Ощущение хрупкости Глава 3

После столь неожиданной кончины Тани я долгое время делала вид, что живу, и действительно заставляла себя жить, есть, двигаться, ходить на занятия и даже общаться с немногочисленными друзьями. Отец во многом помогал мне, но я знала, что он, так же, как и я, все равно что живет на автопилоте, все движения, все действия его стали чисто механическими, как если бы он больше не замечал часов, и, как если бы для него больше не было времени. Однако же время было, и, порой мне казалось, что оно стремительно летит вперед или, напротив, тянется невообразимо медленно, как усталая, утомленная сверх всякой меры, улитка.
Перед моими глазами проносились недели, проносились месяцы, и проносились годы. Только-только прошли Олимпиада, и смерть Тани, и смерть Высоцкого, и вот уже началась Перестройка, когда я больше не ребенок, а юная, привлекательная девушка, стремящаяся как можно скорее уехать из Москвы. Я видела исключительно бедный люд, одетый, как придется, и блеклые вывески московских гастрономов, где вечером, после работы, нужно было выстоять огромную очередь, чтобы вернуться домой ни с чем. Распался Союз, и, должно быть, люди могли бы измениться, и уклад жизни мог бы измениться, и сама Россия, но, в общем и целом, жизнь оставалась прежней. Несколько лет назад закончилась война в Афганистане, которую из простого народа заметили лишь жены и матери, опасающиеся за судьбы своих мужей и сыновей. Война прошла мимо меня, точно так же, как прошел бы любой другой вооруженный конфликт. Я потеряла возлюбленного в Афганистане – он не вернулся с войны живым, и я по-прежнему почти ничего не чувствовала, потому что даже сейчас, когда, казалось бы, прошло столько лет, продолжала думать и грустить о Тане.
Большую часть свободного времени я, будучи безработной, проводила в различных кинотеатрах столицы. Фильмы были для меня равнозначны легкому наркотику, - я уже не представляла себе утро без заманчивой комедии Гайдая, снятой на «Мосфильме» или же условно более «серьезной» картины в «Художественном». Я тратила большую часть из той суммы денег, которыми меня щедро одаривал муж, который был старшее меня на десять лет, и у которого в Москве был свой строительный бизнес. В детали этого кажущегося сомнительным бизнеса, в его потенциальную продуктивность, я, конечно, не вдавалась. В то славное время значение для меня имели исключительно деньги, эти самые деньги, которые я планировала потратить на путешествия по всему миру.
Перескакивая с фильма на фильм, я наконец обнаружила свою картину, - ею стала именно «Нелюбовь». В моей жизни также происходили подобные истории, однако не в юности, а когда мне было уже за тридцать, именно поэтому я хорошо понимала, что значит находиться в подвешенном состоянии между двумя возлюбленными, в действительности, не отдавая предпочтения ни одному из них. В молодые годы я страстно мечтала путешествовать. Я мечтала встретить человека, с которым автостопом могла бы отправиться в любом направлении, угодном хрупкому девичьему сердцу.
Я читала все журналы о путешествиях, все книги о путешествиях, заметки в газетах, просила друзей делиться кассетами с фильмами, посвященными данной, интересующей меня тематике. С подросткового возраста начала скупать все выпуски журнала «Вокруг света», не позволила себе пропустить ни один; специализированный журнал «Турист» стал моим пристанищем, альма матер, так и не реализованным вложением в бесперспективное для меня будущее одинокой путешественницы, а по сути – изгоя, отшельницы.
Среди всей этой нелепой фантасмагории из произведений искусства, я весьма смутно осознавала, как в число моих любимых фильмов или, вернее, самых любимых, попала картина Рубинчика «Нелюбовь». Однако же я долгое время пребывала в сильной эйфории от этого фильма. После распада Союза я запланировала длительную поездку по всей обновленной стране, ведь я и сама нуждалась в обновлении, быть может, в новом чувстве, экстремальных ощущениях, интересных знакомствах.

Вместе с подругой Олесей я сидела в кафе и, в ожидании, когда нас наконец обслужат, наблюдала за редкими в этот полуденный час посетителями заведения. Сложно сказать, почему для меня так важно было смотреть, буквально смотреть во все глаза, как эта маленькая девочка ест мороженое, и как густая белая масса стекает у нее по подбородку, и капли падают на до сих пор чистый столик. Я думала, у меня обязательно случится кровоизлияние в мозг, если я продолжу наблюдать за этой неаккуратной и не очень воспитанной девочкой, но я продолжала, слегка сощурив глаза, держа в правой руке сигаретку и отсчитывая минуты, секунды до того мгновения, когда я буду биться в финальной агонии, и вскоре умру от кровоизлияния.
Олеся не обращала на все это внимания – она увлеченно болтала о парнях, косметике, непосильном грузе учебы в университете, о страдающей алкоголизмом матери. Я неохотно оторвала взгляд от девочки и посмотрела на подругу, лениво пустив ей в лицо табачный дым. Она закашлялась, у нее стали слезиться глаза, и я скоро извинилась, потушив сигарету в пепельнице, предусмотрительно оставленной здесь на каждом столике кем-то из официантов. С Олесей я начала общаться и впоследствии дружить еще в школе, вскоре после того, как развелись мои родители. Она была неплохим другом, несмотря на временами свойственные ей чрезмерные болтливость и стремление вовлекаться во все то, что никоим образом ее не касалось. 
О возможной смерти от кровоизлияния в мозг я начала думать еще в начале сентября, незадолго до того, как решила на время оставить мужа и отправиться в первое в своей жизни «взрослое» путешествие. Совсем как юная героиня романа Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком» размышляла о чете Розенбергов, безжалостно казненных на электрическом стуле, точно так же мне не давала покоя эта сумасшедшая мысль об инциденте, во время которого человек умирает от мгновенной, совершенно не переносимой агонии.
Я так и не завела привычку листать или читать досконально медицинские энциклопедии, которые в нашем с отцом доме было никак не найти, а в квартире, где я недолгое время после замужества прожила с Алексеем, - тем более. Именно поэтому мне было глубоко безразлично, кто что думает по этому поводу, ведь я поставила себе цель, - до тридцати лет точно умереть от обширного кровоизлияния в мозг. В конце концов, годы спустя будет понятно, что я прожила долгую и, пожалуй, только отчасти счастливую жизнь, и что никакое кровоизлияние никогда мне не грозило.
Пообедав в кафе, я предложила Олесе в этот же день отправиться на кладбище, навестить могилу, где уже много лет была похоронена Таня, - лучшая подруга моего детства и, по совместительству, вторая мать. Я знала, что уже через неделю меня не будет в Москве, и я также знала, что пока не готова разводиться с мужем. Мы так мало прожили вместе, и единственное, в чем можно было его упрекнуть, так это в том, что он фактически с первого дня знакомства не одобрял моего увлеченного желания путешествовать. Вернуться к нему теперь, после того, как он ударил меня по лицу, я тоже не собиралась. Сердце щемило, когда мы с Олесей ехали на кладбище вначале на метро, потом пересели на троллейбус, и скоро стояли, обе в черном, с волосами, покрытыми траурным платком, как на отпевании в церкви. Моя подруга Олеся видела в детстве мою маму Таню всего несколько раз, мимолетные встречи, но сейчас я знала, что она солидарна со мной, как никогда раньше. Она не плакала вместе со мной, однако ободряюще поддерживала меня за плечи, помогая понять, больше того, поверить в свою весьма условную пригодность для этого давным-давно сломанного мира.
Впоследствии, ведя хронику всех своих бесконечных путешествий, я нередко буду вспоминать Таню, посвящать ей заметки в ежедневниках и дневниках, но о моей настоящей матери там не будет сказано ни слова.   
Если слегка уйти в сторону, отвлечься от всех проблем, которыми в то время была переполнена моя молодая, откровенно трудная и, несмотря на раннее замужество, такая одинокая жизнь, то стоит отметить, что больше всего в описываемые мною годы мне хотелось покинуть Москву. Причина крылась не в том, что я ненавидела этот огромный, пропахший откровенно равнодушной ко мне матерью, город, но, скорее, в том, что я стремилась убежать от самой себя. Не обладая достаточно серьезными, компетентными познаниями в географии, я, тем не менее, страстно рвалась уехать, как этого может желать лишь молодая девушка, которая не хочет более видеть мужа, как этого жаждет молодая женщина, у которой нет и не может быть детей. Я чувствовала себя осколком времени конца восьмидесятых годов, времени, на которое пришлась моя бешеная, совершенно неугомонная юность, плавно перетекшая в не менее бесшабашную молодость.
Я видела только огромную страну, которая буквально пала на моих глазах, как королевство, у которого больше нет монарха. По причине молодости, я мало интересовалась политикой, предпочитая ей жизнь, состоящую из еженедельных вечеринок в компании друзей-панков и просто приятных близких подруг-собеседниц, одной из которых стала для меня Олеся; состоящую из ежедневных ожиданий мужа, поздним вечером возвращающегося домой с работы и успевающего ласково поцеловать меня в губы, прежде чем снимет пальто и обувь; жизнь из воспоминаний о Тане, ее черно-белых фотографий, старых платьев, чулок и даже флакончиков с давно не пригодными к использованию духами; из слез невинности, когда в брачную ночь любви муж берет тебя силой, и море крови, и море свежих утренних слез оттого, что не смогла ощутить ничего, кроме боли; из сотни прочитанных книг, из желания снова и снова перечитывать в оригинале главную на тот момент для меня книгу Сильвии Плат; из рок-концертов в небольших камерных клубах, знакомств с новыми интересными людьми и, в конце концов, одном единственном знакомстве, которое разом перевернуло всю мою жизнь.