38-я глава м. булгаков

.                Конечно, в жизни Булгакова было много трудностей – и не только нездоровье и непечатание его произведений и непостановки его пьес. Виктор Петелин пишет:
                << Донимали Михаила Афанасьевича самодеятельные авторы… Как-то совершенно неожиданно для него зашёл к нему бухгалтер Большого театра и попросил прочитать его пьесу. Пришлось прочитать и всерьёз обсуждать очень плохую пьесу, да так, чтобы не обидеть автора, весьма полезного в театре человека, но возомнившего себя драматургом. А на улице как-то встретил знакомого актёра, разговорились, оказалось, что и актёр написал пьесу, затащил Михаила Афанасьевича к себе домой, прочитал отрывок и выжидающе посмотрел на него: как, дескать, подойдёт? И Булгакову приходилось со всей присущей ему деликатностью разбирать, анализировать только что услышанное, предлагать способы улучшения пьесы.
                Это уж не говоря о тех либретто, которые дирекция Большого театра официально посылала на отзыв и консультацию. Чаще всего приходили молодые начинающие литераторы, которым вдруг пришло в голову, что они могут писать. В этих случаях Булгаков вспоминал Гоголя, Островского, Чехова… «А вечером – Смирнов, присланный дирекцией Большого театра для консультации по поводу его либретто.
                Убийственная работа – думать за других!» 
                А через три дня Елена Сергеевна записала: «У М.А. был Смирнов,  очень  доволен – М. А. сразу привёл ему в порядок его конспект либретто».
              Но все эти треволнения, обычные и повседневные, отошли на второй, третий план, когда Михаил Афанасьевич узнал о трагической болезни замечательного актёра Вахтанговского театра Русланова, с которым он в последние месяцы сблизился, подружился. Не то саркома, не то рак, третий месяц лежит в больнице, а ему только сообщил об этом тоже талантливый актёр этого же театра Горюнов. Надо навестить друга, хотя он и  знал, как это тяжело. И как только увидел ввалившиеся, полные страдания глаза Русланова, Булгаков понял, что он безнадёжен. Приходилось говорить что-то ободряющее, а это давалось нелегко, приходилось всё время напрягаться, чтобы не выдать своё состояние душевной печали, а главное, чтобы Русланов не догадался о своём безысходном положении. И как только Русланов напомнил Булгакову, что он обещал  увеличить надпись на «Пушкине», Михаил Афанасьевич тут же этим и занялся – в это время он не видел страдальчески вопрошающих глаз своего друга, который с таким участием и вдохновением репетировал свою роль в «Пушкине». Но не судьба…
                А  стоило Михаилу Афанасьевичу вернуться домой и рассказать Елене Сергеевне  о своих тяжёлых переживаниях в больнице, как зазвонил телефон: Городинский из ЦК  напомнил о прослушивании в Комитете «Минина», о необходимости доработки либретто, готовы ли дополнительные картины, о которых просили ответственные сотрудники различных ведомств. Да, конечно, приняты все замечания и уже готовы две дополнительные картины,  сданы в театр, но почему-то Асафьеву не отосланы. Асафьев шлёт нервные письма и телеграммы, удивляется, почему не репетируют семь готовых картин, если действительно хотят ставить оперу. И почему опера с такими массовыми сценами назначается на  филиал Большого театра, а не на основную сцену. Всё это Михаил Афанасьевич высказал Городинскому в надежде, что он повлияет на благоприятный исход с постановкой «Минина». >> Но, как я уже говорил, опера Асафьева с булгаковским либретто «Минин и Пожарский» не была поставлена: тоже не судьба… Вы, конечно, помните, что «Минин и Пожарский» -- первое либретто Михаила Булгакова. Я о нём, как и о 2-м—3-м рассказывал вам.  А сейчас я расскажу о последнем либретто Великого Драматурга: последнем и самом лучшем из 4-х.   
                Виктор Петелин пишет, начиная рассказ об этом либретто: «И ещё одну попытку предпринял М. Булгаков, чтобы вырваться из нищеты и безвестности: он написал «Рашель» (либретто оперы по Мопассану).» А другой исследователь (В. Стронгин) главу о последнем булгаковском либретто назвал «Неродившийся шедевр.» Почему шедевр неродившийся и какова история этого либретто Гениального писателя? Об этом я сейчас расскажу вам. Как и раньше, буду много цитировать исследователей, писавших о «Рашели».  Булгаков был уже очень болен. К тому же он работал над романом «Мастер и Маргарита». «Роман нужно окончить! Теперь! Теперь!» -- писал Михаил Афанасьевич жене. << И тем не менее, -- пишет В. Стронгин, -- он горел желанием найти оперу  с сюжетом на общечеловеческую тему, понятную во всём мире, и для этого выбрал рассказ Ги де Мопассана «Мадемуазель Фифи». Елена Сергеевна была в восторге от его задумки, даже пожалела, что не она нашла этот рассказ, хотя читала его дважды. «Просто мне не пришло в голову, что его можно превратить в оперу, -- оправдывалась она. – Впрочем, ты – гений, а не я». – «Ты больше чем гений, -- улыбался Булгаков, -- ты даёшь мне жизнь, я серьёзно говорю». А Борис Соколов в «Энциклопедии Булгаковской» пишет об этом же по-другому, якобы идея сделать либретто по мотивам мопассановского рассказа принадлежала вовсе не Булгакову. << Его (М. А. Булгакова – В. К.) третья жена Е. С. Булгакова в дневниковой записи 22 сентября 1938 г. зафиксировала звонок их друга, заместителя директора Большого театра, Якова Леонтьевича Леонтьева… и свой разговор с ним:
                «-- Где М. А.?
                -- Ушёл в филиал.
                -- У меня к нему дело есть, интересное. Хороший разговор.
                Потом оказалось, что Большой  театр предлагает М. А. делать либретто по «Мадемуазель Фифи» (в «Энциклопедии Булгаковской» слово мадемуазель сокращено и по-французски – В. К.) с Дунаевским – композитором. >> И снова – слово Варлену Стронгину:
                << В первых картинах оперы, -- рассказывает  Стронгин, -- Михаил Афанасьевич предполагал изобразить изнывающих от безделья немецких офицеров. Они расположились в  захваченном ими старинном французском замке. Самым молодым из них был маркиз Вильгельм фон Эйрик – «миниатюрный блондин, чванливый, грубый с солдатами, жестокий к побеждённым, готовый вспыхнуть как порох по любому поводу»… Товарищи называли его не иначе как «мадемуазель Фифи». Этим прозвищем он был обязан жеманному виду, тонкой талии, словно затянутой в корсет, бледному лицу с еле пробивающимися усиками, а главное – усвоенной им привычке в знак величайшего презрения ко всем одушевлённым и неодушевлённым предметам произносить с присвистом: «фи – фи!»
                Булгаков представлял себе выходную арию этого офицера в виде сатирической песенки. На последнем  настаивала Елена Сергеевна: «Для такого типа, как этот самоуверенный глуповатый офицер, ария будет выглядеть чересчур громоздко и даже нелепо.» -- «Вот и хорошо, -- не соглашался Булгаков, -- ария будет контрастировать с его характером и даже видом… Ладно, решим, когда появится музыка.»
                Мадемуазель Фифи развлекался очень своеобразно, взрывая при помощи пороха ценные сосуды и скульптуры хозяина замка, не успевшего вывезти и спасти от немцев свой незаурядный музей. Каждый взрыв вызывал у офицеров восторг. Они хлопали при виде «терракотовой Венеры, у которой наконец-то отвалилась голова». Неожиданно мадемуазель Фифи бросил взгляд на портрет дамы с усами и вынул револьвер.
                -- Тебе незачем это видеть, -- сказал он и, не вставая со стула, выстрелами пробил оба глаза на портрете.
                Елена Сергеевна задумалась: «Может быть, тут герой должен громко  рассмеяться, а его смех поддержат другие офицеры?» -- «Не исключено», -- сказал Булгаков, продолжая чтение рассказа и мгновенно переделывая прозу в драматические сценки.
                Три месяца вынужденного воздержания от встреч с женщинами побудили офицеров на устройство пирушки, для чего собирались пригласить проституток из Руана.
                -- Разрешите, господин майор, ведь здесь такая тоска! – умоляли они командира. В конце концов командир уступил офицерам и послал в Руан за девушками исполнительного фельдфебеля «Чего – Изволите».
                Михаилу Афанасьевичу эта опера в первом акте виделась комической, близкой к оперетте. И поведение офицеров, и готового выполнить  любое поручение начальства неулыбчивого фельдфебеля, и даже местного кюре, взявшего на постой и кормившего немецких солдат, не раз распивавшего пиво с победителями и выражавшего протест против оккупации лишь молчанием колокольни, -- всё это выглядело если не смешно, то трагикомично. «Командир и офицеры смеялись над столь безобидным проявлением отваги, и так как все местные жители держали себя услужливо и покорно, немцы терпели их немой патриотизм», -- иронически замечал Мопассан.
                Во втором акте в замке появились пять красивых женщин. Заместитель командира – капитан, заядлый бабник, начал их распределять. «Что поделаешь – ремесло…» -- поют девушки, садясь на колени к развязным и беспардонным захватчикам.   
                «Кто может написать музыку к этой опере?» --думал Михаил Афанасьевич, и хотя далее опера принимала патриотическое, доходящее до трагизма звучание, в его мыслях  автором музыки всё отчётливее возникал композитор Дунаевский., песни которого были очень разнообразными по характеру: и весёлыми, и сатирическими, и оптимистическими, и глубоко лиричными, а его прелюдия к фильму «Дети капитана Гранта» была глубоким и оригинальным, более симфоническим, чем эстрадным, произведением. К тому же ему, создателю оперетт, было по силам создание большой музыкальной формы. Дунаевский загорелся желанием написать оперу – её условное название было «Рашель», его безоговорочно устраивал сюжет, он даже обговорил срок показа музыки первого акта. Елена Сергеевна радовалась созданию такого творческого дуэта: «Популярность музыки Дунаевского в народе наверняка привлечёт внимание зрителей к его первой опере.»
                1 декабря 1937 года Булгаков пишет Дунаевскому:
                « Дорогой Исаак Осипович! Что же Вы не подаёте о себе никакой вести? Я отделываю «Рашель» и надеюсь, что на днях она будет готова. Очень хочется с Вами повидаться. Как только будете в Москве, прошу Вас, позвоните мне. И «Рашель», и я соскучились по Вам.
                Ваш М. Булгаков.»
                Он пишет либретто легко и с удовольствием, надеясь, что его работа либреттистом привнесёт новое веяние в репертуар Большого театра. Ему надоело возиться со скучными, в основном с явно пропагандистскими сюжетами. Либретто «Рашели» выглядит для кое-кого из Реперткома легковесно. Сюжет рассказа Мопассана высокопатриотичен, но не по советским меркам, а по общечеловеческим. И Булгаков был доволен, когда в «Ленинградской правде» 26 декабря 1938 года Дунаевский рассказывает в интервью о своих творческих планах: «Прекрасное либретто написал М. Булгаков… Эта опера задумана нами как гимн патриотизму народных масс, национальному и неугасимому народному духу и величию!» Булгаков и Елена Сергеевна понимают, что Исаак Осипович тоже думал о цензурной «проходимости» оперы, наверное, отсюда его громкие слова о сюжете оперы, даже отсутствие фамилии французского писателя, по мотивам рассказа которого она создавалась.
                Булгаков рассказывал Елене Сергеевне сюжет оперы, состоящей из пяти картин.
                Капитан разделил женщин между офицерами по их чинам, чтобы ни на йоту не нарушить  иерархии… Самому молодому из офицеров, хрупкому маркизу Вильгельму фон Эйрик капитан отдал самую маленькую – Рашель, юную брюнетку с глазами, словно чернильные пятна, еврейку, чей вздёрнутый носик был исключением из правила…
                Булгаков, творящий роман о Воланде, находит время для работы над «Рашелью» и пишет либретто с удовольствием.
                Елена Сергеевна отмечала в дневнике: «23 сентября. Вечером тихо. Миша  сидит над Мопассаном… 24 сентября. Миша днём работал над «Фифи».
                7 октября к Булгаковым приехал Дунаевский. «Либретто «Рашели» чрезвычайно понравилось. Дунаевский зажёгся. Играл, импровизируя, весёлые вещи, польку, взяв за основу Мишины первые такты, которые тот в шутку выдумал, сочиняя слова польки. Ужинали весело», -- записала Елена Сергеевна в дневнике.
                Потом лица у авторов стали серьёзными. Сюжет либретто постепенно, по мере развития действия, приобретал трагический характер.
                «Один из немецких офицеров в порыве пьяного патриотизма, поднимая бокал с вином, рявкнул:
                -- За наши победы над Францией!
                Как ни были пьяны женщины, они умолкли, а Рашель, вся задрожав, обернулась:
                -- Послушай-ка, есть французы, при которых ты это не посмел бы сказать.
               Но юный маркиз, повеселевший от вина, захохотал, не спуская её с колен.
              -- Ого – го! Я таких пока не видел. Стоит нам появиться, как они удирают!
                Девушка вспыхнула и крикнула ему в лицо:
                -- Врёшь, гадина!
                Тогда юный маркиз поставил на голову еврейки вновь наполненный бокал шампанского, выкрикнув:
                -- И все женщины наши!
              -- Что я? Я не женщина, а шлюха, а других пруссакам не видать!
             Не успела она договорить, как он наотмашь ударил её по щеке; но когда он вторично занёс руку, она, обезумев от гнева, схватила со стола десертный ножичек и внезапно, так что другие ничего не заметили, вонзила ему серебряное лезвие у самой шеи, туда, где начинается грудь. Слово застряло у него в горле, он застыл, раскрыв рот,  страшно выкатил глаза. После удара мадемуазель Фифи, маркиз,  почти сразу испустил дух… Рашель швырнула стул под ноги поручику Отто, тот растянулся во весь рост, а она бросилась к окну, распахнула его, прежде чем её успели настичь, и прыгнула во мрак, под дождь… Рашель найти не удалось…» >>.
                А вот что пишет о либретто «Рашель» исследователь Ю. Бабичева:
                << Как драматическое произведение «Рашель» выстроена на развитии патриотической идеи, хотя и не совсем так, как обещал в интервью «Ленинградской правде» соавтор – композитор («гимн патриотизму народных масс»). Это психологическая драма, содержанием которой стало движение, развитие, апофеоз возвышающего и очищающего душу чувства любви к своему отечеству». << В основу конфликта, -- пишет В. Петелин, -- заложен своего рода  парадокс: взрыв благородных чувств, вылившийся в благородный поступок, происходит в душе, казалось бы, совсем погашенной цинизмом профессии (Рашель – проститутка – В. К.). Закономерность этого «парадокса» драматург – либреттист в отличие от новеллиста Мопассана тщательно обосновывает и предшествующей картиной в доме мадам Телье, и последующей сценой в доме Шантавуана. Здесь Рашель гневно обличает благородного аббата за бездействие и за колебания, которые он испытывает, сомневаясь, можно ли оказать помощь патриотке со столь безнравственным родом занятий. Она грозит священнику: «Они меня повесят! И я качнуся, как язык на колокольне, -- ударю в медь и прокричу о том, что я – одна, ничтожное, порочное созданье, одна  вступилась за поруганную честь моей страны! Потом затихну, и вы увидите висящий неподвижно груз!..»
                Интересно, что исследователи – булгаковеды считают либретто «Рашель» одним из самых совершенных оперных либретто (мнение Н. Шафер); а по словам Ю. Бабичевой – «Рашель» может рассматриваться «как существенное явление в истории отечественного оперного либретто». Но судьба этого булгаковского либретто увы, тоже неудачна. Потому-то В. Стронгин и назвал главу о «Рашели»  «Неродившийся шедевр». 
                Когда Рашель прыгнула во мрак, под дождь, и немецкие офицеры бесполезно искали её, -- тут, по словам В. Стронгина, -- << в действие либретто вступал местный кюре (сцена с ним только что приводилась мною – в пересказе В. Стронгина – В. К.). Булгаков волновался. Об этом есть запись в дневнике Елены Сергеевны:
                «14 окт. Тут же, конечно, возник вопрос о том, как же в  опере показывать кюре. Боже, до чего же будет нехудожественно, если придётся его, по цензурным соображениям, заменить кем-либо другим.»
                Несколькими днями назад Булгаков претерпел ещё одно потрясение, связанное с этой оперой, о чём Елена Сергеевна вспоминала с негодованием: 
                «8 окт. Сегодня целый день посвящён чудовищному фокусу, который Самосуд собирается учинить с Дунаевским. Он хочет теперь его отставить во что бы то ни стало и заменить Кабалевским! Что за беспринципность невероятная, или легкомыслие, или то и другое вместе!.. Сам же пригласил Дунаевского на работу, и теперь такое вероломство!»
                К счастью, Булгаков проявил свойственное ему упорство в том, чему верил, и доказал начальству, что именно Дунаевский нужен для этого либретто и его музыкального воспроизведения.
                24 декабря 1938 года наконец-то пришёл долгожданный ответ от Дунаевского:
                «Дорогой Михаил Афанасьевич! Проклятая мотня со всякими делами лишает меня возможности держать с Вами тот творческий контакт, который порождается не только нашим общим делом, но и чувством глубочайшей симпатии, которую я к Вам питаю с первого дня нашего знакомства… Я счастлив, что Вы подходите к концу работы, и не сомневаюсь, что дадите мне подлинного вдохновения блестящей талантливостью Вашего либретто. Не сердитесь на меня и не обращайте никакого внимания на кажущееся моё безразличие. Я днём и ночью думаю  о нашей чудесной «Рашели». Крепко жму Вашу руку и желаю здоровья и благополучия. Ваш И. Дунаевский.»
                Это письмо было написано Булгакову после очередных нападок на его творчество, сотен отрицательных и злых рецензий. Тёплое письмо Дунаевского, истинно творческого человека, полное уважения к трудам Михаила Афанасьевича, действительно стало для него источником вдохновения  в работе над либретто и, несомненно, над последним и главным романом в его жизни.
                22 января 1939 года Булгаков ответил Дунаевскому:
                «Получил Ваше письмо,  дорогой Исаак Осипович! Оно вселяет бодрость и надежду… Извините, что пишу коротко и как-то хрипло, отрывисто – нездоровится. Колючий озноб, и мысли разбегаются. Руку жму крепко, лучшие пожелания посылаю. Ваш М. Булгаков.»
                Обычно в болезненном и усталом состоянии Булгаков диктовал письма жене, а тут ввиду важности вопроса и особенного уважительного отношения  к композитору сам взялся за перо, написал коротко, но сам.
                Михаил Афанасьевич скрупулёзно трудился над рассказом Мопассана, не упуская в либретто даже деталей сюжета, так же, как и над инсценировкой «Мёртвых душ», без страха перед цензурой. Была сохранена и роль кюре.
                «Не делайте большие глаза!» -- говорил он оппонентам, упрекавшим его в переделке «Мёртвых душ» из повести в пьесу, рассказа Мопассана – в оперу.
                Композитор, получив первый акт, писал Булгакову: (18 января 1938 года):
                «…Считаю первый акт нашей оперы с текстуальной и драматической стороны шедевром. Надо и мне теперь подтягиваться к Вам… Пусть отсутствие музыки не мешает Вашему прекрасному вдохновению… Друг мой дорогой и талантливый! Ни секунды не думайте обо мне иначе, как о человеке, беспредельно любящем своё будущее детище. Я уже говорил Вам, что мне шутить в мои 39 лет поздновато. Скидок себе не допускаю, а потому товар хочу показать самого высокого класса. Имею я право на длительную подготовку «станка»? Мне кажется, что да… Крепко жму Вашу руку и желаю действовать и дальше, как в первой картине. Я её много раз читал среди друзей. Фурор! Знай наших!»
                Письмо от композитора весьма обнадёживало Булгакова, и Елена Сергеевна записала в дневнике 24 января 1939 года: «И сегодня, и вообще последние дни Миша диктует «Рашель».»
               Но будучи человеком «битым» и проницательным, Булгаков всё-таки побаивался, что на Дунаевского, обласканного властями, может повлиять политическая конъюнктура, он побоится потерять славу, добиться которой было очень нелегко. 
               Конец тридцатых годов был самым счастливым в судьбе композитора. Всюду пели его песни из кинофильмов «Весёлые ребята», «Цирк», «Волга – Волга»… Первым из советских композиторов он был награждён орденом, по Волге начал курсировать пароход «Композитор Дунаевский»… Булгаков писал соавтору:
                «Дорогой Исаак Осипович! При этом письме третья картина «Рашели». На днях, во время бессонницы, было мне видение. А именно – появился Пётр I и многозначительно сказал:
                -- Время подобно железу, которое, ежели остынет… Пишите! Пишите!»
                Однако все попытки и старания Булгакова зажечь Дуню, как ласково прозвали его друзья с подачи Леонида Утёсова, не давали ощутимого результата. Лишь через месяц Дунаевский заехал к Булгакову, который, однако, к их работе уже был настроен пессимистически, поэтому встретил композитора хмуро. В голосе Михаила Афанасьевича звучали недоумение и печаль, особенно после слов Дунаевского о том, что, судя по газетам, «Франция ведёт себя плохо». Булгаков понял эти слова так, что, по мнению Дунаевского, их опера не пройдёт цензуру. А Дунаевскому было стыдно за своё поведение, ведь он ещё ничего не написал. Елена Сергеевна делала вид, что не замечает разлада между соавторами, шутила, накрывала на стол. Для успокоения Михаила Афанасьевича Дунаевский в его присутствии начал работать над тремя картинами «Рашели», но было видно, что делал он это через силу и вяло. Играет намётку канкана и вдруг оживает – музыка ему  нравится, и в это время Булгаковым кажется, что он забыл о газетных выпадах против Франции. Елена Сергеевна записала: «Миша охотно принимает те поправки, что предлагает Дунаевский, чтобы не стеснять и не затруднять музыкальную сторону… но всё же было ясно, что настоящей совместной работы не будет.»
                Дунаевский вновь надолго исчез. Булгаков приступил к правке романа «Мастер и Маргарита».
                По сути, в работе с Дунаевским была поставлена точка, но Булгаков, связанный договором с Большим театром, нашёл силы и время закончить либретто оперы и послал Дунаевскому краткое письмо: «Дорогой Исаак Осипович! Посылаю при этом 4 и 5 картины «Рашели». Привет! М. Булгаков. Елена Сергеевна  приложила к письму свою приписку: «…Неужели и «Рашель» будет лишь рукописью, погребённой в красной шифоньерке? Неужели и Вы будете очередной фигурой, исчезнувшей, как тень, из нашей жизни? У нас уже было много таких случаев. Но  почему-то в Вас я поверила. Я ошиблась?»
                Интересно, что письмо с припиской отправлено 7 апреля, в тот день, когда Булгакову позвонил журналист Долгополов с просьбой рассказать ему содержание «Рашели». Сделать это ему посоветовал Дунаевский, по его словам, интенсивно работающий над оперой.
                Через два месяца, 7 июня, Дунаевский в интервью «Вечерней Москве» заявил, что «с большим увлечением работает над своей первой оперой «Рашель» .
                Елена Сергеевна заметила по поводу этих слов: «Убеждена, что ни одной ноты он не написал, так как пишет оперетту и музыку к киносценарию». Сказала уверенно и твёрдо, чтобы не обнадёживать мужа. <…> 
                << Чем же объяснить упорные заявления композитора о работе над оперой? – задаётся вопросом в своей книге «Три женщины Мастера» Варлен Стронгин. И тут же сам пытается ответить на этот  вопрос: Он (Дунаевский – В. К.) понимал, что опера – одна из вершин музыкального творчества, что именно «Рашель» с отличным сюжетом может стать шедевром, способным обогатить классический оперный репертуар, как «Порги и Бэсс» Джорджа Гершвина, что его имя, советского композитора – песенника, после создания оперы станет известным во всём мире, и поэтому выдавал желаемое за действительное. Дунаевский растерялся, реально осознав, что он сочиняет музыку для сюжета  из иностранной жизни.; он отчётливо понимал, как к этому может отнестись Сталин, доведший талантливейшего композитора Шостаковича до нервного потрясения. Дунаевский противоречил словам одной из своих лучших песен: «Сердце, тебе не хочется покоя…» Захотелось жить спокойно…
                И всё-таки он нашёл в себе мужество признаться Булгакову и его жене в причинах того, почему он не написал оперу:
                «Уважаемая и милая Елена Сергеевна! Нет, нет и нет! Никто и ничто не собьёт меня с намеченной цели, кроме моего собственного бессилия. Я прошу Вас верить мне, моему внутреннему нутру, верить моему глубокому уважению и величайшей симпатии, которую я питаю к Михаилу Афанасьевичу как человеку и писателю.. Наконец, Вы, Елена Сергеевна, добрейшая и удивительная, стоящая у колыбели нашей оперы, несомненно, будете и первым «приёмщиком» готового произведения. Что нужно для этого? Покой! Собраться с силами нужно! А я ещё до сих пор плаваю в море депутатских бумаг. Но мною предпринимаются  героические меры к устранению моих бытовых неполадок. Сейчас я работаю над опереттой, которую должен сдать к лету, а потом – сразу за оперу».   
                Далее в письме приводились другие заверения композитора в  том, что «мы скоро будем слушать первые картины нашей обаятельной «Рашели»», заверения, увы, больше похожие на мечты и самоуспокоение. Дунаевский чувствовал, что встреча с таким драматургом, как Булгаков, больше в его жизни не состоится. «Собраться с  силами нужно!» -- повторял он слова из письма Булгакову, но сделать этого не мог.
               «Вскоре на передовых полосах газет, -- продолжает В. Стронгин в книге «Три женщины Мастера» была помещена фотография наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, сходящего со ступенек поезда в Берлине, а 23 августа 1939 года между СССР и Германией был заключён пакт о ненападении и в то же время секретный пакт Молотова – Риббентропа о разделе Европы. В 1940 году  немецкие войска оккупировали Францию. После этого о постановке «Рашели» не могло быть и речи.
                В «Энциклопедии Булгаковской» её автор – составитель Борис Соколов приводит фразу из одного из предвоенных писем Булгакова: «Из-за пакта «Рашель» пришлось похоронить в младенческом возрасте».
                << Попытку реанимировать «Рашель» (по выражению Б. Соколова – В. К.) Дунаевский предпринял в начале 1940 г., направив 4 января письмо заведующему творческой мастерской Большого театра В. К. Владимирову >>:
                << Что касается оперы, то у меня были попытки подытожить свои творческие поиски в каком-нибудь крупном вокально-музыкальном произведении. Вам, вероятно, известно, что Самуил Абрамович Самосуд год тому назад предложил мне написать оперу на сюжет «Мамзель Фифи» Мопассана. Было много планов для осуществления этого предложения. Так, в частности, М. А. Булгаков уже давно закончил либретто будущей оперы, которая называлась бы «Рашель». Правда, это либретто скорей представляет собой пьесу, так как либретто надо было бы только делать на основе этой пьесы. Но это,  по сути, дела не меняет. Возможно, в руках опытного мастера (того же Булгакова, если его здоровье сейчас позволяет ему работать) либретто может превратиться в нужное и, главным образом, не тенденциозно  направленное произведение. Это меня очень устроило бы, так как всё же жаль не столько затраченной энергии, сколько мобилизации силы творческого духа, которая зря пропадает. При этом образ Рашели столь интересен, что я совершенно искренне считаю, что после «Кармен» можно было бы повторить такую  женскую роль в «Рашель»>>.
                Как видно из этого письма, Дунаевский ещё не терял надежды написать оперу «Рашель» на либретто Булгакова. А ведь  это конец (последние 1,5 – 2  месяца)  жизни Михаила Афанасьевича и чувствует он себя очень плохо (10 – 15 января 1940-го настало улучшение, но потом писатель «опять серьёзно занемог»: эти слова – из письма В. К. Владимирова И. О. Дунаевскому).
                Интересно, что, как пишет Б. Соколов, << в последние недели жизни драматурга в советской политике наметились перемены, которые в случае реализации открыли бы «Рашели» «зелёную улицу».  С февраля 1940 г.  по указанию Сталина  началась разработка планов советского нападения на Германию в момент начала её активных  действий во Франции, а с марта, после окончания войны с Финляндией, -- переброска к западным границам основной части войск. Только быстрый крах французского сопротивления в мае 1940 г. сорвал эти планы. Не исключено, что Дунаевский, пытаясь возродить интерес Большого Театра к «Рашели», опирался на какие-то слухи о грядущем изменении генеральной линии в отношениях с Германией.  Час «Рашели» пробил, -- продолжает Б. Соколов, -- после начала Великой Отечественной войны 22 июня 1941 г. Поэтесса М. И. Алигер в 1943 г. переработала либретто для композитора  Р. М. Глиэра… >> А В. Стронгин добавляет, что Алигер, << возможно, даже изменила название «Рашель» на «Зою» или «Нину»>>, и опера Глиэра << не увидела света, хотя в прессе отмечалось, что она имеет «оборонное значение».>> Я снова возвращаюсь  к статье о либретто «Рашель» Бориса Соколова. Он рассказывает о переработке «Рашели» Маргаритой Алигер.   «Она взяла только две последние картины, связанные с историей спасения Рашели священником Шантавуаном. Переработка свелась главным образом к исключению фигуры возлюбленного Рашели Люсьена, более тесно связанного с первыми картинами. Глиэр написал одноактную оперу, тогда же, в 1943 г. исполненную по московскому радио. 19 апреля 1947 г. «Рашель» прозвучала в Концертном зале им. П. И. Чайковского в Москве в исполнении артистов Оперно-драматической студии им. К. С. Станиславского  >>.
                Надо сказать, что Булгаков (цитирую опять Б. Соколова) << достаточно далеко отошёл от новеллы Мопассана.  Заведение госпожи Телье он взял из одноимённого мопассановского рассказа (1881). Оттуда же он ввёл  и песенку «Бабушка» Пьера Жана Беранже… в собственном вольном переводе. По сравнению с Мопассаном, у Булгакова образ Рашели более возвышенный, резче обозначена патриотическая идея – даже мадам Телье на слова пьяного гостя: «…Вы – патриотка! Вы правы! Дайте рюмку водки!» с достоинством отвечает: «Прошу вас, сударь, не шутить над тем, что дорого и свято!» Проститутка Рашель оказывается единственной, кто нашёл силы вступиться за поруганную честь своей страны, покарать захватчика, глумящегося над побеждёнными.
                Отметим также, -- продолжает Б. Соколов, -- что в отношениях Люсьена и Рашели многое напоминает любовь главных героев «Мастера и Маргариты» и любовь самого Булгакова и Елены Сергеевны. Имя Люсьен – это производное от «Люси» -- домашнего имени третьей жены драматурга. Подчеркнём, что такого персонажа как Люсьен у Мопассана нет. Этот образ развился из заключительных строк новеллы: «Несколько времени спустя  её взял оттуда один патриот, чуждый предрассудков, полюбивший её за этот прекрасный поступок, затем, позднее, полюбив её уже ради неё самой, он женился на ней и сделал из неё даму не хуже многих других.» Кюре Шантавуан – персонаж, только упоминающийся в «Мадемуазель Фифи», у Булгакова превратился в один из основных образов <…> Шантавуан  сначала отказывается спрятать Рашель от германской погони, когда слышит, что она проститутка из Руана, убившая во время пира в замке немецкого офицера. Однако, когда Рашель рассказала, что убитый утверждал, что «мы теперь – рабы пруссаков, что женщины французские теперь продажные рабыни, что все французы – трусы! Когда ж я крикнула ему, что он – палач, что он клевещет, он грязною рукой меня ударил по лицу! И я ему вонзила в горло нож! Теперь он плавает в крови!», священник решает укрыть её и обманывает пруссаков, рискуя своей жизнью и жизнями прихожан.
                Интересно, что если первоначально положительный образ кюре Шантавуана вызывал цензурные опасения (официальный атеизм не допускал положительного изображения священнослужителей), то в момент подготовки новой редакции «Рашели» в 1943 г. именно он стал центральным. Это было время, когда коммунистическая власть декларировала, особенно для внешнего мира, свою веротерпимость, так что булгаковский образ оказался по иронии судьбы, очень кстати. >>.
                Булгаковская «Рашель» при жизни драматурга  не ставилась и не публиковалась. Впервые опубликована в журнале «Музыкальная жизнь» (Москва, 1988 г., №№ 10, 11).