36-я глава М. Булгаков

                Сейчас я расскажу об ещё одном либретто Михаила Булгакова -- «Чёрное море».               
                9 сентября 1936 г. (так записано в дневнике Е. С. Булгаковой) к писателю обратились композитор С. И. Потоцкий  и режиссёр Большого театра Т. Шарашидзе. Они обратились к Булгакову с предложением сделать либретто оперы о гражданской войне. Я их уже упоминал (Потоцкого и Шарашидзе), но сейчас – протягиваю ниточку повествования – дальше. Точнее – они пришли с просьбой к писателю, чтоб он переделал готовое либретто оперы Потоцкого «Прорыв». << М. А., конечно, отказался, -- записывала а дневнике Е. С. Булгакова. -- Потоцкий впал в уныние. Стали просить о новом либретто. Потоцкий играл фрагменты из «Прорыва» >>.
                Это был период, когда Булгаков конфликтовал со МХАТом, где служил режиссёром – ассистентом… но дальше я не соглашусь с Б. Соколовым, уважаемым автором – составителем «Энциклопедии Булгаковской»: он пишет, что драматург (Булгаков), << конфликтовал с МХАТом… по поводу снятия «Кабалы святош» и разногласий насчёт  инсценировки шекспировских «Виндзорских проказниц» >>. Да разве только в этом дело!! Просто драматург не мог больше работать в театре, который, по его же словам – стал кладбищем его пьес.
                В связи с  планами написания либретто Булгаковы побывали у С. И. Потоцкого, и музыка этого композитора произвела на жену писателя очень даже неблагоприятное впечатление: «Были у Потоцких. Он играл свои вещи. Слабо. Третий сорт».  1 октября 1936 г. Булгаков подписал договоры о работе консультантом – либреттистом в Большом театре и на либретто оперы «Чёрное море» для С. И. Потоцкого (хоть и не понравилась музыка этого композитора – если не понравилась Елене Сергеевне, то, наверное, и Михаилу Афанасьевичу тоже – он понимал толк в музыке! – всё-таки подписал!).
                << В тетради с подготовительными материалами, -- пишет автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской», -- автор либретто датировал начало работы над «Чёрным морем» 16 октября 1936 г. Время окончания работы над первой редакцией драматург  поставил в рукописи 18 ноября 1936 г., но, скорее всего, завершил «Чёрное море» на несколько дней раньше. Как фиксирует в дневнике Е. С. Булгакова 15 ноября 1936 г.: «Были на «Бахчисарайском фонтане» (балет, поставленный в Большом театре – В. К.). После спектакля М. А. остался на торжественный вечер. Самосуд предложил ему (Булгакову – В. К.) рассказать Керженцеву (председателю Комитета по делам искусств (примеч.Б. Соколова) содержание «Минина» (либретто «Минин и Пожарский», -- Примеч. Б. Соколова), и до половины третьего ночи в кабинете при ложе дирекции М. А. рассказывал Керженцеву не только «Минина», но и «Чёрное море.» Очевидно,  «Чёрное море П. М Керженцеву (Лебедеву)… не понравилось, так как Е. С. Булгакова свидетельствует, что 17 ноября 1936 г. после спектакля в Большом театре «Керженцев подошёл к М. А. и сказал, что он сомневается в «Чёрном море» >>. На следующий день драматург читал либретто Потоцкому и Шарашидзе, причём, по утверждению Е. С. Булгаковой, композитору либретто понравилось.
                3 февраля 1937 г.  Булгаков получил аванс по договору на «Чёрное море». Однако дирекция театра, очевидно, не без влияния Керженцева, потребовала доработок, усиливающих революционное звучание либретто. Согласно записям Е. С. Булгаковой, в марте 1937 г. драматург трудился над второй редакцией и 18 марта «после бешеной работы М. А. закончил «Чёрное море». На следующий день текст либретто был прочитан Потоцкому и сдан в Большой театр. Работа над «Чёрным морем» в театре не шла, композитор не спешил писать музыку. Очевидно, одобрения Керженцева так и не последовало. Надежды на постановку исчезли. Потоцкий 1 ноября 1937 г. предложил Булгакову выправить его новое либретто о Стеньке Разине (по отзыву Е. С. Булгаковой, это либретто – «очень дурно»), но драматург стать соавтором наотрез отказался. Не исключено, что С. А. Самосуд разочаровался в музыкальных способностях Потоцкого и поэтому отказался от постановки «Чёрного моря». У Булгакова же симпатии к этому композитору, в отличие от другого своего оперного партнёра, Б. В. Асафьева  (Глебова)…, и подавно не было (в записи  от 3 декабря 1937 г. Е. С. Булгакова вообще назвала Потоцкого болваном).
                Булгаков в «Чёрном море» трансформировал в соответствии со спецификой оперного либретто многие образы своей пьесы «Бег», посвящённой последним боям в Крыму осенью 1920 г. Помните пьесу «Бег» -- я о ней подробно рассказывал? – одно из вершинных произведений Булгакова? Так вот – « Генерал Хлудов, -- пишет исследователь Б. Соколов, --
 Стал генералом Анатолием Сидоровичем Агафьевым. Этот герой теперь умирал от разрыва сердца, накануне эвакуации Севастополя, повторяя здесь судьбу другого  белого генерала Владимира Зеноновича Май – Маевского…, известного  уникальным по размаху пьянством. Приват – доцент Голубков  превратился в художника  Алексея Петровича Болотова, а Серафима Корзухина – в певицу  Ольгу Андреевну Болотову. Это главные герои пьесы. Правда, мне неизвестно, есть ли в «Чёрном море» Чарнота, естественно,  под другим именем – об этом Соколов не пишет, а ведь Чарнота – один из самых главных героев «Бега». Немного пропустив, поскольку речь в пропущенном фрагменте статьи Б. Соколова – продолжаю цитировать его: << К Белому Главнокомандующему в «Чёрном море» добавились также красные военачальники – командующий фронтом Михайлов, командир конной армии и др. Михайлов своим очевидным прототипом имел командующего Южным фронтом Михаила Васильевича Фрунзе…, чьим партийным псевдонимом была фамилия Михайлов. В «Чёрном море» появились и принципиально новые герои – предводитель красно-зелёных Марич и его возлюбленная Зейнаб, с которыми была связана романтическая любовная линия. Конечно, по содержанию «Чёрное море» -- это лишь бледная тень «Бега» (напоминаю – это я цитирую Б. Соколова – В. К.). В полном соответствии с советскими схемами  для эпохи гражданской войны, интеллигенты теперь становятся на сторону красных и помогают им. Болотова спасает от погони Марича, а Болотов убивает  арестовавшего его жену контрразведчика Маслова. Обречённость белого Севастополя подчёркивается названием ресторана, где умирает Агафьев – «Гоморра», а все душевные метания Хлудова свелись здесь к короткому предсмертному монологу совершенно фарсового характера: «Да что ж это такое? Мне нету отдыху, мне нет покоя, мне негде душу отвести! Пришёл сюда, чтоб отдохнуть… и  вот сперва один надоедало поит меня гнуснейшим суслом… потом является какой-то зверь из бездны и дерзости мне говорит. А я ведь тоже человек и у меня неврастения… (Плачет.)» Ещё бездарнее (даже так пишет Соколов! – В. К.) были патетические добавления, сделанные во второй редакции:
              «ХОР. Если ж погибнуть придётся нам в этот час боевой…
               МИХАЙЛОВ. Полки республики! Полки республики!
            ХОР (в отдалении). Новых придут миллионы, станут в незыблемый строй.
            МИХАЙЛОВ. В честь годовщины третьей воскликнем: Крым будет наш!
             ХОР. Крым будет наш!
             МИХАЙЛОВ. Оставим же память в столетьях! Войска! Войска республики, вперёд!
             КОМАНДАРМ и КОМКОННОЙ. Через Сиваш!»

                Несомненно, Булгаков сознавал полную никчёмность своего «революционного» либретто, -- продолжаю цитировать Б. Соколова. – Поэтому в дневнике жены и в булгаковской переписке не найти никаких следов попыток драматурга добиться постановки «Чёрного моря» или огорчения по поводу того, что оно так и не было принято. А ведь за другие либретто -- «Рашель» (о нём ещё будет разговор – В. К.), «Минин и Пожарский» и «Пётр Великий» Булгаков переживал и делал всё возможное, чтобы увидеть их на сцене.
                Впервые «Чёрное море» было опубликовано в 1988 году – почти через пол-века после смерти писателя. 

                Рассказывая о либретто «Чёрное море», мы сильно забежали вперёд.
Вернёмся в начало 1937-го года. – Жизнь Булгакова состояла не только из писания новых произведений, но и из других дел; и огорчений, конечно, тоже. –
                В начале февраля 1937-го  Михаил Афанасьевич переписывается с братом, Николаем Афанасьевичем, живущем в Париже, по поводу авторского гонорара за пьесу «Зойкина квартира», которую собирались поставить за границей. Некие мошенники тянули свои грязные лапы к булгаковскому гонорару, и это тревожило и огорчало писателя. 
                Ко всем огорчениям,  << 3 февраля, -- повествует В. Петелин, -- зашёл к Булгаковым Сергей Ермолинский (близкий друг Михаила Афанасьевича – В. К.) и сказал, что ему очень нужны деньги – давно задолжали ему две тысячи рублей. Елена Сергеевна в тот же день поехала в дирекцию Большого театра с заявлением Михаила Афанасьевича, и Яков Леонтьевич Леонтьев, золотой для Булгаковых человек, к концу дня позвонил и сообщил, что можно получить аванс под «Чёрное море».
                За эти дни нового года Михаил Афанасьевич дописал ещё две картины для «Минина и Пожарского», которые потребовали дописать в готовое либретто, послали Асафьеву и сдали в Большой театр. Навестивший Булгаковых Владимир Дмитриев сказал, что Асафьеву эти картины тоже понравились и он начал работать над оперой.
                «У нас тихо, грустно и безысходно после смерти «Мольера» (пьесы «Кабала святош»), -- писал Булгаков Попову 29 января 1937 года.
                И не только смерть «Мольера» порождала эти безысходные чувства. В дни Пушкинского юбилея особенно остро Булгаковы почувствовали несправедливость гибели пьесы «Александр Пушкин», которую и сам Михаил Афанасьевич считал одной из лучшей своих пьес, и многие актёры, писатели, учёные, слушавшие в его исполнении сцены этой драмы, восхищались его творческой удачей. Как Булгаковы ждали этого юбилея, сколько надежд возлагали на своего «Пушкина», сколько договоров заключили с разными театрами. «А теперь «Пушкин» зарезан, и мы – у разбитого корыта», -- записывала Елена Сергеевна в дневнике.
                Вторая половина июля – первая половина августа – Булгаков с женой отдыхают на даче в Богунье под Житомиром на Украине (помните – в пьесе «Дни Турбиных» в Киев приезжает кузен Турбиных Лариосик – приезжает как раз из Житомира – забавное совпадение!), так вот на даче под Житомиром они отдыхают по приглашению актёра МХАТа В. А. Степуна, отдыхавшего там же на даче своих родственников. На обратном пути, пути домой Булгаковы больше недели прожили в Киеве: последний раз Михаил Афанасьевич побывал в родном Киеве – больше он Киева не увидит…
                И снова жизнь в ставшей давно уже родной Москве… Что бы в жизни не происходило – смерть «Мольера» («Кабалы святош»), гибель «Александра Пушкина», другие неурядицы – надо было жить дальше… << Почти каждый день Булгаков вставал утром, пил кофе и уходил в Большой театр, читал либретто, правил, работал с авторами, принимал участие в репетициях, беседовал с дирижёрами и артистами во время перерывов, рассказывал смешные истории, разыгрывал сценки, остро и тонко подмечая характерные детали и подробности театрального быта… И возвращался домой, закрывался в своей комнате, и пока Елена Сергеевна готовила обед и накрывала на стол, Михаил Афанасьевич успевал написать несколько страничек театрального романа «Записки покойника». Писал быстро, всё было продумано, слова и строчки легко ложились на бумагу, сразу набело, без черновиков… Он торопился сделать как можно больше за это время, потому что после обеда нужно было куда-то непременно идти, с кем-то встречаться,  то ли на приём к кому-нибудь, то ли на премьеру в какой-либо театр, Елена Сергеевна уже договорилась, её так просили, что она не могла отказать…
                А потом, когда они возвращались, приходили гости, приходили запросто, поговорить, посоветоваться,  послушать Михаила Афанасьевича, поесть чего-нибудь вкусненького, заранее зная, что Елена Сергеевна наверняка что-нибудь приготовила… «Друзей было немного, -- вспоминала Е. С. Булгакова в 1968 году, -- но это были те, кто не мог жить без М[ихаила] А[фанасьевича]. Он шутил, рассказывал, разыгрывал сценки – это был неисчерпаемый источник веселья, жизнерадостности. Расходились в 5 – 6 часов утра, и я только умоляла:
                -- Ну давайте будем расходиться хотя бы в 3!
                И только иногда, когда гости уходили и мы оставались одни, он мрачнел  и говорил:
                -- Что же это? Ведь всё это уходит в воздух, исчезает, а ведь это могло остаться, могло быть написано.
                Тогда я начинала плакать, а он пугался и сразу менял настроение» >> (взято из книги В. Петелина »Жизнь Булгакова: дописать раньше, чем умереть»; он же цитирует из книги  М. Чудаковой «Жизнеописание Михаила Булгакова»).
                << В конце мая 1938 года, -- повествует Варлен Стронгин, -- Елена Сергеевна вместе с младшим сыном Сергеем уехала на отдых в Лебедянь. Это была первая длительная разлука с мужем, которую он переносил тяжело, очень скучая без жены. Отдых для Елены Сергеевны был необходим, поскольку постоянные потрясения привели её к морально-психологическому кризису – сильным головным болям и бессоннице. Вдали  от Елены Сергеевны Булгаков, как никогда остро, ощутил, какой важной и твёрдой опорой она является в его жизни. Он тоже нуждался в отдыхе, но остался в Москве, загруженный работой в Большом театре, желая непременно закончить роман «Мастер и Маргарита» >>.

             Вот – из писем Булгакова жене (фрагменты? – не знаю, скорей всего), которые он писал, когда они были в разлуке:

                «27. V. 38. Из Москвы в Лебедянь. Е. С. Булгаковой.
Дорогая Люсенька, целую тебя крепко… Жива ли, здорова ли после этого поезда?.. Умоляю, отдыхай! Не думай ни о театрах, ни о Немировиче, ни о драматургах, ничего не читай, кроме засаленных и растрёпанных переводных романов…  Пусть Лебедянское солнце над тобой будет как подсолнух, а подсолнух (если есть в Лебедяни!) как солнце. Твой М.».
                «14 . VI . 38. Дорогая  моя!. Целую тебя крепко. Лю!
Три раза в день тебе купаться нельзя! Сиди в тени и не изнуряй себя базаром! Яйца купят и без тебя. Любуйся круглым пейзажем, вспоминай меня. Много не расхаживай. Значит, здоровье твоё в порядке? Ответь!
                « 15 . VI . 38. Передо мною 327 машинных страниц (около 22 глав) (имеется в виду роман «Мастер и Маргарита – уже законченный или почти законченный -- В. К.). Если буду здоров, скоро переписка закончена. Останется самое важное – корректура (авторская)… «Что будет?» Ты спрашиваешь? Не знаю. Вероятно, ты уложишь роман в бюро или шкаф, где лежат убитые мои пьесы, и иногда будешь вспоминать о нём. Впрочем, мы не знаем нашего будущего… Суд свой над этой вещью я уже совершил, и если мне удастся ещё приподнять конец, я буду считать, что вещь заслуживает корректуры и того, чтобы быть уложенной во тьму жизни. Теперь меня интересует твой суд, а буду ли я знать суд читателей, никому не известно.»
                Это фрагменты писем, написанных в разлуке с женой. А 25 июня Михаил Афанасьевич
                уехал к семье в город Лебедянь, и жил там – рядом с женой и пасынком около четырёх недель. 22-го же июля он возвратился в Москву.