланяется, выходит. Дубельт один, читает бумаги, принесённые Богомазовым.
Буря мглою небо кроет… вихри снежные крутя… Слышит что-то, глядит в окно, поправляет эполеты.)
   Дверь открывается,появляется жандарм Пономарёв. Вслед за ним входит Николай I в кирасирской  каске и шинели, а за Николаем – Бенкендорф.
                Николай I. Здравствуй.
               Дубельт. Здравия желаю, ваше императорское величество. В штабе корпуса жандармов, ваше императорское величество, всё обстоит в добром порядке.
                Николай I. Проезжал с графом, вижу, у тебя огонёк. Занимаешься? Не помешал ли я?
              Дубельт. Пономарёв, шинель!
           Пономарёв принимает шинели Николая I и Бенкендорфа, выходит.
                Николай I (садясь). Садись, граф. Садись, Леонтий Васильевич.
               Дубельт. Слушаю, ваше величество.
                Николай I. Над чем работаешь?
                Дубельт. Стихи читаю, ваше величество. Собирался докладывать его сиятельству.
                Николай I. А ты докладывай, я не буду мешать.(Берёт какую-то книгу, рассматривает.)
               Дубельт. Вот, ваше сиятельство, бездельники в списках распространяют пушкинское стихотворение по поводу брюлловского распятия. Помните, вы изволили приказать поставить к картине караул?.. К сожалению, в отрывках. (Читает.)
                «Но у подножия теперь креста честнаго,
                Как будто у крыльца правителя градскаго,
                Мы зрим поставленых на место жён святых
                В ружье и кивере двух грозных часовых.
                К чему. скажите мне, хранительная стража?
                Или распятие казённая поклажа,
                И вы боитеся воров или мышей?..»
                Здесь пропуск.
                «…Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
                Того. чья казнь весь род Адамов искупила,
                И, чтоб не потеснить гуляющих господ,
                Пускать не велено сюда простой народ?»
                Бенкендорф. Как это озаглавлено?
                Дубельт. «Мирская власть».
                Николай I. Этот человек способен на всё, исключая добра. Ни благоговения к божеству, ни любви к к отечеству. Ах, Жуковский! Всё заступается… И как поворачивется у него язык… Семью жалко, жену жалко, хорошая женщина… Продолжай, Леонтий Васильевич.
                Дубельт. Кроме сего, у студента Андрея Ситникова при обыске найдено краткое стихотворение, в копии также, подписано «А. Пушкин».
                Бенкендорф. Прочитайте, пожалуйста.
                Дубельт. Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, неудобное.
                Николай I (перелистывая книгу). Прочитай.
                Дубельт (читает).» В России нет закона,
                А столб, и на столбе – корона.»
               Николай I. Это он?
                Дубельт. В копии подписано «А. Пушкин».
              Бенкендорф. Отменно любопытно то, что кто бы ни писал подобные гнусности, а ведь припишут господину Пушкину. Уж такова персона.
            Николай I. Ты прав. (Дубельту.) Расследуйте.
            Бенкендорф. Есть что-нибудь срочное?
           Дубельт. Как же, ваше сиятельство. Не позднее послезавтрашнего дня я ожидаю в столице дуэль.
         Бенкендорф. Между кем и кем?
         Дубельт. Между двора его величества камер-юнкером Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком  кавалергардского полка бароном Егором Осиповичем Геккереном – Дантес. Имею копию черновика оскорбительного письма Пушкина к барону Геккерену – отцу.
           Николай I. Прочитай письмо.
          Дубельт. (читает). «…подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного сына… И когда, больной позорною болезнью, он оставался дома, вы говорили…» пропуск… «не желаю, чтобы жена мояпродолжала слушать ваши родительские увещания…» пропуск… «ваш сын осмеливался разговаривать с ней, так как он подлец и шалопай. Имею честь быть…»
            Николай I. Он дурно кончит. Я говорю тебе, Александр Христофорович, он дурно кончит. Теперь я это вижу.
            Бенкендорф. Он бреттёр, ваше величество. (Бреттёр – дуэлянт – В. К.).
           Николай I. Верно ли, что Геккерен нашёптывал Пушкиной?
         Дубельт  (глянув в бумагу). Верно, ваше величество. Вчера на балу у Воронцовой.
           Николай I. Посланник!.. Прости, Александр Христофорович, что такую обузу тебе навязал. Истинное мучение.
           Бенкендорф. Таков мой долг, ваше величество.
           Николай I. Позорной жизни человек (это монарх о Пушкине! – В. К.). Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время отомстит ему за эти стихи, за то, что талант обратил не на прославление, а на поругание национальной чести. И умрёт он не по-христиански… Поступить с дуэлянтами по закону. (Встаёт.) Спокойной ночи. Не провожай меня, Леонтий Васильевич. Засиделся я, пора спать. (Выходит в сопровождении Бенкендорфа.)

                Через некоторое время Бенкендорф возвращается.

              Бенкендорф. Хорошее сердце у императора.
             Дубельт. Золотое сердце.

                Пауза.

                Бенкендорф. Так как же быть с дуэлью?
               Дубельт. Это как прикажете, ваше сиятельство.

                Пауза.

             Бенкендорф. Извольте послать на место дуэли с тем, чтобы взяли их с пистолетами и под суд. Примите во внимание, место могут изменить.
             Дубельт. Понимаю, ваше сиятельство.

                Пауза.

                Бенкендорф. Дантес каков стрелок?
                Дубельт. Туз – десять шагов.

                Пауза.

                Бенкендорф. Императора жаль.
                Дубельт. Ещё бы.

                Пауза.

                Бенкендорф (вставая). Примите меры, Леонтий Васильевич, чтобы люди не ошиблись, а то поедут не туда…
               Дубельт. Слушаю, ваше сиятельство.
               Бенкендорф. Покойной ночи, Леонтий Васильевич. (Выходит.)
                Дубельт (один). Буря мглою небо кроет… вихри снежные крутя… Не туда! Тебе хорошо говорить… Буря мглою небо кроет… Не туда… (Звонит.)

                Дверь приоткрывается.

Ротмистра Ракеева ко мне.

                Темно.

                Занавес.

                Очень важно в пьесе «Александр Пушкин» то, что Булгаков показывает роль в убийстве  Пушкина и III  Охранного отделения, и самого царя Николая I. Бенкендорф, по сути, отдаёт Дубельту приказ не мешать этому гнусному убийству. А Бенкендорфу, я думаю, этот  приказ отдал монарх. Всё это как бы за кадром – прямо не говорится об этом. Но можно прочитать между строк. С Булгаковым перекликается Марина Цветаева. Она тоже считала царя Николая I убийцей Пушкина. Вот что Цветаева пишет в поэтическом цикле «Стихи к Пушкину» (1-е стихотворение диптиха «Поэт и царь»):

Потусторонним
Залом царей.
-- А непреклонный
Мраморный сей?

Столь величавый
В золоте барм.
-- Пушкинской славы
Жалкий жандарм.

Автора – хаял,
Рукопись – стриг.
Польского края –
Зверский мясник.

Зорче вглядися!
Не  забывай:
Певцоубийца
Царь Николай
Первый.

                Итак, пьеса «Александр Пушкин» (или «Последние дни») написана и заключены договоры со МХАТом и Театром им. Вахтангова (об этом я уже, кажется, писал). Правда, как утверждает авторитетный булгаковед Б. Соколов в «Энциклопедии Булгаковской», договоры так же были заключены с Ленинградским Красным театром, Саратовским драматическим театром, Горьковским театром драмы, Татарским государственным академическим театром, Киевским Театром Красной  Армии, Харьковским театром революции и Харьковским театром русской драмы. «Все театры, -- пишет дальше Б. Соколов, -- рассчитывали на постановку в юбилейном пушкинском 1937 г., однако из-за атмосферы, создавшейся  тогда вокруг имени Булгакова, ни один из них не смог подготовить спектакль. Харьковский театр русской драмы пытался даже вернуть по суду аванс за якобы запрещённую пьесу, однако 2 апреля 1937 г. Булгаков  выиграл процесс в Мосгорсуде, доказав, что «Александр Пушкин» разрешён Главреперткомом. Однако при жизни драматурга эта гениальная пьеса так и не была поставлена. Но об этом – несколько позже.
                << Весной и летом 1935 года, -- повествует В. Петелин, -- М. Булгаков шлифовал пьесу «Пушкин», читал её в присутствии своего соавтора В. В. Вересаева, спорил с ним, отстаивая, как и в споре со Станиславским, своё право на собственный художественный замысел, на собственное видение того, что предстало перед ним после изучения биографических книг о Пушкине и его времени, после изучения последних дней его жизни.
                18 мая 1935 года М. А. Булгаков читал пьесу о Пушкине у себя дома в 12 часов дня, как свидетельствует Е. С. Булгакова, в присутствии В. В. Вересаева, его жены М. Г. Вересаевой, а также артистов Вахтанговского театра (дальше Елена Сергеевна называет 4 имени актёров – вахтанговцев – В. К.).
                На следующий день В. В. Вересаев послал М. Булгакову письмо, с которого и началась … переписка о пьесе «Александр Пушкин» (о терниях соавторства Вересаева и Булгакова я уже говорил – касался этого, вот ещё несколько штрихов – важных, мне кажется – В. К. ). – В. В. Вересаев писал, что он ушёл от Булгаковых «в очень подавленном настроении». Конечно, он понимает, что пьеса ещё будет отделываться, но ему уже сейчас ясно, что ни одно из его предложений не было учтено автором. «Боюсь, что теперь только начнутся для нас подлинные тернии «соавторства». Я до сих пор минимально вмешивался в Вашу работу, понимая, что всякая критика в процессе работы сильно подсекает творческий подъём. Однако это вовсе не значит, что я готов довольствоваться ролью смиренного поставщика материала, не смеющего иметь своё суждение о качестве использования этого материала…>> То что Вересаев не хотел быть смиренным поставщиком материала – т. е. литературы о Пушкине – это уже звучало в моей композиции – раньше. А вот то, о чём я ещё не говорил: некоторые замечания Вересаева Булгаковым всё-таки были учтены: напр., среди   героев пьесы Булгакова была ростовщица. Но Вересаев настоял на том, чтоб это был ростовщик  (то как предложил Вересаев – более традиционно). Булгаков скрепя сердце пошёл на это (он писал Вересаеву, что, мол, он сам понимает, что ростовщица лучше ростовщика, но идёт на это исправление.) Ради соавторства, что ли, пошёл на это Булгаков? Но многие другие замечания Вересаева Булгаков оставил без внимания – иначе пьеса была бы совсем иной – не вполне булгаковской! Но впрочем, зачем же я пересказываю это своими словами – лучше процитирую самого Михаила Афанасьевича. В письме от 20 мая он, отвечая Вересаеву на письмо, в котором тот упрекает Булгакова в том, что его поправки к пьесе Булгаков оставил без внимания, Михаил Афанасьевич отвечает, что «всякий раз шёл на то, чтобы делать поправки в черновиках при первом же возражении с Вашей стороны , не считаясь с тем, касается ли дело чисто исторической части или драматургической… Я ввожу в первой картине ростовщицу. Вы утверждаете, что ростовщица нехороша и нужен ростовщик. Я немедленно меняю. Что лучше с моей точки зрения? Лучше ростовщица. Но я уступаю.»
                << Исправления и пометы в черновой рукописи Булгакова, -- пишет комментатор пьесы «Пушкин», -- соответствуют требованиям Вересаева изменить ту или иную сцену. Так, ростовщица Ольга Аполлоновна Клюшкина, урождённая дворянка Сновидова, превращена в реальное историческое лицо – ростовщика Шишкина. Сделаны и некоторые другие исправления. С февраля 1935 года Вересаев начинает писать собственные варианты сцен: пространную любовную сцену Дантеса и Пушкиной и диалог Долгорукова и Богомазова на балу, разговор двух придворных о том, как с помощью своих дочерей и жён, пользующихся благосклонностью императора, ловкие люди делают карьеру при дворе, в число их собеседники, смеясь, включали и «сочинителя» Пушкина. В сцене «У Геккеренов», написанной Вересаевым, голландский посланник появляется в облике жадного спекулянта, торгующего тканями. Наконец, была написана сцена смерти Пушкина, в которой появлялся сам поэт, произносящий реплики из воспоминаний Даля (вы, конечно помните, что Булгаков писал пьесу о Пушкине без Пушкина – великий поэт в ней дан в разговорах о нём или силуэтно – В. К.). Булгаков, делая некоторые исправления в собственном тексте по совету Вересаева, отказывался включать написанные им сцены  в пьесу, мотивируя свой отказ их несценичностью. <…>
                Во втором действии совершенно отчётливо выявлена связь Долгорукого с III Отделением – он специально даёт переписывать ходящие по рукам стихи Пушкина Богомазову, несомненно зная о его службе, именно он приносит Богомазову и эпиграмму «В России нет закона, а столб, и на столбе – корона». На балу на вопрос Богомазова «Вы послали ему пасквиль?..» Долгоруков отвечает: «Я. Будет он помнить свои эпиграммы!» Однако под давлением своего соавтора Булгаков вычеркнул эту реплику и заменил её другой: «Откуда я знаю? Почему вы задаёте мне этот вопрос?» <…>
                2 июня Булгаков читал первую законченную редакцию пьесы труппе Театра им. Евг. Вахтангова. Чтение прошло с огромным успехом. 
                Возвращаюсь к книге В. Петелина – к его яркому рассказу о жизни и творчестве Булгакова. -- << Наконец Булгаков предлагает Вересаеву предоставить ему полную свободу в доработке готовой пьесы, после этого Вересаев ознакомится с окончательным экземпляром и примет решение, подписывать ли ему вместе с Булгаковым эту пьесу или отказаться от собственной подписи. «Чем скорее  Вы мне дадите ответ, тем более облегчите мою работу. Я, Викентий Викентьевич, очень устал.» >>
                22 августа 1935 г. В. В. Вересаев отвечает М. А. Булгакову:
                «Иного ответа я от Вас и не ожидал. Мне ясен основной источник наших несогласий – органическая Ваша слепота на общественную сторону пушкинской трагедии… Мы говорим на разных языках… Я за лето измучил Вас, Вы измучили меня. Оба мы готовы друг друга ненавидеть. Дальше идти некуда. Делайте с пьесой, что хотите, отдавайте  в театр в том виде, в каком находите нужным. Я же оставляю за собой право, насколько это для меня окажется возможным, бороться за устранение из Вашей прекрасной пьесы (ага – прекрасной называет пьесу Вересаев – значит нравилась всё-таки! – В. К.) часто изумительно ненужных нарушений исторической правды и усиление её общественного фона…»   
                О том, что пьесу Булгакова «Александр Пушкин» оценивали высоко – я уже сказал. А вот как  воспринимали сцену в III (Охранном) Отделении современники Булгакова (а среди них, как пишет комментатор пьесы в 3-м томе Собрания сочинений Булгакова, << явно были и «Битковы», и «Богомазовы» (осведомители в пьесе «Пушкин»>>. Я эту сцену приводил в моей композиции. Вот что записала в своём дневнике Е. С Булгакова после одного из чтений в мае 1935 года: << Невероятно понравилась пьеса. <…> Жуховицкий говорил много о высоком мастерстве Миши, но вид у него был убитый: «Это что же такое, значит, все понимают?!» Когда Миша читал 4-ю сцену, температура в комнате заметно понизилась, многие замерли». Но, к сожалению, соавторство Булгакова и Вересаева не слишком удалось: это понимали оба – и Вересаев предложил Булгакову снять своё имя. Однако Михаил Афанасьевич был порядочным человеком и выполнил условия договора с Вересаевым в той части, которая касалась гонорара: гонорар пополам – так он решил!
                Но – ещё немного о пушкинских разногласиях Булгакова и Вересаева.  Снова цитирую комментарий к пьесе «Александр Пушкин». –
                << В пьесе Булгакова новизна характеров и непредсказуемость поступков создают магическое ощущение подлинности происходящего. С первых строк пьесы Булгаков включил в драму знание каждым русским судьбы поэта. Предощущение его гибели бросает особый отсвет на лица, горечью наполняет сцены, персонажи которых, не ведая о том, стремительно движутся к трагической развязке. Для автора не столько важна была правильная расстановка друзей и врагов, сколько возможность передать столкновение воль и характеров, ведущее к неумолимому концу. Контраст бури, закружившей  людей в Петербурге, и чистоты и тишины на Чёрной речке, где звучат два выстрела, заставляет вспомнить об этом высоком законе вещей. Но, следуя [Льву] Толстому, [великому своему Учителю], Булгаков вводит в этот вечный закон реалии своего времени. Наиболее расчётливой силой, включённой в интригу против Пушкина, оказывается III Отделение. Наглость Дубельта, зловещая фигура Бенкендорфа, фактически отдающего приказ об убийстве, лицемерие Николая, который, по словам Булгакова, «ничем себя не выдав, стёр его с лица земли», создают ошеломительную картину всевластия тайной полиции.>>
                Как я уже сказал, 2 июня 1935-го г. Булгаков читал первый законченный вариант пьесы вахтанговцам, и принята она была ими с восторгом!! Но всё-таки он беспокоился о судьбе своей пьесы о Пушкине. 21 июня он получил письмо от видного актёра вахтанговского театра Б. Захава:  «Дорогой Михаил Афанасьевич! – писал Захава. – Какие могут быть сомнения?! Пьеса, разумеется, принята. Я надеюсь, что к началу сезона (1 сентября) мы получим пьесу в окончательной редакции. Со всеми замечаниями, которые были высказаны на обсуждении,  Вы вольны считаться, как сами найдёте нужным. Единственное, что следует считать установленным, это необходимость шире и полнее показать отношение к Пушкину широкой разночинной общественности. Как Вы это сделаете – путём ли введения новой дополнительной сцены (мой совет) или же путём развития сцены на Мойке (рецепт Миронова), -- это совершенно предоставляется на Ваше с Викентием Викентьевичем усмотрение. Немедленно по открытию сезона, получив от Вас окончательную редакцию текста, мы составим  режиссуру спектакля и наметим исполнителей главных ролей. До 1-го января режиссуре будет предоставлено время для кабинетной проработки замысла. С 1-го января должна будет начаться репетиционная работа и работа художника над макетом (художник, я думаю, -- В. В. Дмитриев – как Вам кажется?). Летом 1936-го года осуществляется монтировка. С осени 36-го года репетируется, в монтировке  и выпускается в юбилейные дни. <…> Ваш Б. Захава. >> Замечательный план, но ему, увы, не удалось осуществиться. Пьесой, как основой оперы, заинтересовались великие композиторы XX века Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович. Но, к сожалению, и этот замысел остался нереаливанным…
                10 сентября 1935 г. пьесу «Александр Пушкин» Булгаков сдал в Театр им. Евг. Вахтангова, а 20 сентября пьеса была разрешена к постановке. Но – опять неудача – какой-то Рок довлел над пьесами Михаила Афанасьевича Булгакова: после того как сняли «Кабалу святош» работа над «Александром Пушкиным» была приостановлена (притом пьесу Булгакова о Пушкине не запрещали – интересная ситуация, правда? – бедный Михаил Афанасьевич!). 
                11 февраля 1936 г.  Булгаков пишет своему другу, а, в недалеком будущем – первому своему биографу П. С. Попову:
                «Об Александре Сергеевиче стараюсь не думать, и так велика нагрузка. Кажется, вахтанговцы начинают работу над ним. Во МХАТ он явно не пойдёт».
                9 марта в газете – главном органе коммунистов – в «Правде» появилась статья  о «Мольере» Булгакова – «Внешний блеск и фальшивое содержание (я уже говорил об этом – когда подробно рассказывал о «Мольере».).
                16 марта с Булгаковым полтора часа говорил П. Н. Керженцев, председатель Главреперткома. Этот чиновник, облечённый властью, критиковал и «Кабалу святош»,  и «Пушкина». Помните булгаковскую пьесу – памфлет «Багровый остров» -- там был некий чиновник Савва, от которого зависела судьба спектакля – разрешить его или запретить? Так вот, в реальной жизни таким чиновником был Керженцев – в «Багровом острове» это собирательный образ.
                После этого разговора Булгакова с Керженцевым Елена Сергеевна записала в своём дневнике:
                << Миша понял, что «Пушкина» снимут…>>
              10 марта в «Литературной газете напечатали статью Б. Алперса «Реакционные
домыслы М. Булгакова». 17 марта в журнале «Советское искусство» появилась «чудовищная по тону» заметка о Пушкине, -- в ней Булгаков и Вересаев названы «драмоделами». В «Советском искусстве» было также напечатано выступление Керженцева на всесоюзном репертуарном совещании, там было сказано в т. ч. и о недопущении к постановке пьесы «Александр Пушкин».
Вот так – о недопущении к постановке! Какую крамолу усмотрели чиновники в этой пьесе, неизвестно!!
                Лишь через 3 года, в 1939-м, когда в Москве стало известно, что Булгаков заключил договор с МХАТом на пьесу о Сталине (о ней рассказ впереди), пьеса о Пушкине была разрешена Главреперткомом. Вот строки из протокола Реперткома от 26 июня 1939 г. – как раз об этом:
                << Протокол № 345
«Александр Пушкин» М. Булгаков – пьеса в 4-х действиях <…>
                Пьесу вернее было бы назвать «Гибель Пушкина». Автор имел целью изобразить обстановку и обстоятельства гибели Пушкина.
                Широкой картины общественной жизни в пьесе нет. Автор хотел создать лирическую, «камерную» пьесу. Такой его замысел осуществлён неплохо
                Заключение политредактора: Разрешить.
                Политредактор ГУРК Евстратов >>
               
                24 октября 1939 г. Булгаков читал пьесу «Александр Пушкин» на заседании художественного совета при дирекции МХАТа.

                Но при жизни Булгакова его пьеса о Пушкине так и не была поставлена: через 8 месяцев после повторного разрешения великий писатель умер (в 1940 г.) И лишь в 1943 г. пьеса «Александр Пушкин» была поставлена – под названием «Последние дни». И продержалась она на сцене 16 лет…
                Впервые напечатана пьеса «Александр Пушкин» («Последние дни») – с двумя названиями – в московском издательстве «Искусство» в 1955-м году.