Глава 3

Сегодня Ясыня вернулась из храма Божьего, выстояла службу, устала. Вечерний день клонился к закату.
По дому ничего не хотелось делать, да и делать было нечего. Дворовые – четыре девки – всё прибрали в тереме.
Если трое пришлых мужиков-работников были с подола, то девки жили в старом доме Ясыни. Трое были из племени полян, а одна – половчанка с раскосыми глазами, которую подарил Рюрик Ростиславич Ратибору для утех…

Но он её забрал к себе в терем, в помощь Ясыне. И теперь она нянчилась с трёхлетней Мареной, такой же смуглой и черноволосой, как сама.

А Ясыня незаметно превращалась в боярыню – супругу воеводы, титул, присвоенный князем Ратибору за последний поход, где Ратибор привёл ковуев к порядку, казнив смутьянов, а профессиональных воинов распределил среди своих дружин.

И теперь, встречая гостей, соратников мужа с жёнами, в верхней горнице-гостиной, тихо повелевая служанкам подавать медовуху, византийское вино и жареное мясо, стояла, поджав руки под тяжёлые парчовые рукава, и с улыбкой кланялась прибывшим гостям.

А сейчас, лёжа в постели, успокоенно глядела, как закатное солнце бьёт лучами сквозь разноцветные стёкла из окна женской опочивальни, переливается в чистой светёлке по вымытому полу, пахнущему сухими травами – благодать!

Она с улыбкой потянулась, прикрыла веки и задремала. Проснулась, когда сумерки, закрыв очи, впустили во двор ночь.

В светлице дремотно; смежив веки, прикрыла думаю глаза – весна стелется по озябшей за зиму земле, тепла ей хочется, грех сладкий пробирается в светлицу, и не поют в душе древние благочестия.
А слух с волнением ловит – не скрипнула ли половица, не идёт ли желанный грех мой… – Ну что же, пусть войдёт, отмолю во храме…

Забыта доля горьких лет. Выпало неожиданно счастье, вырвалась как птица из клетки и разрешила сердцу – люби… И свет любви её, муж Ратибор, возлюбленный, любовник со сладкими речами, вкрадчивый, нетерпеливый – ох, грех!..

Скрипнула половица, Ясыня вскинулась, с волнением глядя на дверь – сейчас, сейчас войдёт погубитель мой… – Губы задрожали, шумно стучало сердце…
– Ясынюшка, – тихо позвал он, наклонился, у Ясыни раскрылись губы, и тогда усы его защекотали щёки, тёплые губы приблизились, прижались сильно, с жадностью.

Неизъяснимое желание прошло от поцелуя по спине, горячей судорогой растаяло ниже живота. Обвила руками, чувствуя его нетерпеливость, заливаясь радостью – ох, грех какой!..
А после ресницы её были влажны от избытка любви, и они, отдыхая, незаметно уснули.

Этой зимой Ясыня тайно вытравила плод: за тридцать уже, куда рожать, да и неспокойно вокруг. Но после, освободившись от плода, на лице по-прежнему горел румянец.
Одевалась она не очень пышно, по-девичьи молодилась, а вот повадка была женская, уверенная, и в наряды облачалась только для гостей.

А больше всего горела страстью к мужу своему Ратибору, и вот по этой весне со всей женской силой и сладкой мукой родила бы она, да куда уж – возраст. Засмеют – старуха на сносях.
Вот и вытравила, а Ратибору – ни-ни, боязно.

Сын большой уже, девятый годок пошёл, да Марена мала, Ратиборова – Карачач. Ну какие роды?!
А сын Захар коней любил: с утра раннего до темени гонял на молодом трёхлетке от кобылы по берегу Днепра, купал и поил в Почайной, да и боевого коня Ратибора обхаживал, чистил, кормил. Всё сам, коней никому не доверял.

Воин растёт. Да и отец его помалу обучает, сделал ему сабельку из бочкового обруча – скачи, сечи полынь высокую.
Хорошо жить стала Ясыня – в достатке и любила без памяти, будто опьянённая настоем дурман-травы.

Утро, прохладная тишина, когда на дереве не шелохнётся листок, а за окном под липой гудят пчёлы. Пора вставать, осторожно, не разбудить бы Ратибора – пусть поспит, сокол ясный.
На ночную рубаху накинула сарафан, пошла к детям. Девки уже шныряли по комнатам, наводили лоск.