Ностальгия

       Родители - студенты привезли меня грудного, 6 месячного
из солнечной Алматы на север, в Павлодар. Они сказали бабушке и дедушке,
что я не мараю пеленок, прошусь на горшок, прошу внятно кушать, сплю и
не плачу и упорхнули, как пара обретших долгожданную свободу лебедей,
на юга, в Студенческий Океан под ветрами и тайфунами Молодости.
Так я стал северянином.
          Длинные зимы и короткое прохладное лето, безграничная
любовь стариков, уже свободных от страстей, отсутствие детской
конкуренции и небходимости отстаивать личные границы сформировали
безхитростный, великодушный, порою наивный, но очень уверенный
в себе несгибаемый, безкомпромиссно - честный, упорный характер.
       Я помню себя в кровати - качалке, борта которой мне казались
неимоверно высокими, словно уходящими в небеса. Я не умел еще
стоять, но цепляясь за боковые решетки, я мог привстать на колени,
а затем, медленно, с неимоверным усилием, храбро подняться на словно
ватные ноги. Слабые рученки грозились предательски разжаться и
отказывались поддерживать шатающееся тело....
      Утренний свет, настойчиво пробивался сквозь шторы, отчего
причудливые цветы на них казались ослепительно сияющими,и весело
подбадривающими меня....
      Я вижу периферическим зрением вошедших и застывших на пороге
бабушку и дедушку, потому что весь в борьбе с собой, пытаясь удержать
предательски зыбкое равновесие. Вероятно, тогда будучи младенцем,
я первый раз встал на ноги....

      Я помню как я учился ползать, случайно обнаружив, что
подтянувшись на длину своего тела, могу изменять местоположение.
А научившись ходить на четвереньках, неутомимо обследовал каждую
пядь, как мне казалось, бесконечно огромного дома. Темные прохладные
углы под высокими кружевными кроватями пугали меня, но манили
неизведанностью. Высокий, большой стол, со свисающей до пола ажурной
скатертью, долгие годы служил убежищем, где мы упоенно играли в
шахматы с братом Алтаем, игнорируя все остальные дела. А кряжистый,
приземистый, двустворчатый, дубовый, буфетный шкаф был круглосуточным
шведским столом, для четвероногого существа, активно осваивающего
домовое пространство.

       А потом я учился ходить, опираясь на стенку. Стена была
холодная и жестоко твердая. Я валялся возле нее как куль, пытаясь
сделать первый шаг снова и снова. Но как только я пытался сделать
шаг в сторону, я терял равновесие, пока не понял, методом проб
и ошибок, что от стенки надо немного отодвинуться и корректировать
вытянутыми руками положение тела в пространстве во время занесения
ноги для шага. Научившись ходить вдоль стенки, я понял, что это
очень ограниченная возможность. И однажды случайно оперевшись на
портфели школьников, прислоненных к стене, я нашел себе уже
мобильные точки опоры. И таким образом, волоча по обе руки
наверняка пустые, но твердые ранцы, я научился ходить в любом
направлении.

       И пришел день, когда я начал осваивать пространство вне
домашних стен. Это было восхитительно и упоительно. У меня
появились крылья за спиной. Я двигался только бегом, зачастую
не глядя под ноги, и потому вечно с ободранными коленками и
ладонями в ссадинах. А посему как я был непоседой, я должен
был научиться одевать самостоятельно сандалии и завязывать
шнурки на обуви. Но это была еще та задача. Неправильно одетые
сандалии и плохо завязанные шнурки заставляли меня, торопыгу,
падать, пока я не призадумался как с ними совладать. И при
ближайшем рассмотрении оказалось: правильно поставленная пара
соприкасается в двух местах, а неправильная - словно
отворачиваются друг от друга. Наконец - то это проблема
была решена. Но шнурки еще долго мучили меня: развязывались
в самый неподходящий момент или наотрез отказывались развязываться
и часто уже представляли из себя уже хронические многоярусные
узлы, которые я норовил обрезать ножницами одним махом или
кто-нибудь из домочадцев подолгу корпел над моими башмаками,
пытаясь спасти шнурки.

        Я настолько был свободным, независимым и любопытным ребенком,
что однажды чуть не утонул в овраге у дороги на окраине в подтаявшем,
нехилом, Павлодарском сугробе. Я помню как сейчас улыбающегося,
сидящего на корточках мужчину и протягивающего мне руку, чтобы
вызволить меня. Помню себя, насупившись глядящего на него снизу
вверх и тянущего к нему руку; как он ведет меня медленно и к нашему
дому, возвышающемуся на горе и о чем - то говорит с моей макушкой и
почему - то не улыбающегося лучезарно мне, как обычно, дедушку
ожидающего нас у калитки....

        С ранних лет мне, необъяснимо для ребенка, было жалко
бабушку и дедушку, хотя они никогда ни на что не сетовали и
не жаловались на самочувствие и жили в достатке. Но их
седина и морщинки на лице беспокоили меня. И я старался быть
максимально самодостаточным. Родные говорят, что я был
идеальным ребенком.(я так понимаю:выросшим незаметно, как трава).
Единственно, когда я закатил истерику, когда просил купить
куклу боксера. До сих пор помню пластмассовый мальчик в
зеленой футболке с подвижными ногами, руками и головой,
боксерского в нем были только обозначенные коричневые дутые
боксерские перчатки. Я двигал его руками, ногами,поворачивал
голову и он мне казался живым - хоть, кто - то в этом мире
великанов - взрослых был меньше меня. А щупая его перчатки.
я чувствовал себя самым могучим боксером.
        Потом уже подростком я просил велосипед. И мне
купил его со своей зарплаты Ага (брат Алтай). Это был
восхитительный черный с красными полосками велосипед
производства Германии. Придя со школы, я делал на нем большой
круг, наслаждаясь ветром бьющим в лицо, вьющейся серой лентой
дороги, убегающей призывно в даль, линией горизонта, которая
казалось, за следующим поворотом.  И только насытившись душой,
вспоминал о еде.
         Еще я мечтал о пианино. Но оно так и осталось мечтой.
Мечтой, чтобы хотя бы на нем научились играть мои дети....

         Оглядываясь назад, я думаю, может не нужные родителям дети,
рождаются старыми, превращаясь постепенно в детей к закату своей
жизни?

         Я вырос соревнуясь с ветром и солнцем, играясь с мириадами
звезд в в идеальной любви и любви к идеалам: честности, благородства,
душевной щедрости. Крылья, выросшие у меня за спиной, поддерживают
меня всю жизнь. Я живу с их именем на устах и благодарен Всевышнему,
за то что они меня воспитали. Я знаю: их души не вернутся, потому что
чистота их души сравнялась с божественной и растворилась в ней.

         А родителей я не поминаю. Только помню... вынужденно....