Две души

«Тогда почти никто не понимал, что акции подобного рода проводятся по строгому плану, абсолютно вне всякой связи с фактическим поведением отдельных лиц, принадлежащих к данной категории, запланированной к изъятию».
Глава 4 «Снежный ком» книги «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург.


Читая книгу «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, сравнивал ее тюремную и лагерную судьбу со своим домашним «концлагерем», проведенным в Сибири, как назвал свою семейную жизнь. Возможно, каждый человек с нелегкой судьбой может это сделать. Разумеется, то, что происходило в сталинское время и в нынешнее – несравнимо. Все познается в сравнении.
Пройти крутой маршрут через Колыму в сталинское время  и не только остаться в живых, но и успеть – при жизни - написать книгу об этом означает, прежде всего, крепость духа автора, убежденность в своей правоте и наличие ангелов-спасителей (лучше так сказать), приходящих на помощь в смертельные моменты каторги.

Я знаком с доктором физико-математических наук из Иркутска, бурятом по национальности. Он – убежденный сталинист. Таким людям надо прочесть эту книгу. Там доходчиво описывается, не по догадкам, а по фактам, как великий вождь слоями снимал партийные, национальные прослойки, интеллигенцию, а затем – командный состав Красной армии.
Валера-сталинист, который доктор наук, рассказал мне свою историю для доказательства своей правоты - невиновности Сталина. Его отца арестовали по доносу соседа. Сосед-бурят был неграмотным, донос писал сын-школьник. Этот сын впоследствии работал вместе с ним в Иркутском политехническом институте. Когда Валера узнал об этом, он встретился с ним и спросил, почему. Тот отвечал, что отец попросил написать, диктовал ему донос, отказать отцу он не мог. Валера  обозвал его доносчиком и посчитал именно его виновным, так как без доноса отец Валеры не пострадал бы, перестал с этим человеком здороваться.

Давайте рассудим. Если бы в стране существовал порядок, что за ложный донос будет наказание, то доносов было бы немного, только с достоверными фактами. Но доносы поощрялись, причем, достоверность их не проверялась, зато с «виновного» иезуитскими вопросами или пытками выбивали нужные признания. В газетах целыми полосами публиковались списки шпионов, троцкистов, вредителей, передовицы обращались к «сознательным» гражданам, чтобы были бдительными. И вот неграмотный бурят, которому сын прочел газету, да и в сельсовете говорили, решил, что сосед является вредителем, основываясь на своем неграмотном мнении; следовательно, проявил патриотические чувства и написал – рукой сына – донос. Виновен ли он? Он поддался массовому психозу, как и весь советский народ, который одобрял политику партии и государства.
А любая политика начиналась с вождя. Так пытался я объяснить Валере. По имени я называл его на горячих источниках, где познакомились. По имени он называл и меня. Мы и потом встречались. Я отвозил его к зарослям облепихи недалеко от города. Буряты любят эту ягоду, умеют правильно собирать – это непростое дело. У Валеры были специальные приспособления. Он остался при своем мнении, у него есть обоснование, и виновным оказался сын соседа, написавший донос за отца.
Но это – частный взгляд на общее явление.

Слышал я и другое мнение. Попутчица в тамбуре плацкартного вагона утверждала, что Сталин сажал воров. У нее дядя сидел при Сталине. А работал он заведующим складом, посадили его за недостачу. Когда он вернулся, говорил, что посадили за дело. Попутчица меня убеждала, что воров было много, поэтому и сажали много. Но главное, утверждала, что сидели, в основном, воры. Видимо, я пытался спорить или было видно мое недоверие на лице.
Законы, которые называют сталинскими, сохранялись и после его смерти. Так же, в тамбуре вагона, на перекуре, тогда я еще курил, седой мужчина рассказывал мне свою судьбу. Работал водителем. Как-то напросился к нему в кабину пассажир. Тогда это было обычным явлением – начало 60-х годов прошлого столетия. В пути стемнело, его ослепило встречными фарами, машина съехала в кювет и опрокинулась. Видимо, это происходило медленно, он успел затормозить, пассажир попытался выскочить, приоткрыв дверь, но машина упала на его сторону. Он погиб, прижатый дверью. Водителю дали 10 лет лагерей. И вот он возвращался домой. Жена его не дождалась, фактически семьи не было, и он изливал душу мне, студенту. Это было более, чем полвека назад.

10 лет лагерей – стандартное наказание сталинских лет. Неважно, анекдот ты рассказал или на тебя донос написали. Кстати, об анекдоте папа, донской казак, рассказывал такую историю. В курене казачьей станицы сидит приезжий судья, судит местных казаков. Очередь. Один из казаков рассказывает анекдоты. Судья смеется, заодно решает, кого куда отправить. Очередь кончилась. Судья спрашивает веселого казака: - А ты что здесь сидишь?
- Дык, прислали судить меня.
- За что?
- Анекдот рассказал.
- А, анекдот! Так тебе, стало быть, 10 лет лагерей.
И отправился казак веселить других в неведомые лагеря. Причем, это уже не анекдот, а реальная история.

Евгения Гинзбург получила 10 лет тюремного заключения. Надо было просидеть их в одиночной камере. Ей повезло. В ее камеру подселили заключенную, мест в тюрьме стало не хватать. После двух лет заключения население тюрьмы отправили досиживать сроки на Колыму. Тюрьма-политизолятор понадобилась для новой волны заключенных. Заключенные женщины обрадовались, что теперь они могут помочь трудом своей родине. Месяц их поезд добирался до Владивостока, затем на пароходе – до Магадана, столицы этого края. Здесь их, после тюремного заключения, называли «тюрзаками». То, что она описывает, выдержать невозможно. Это надо прочесть и удивиться, как эта женщина сумела сохранить себя, не только физически, но и свое достоинство, общаясь с подонками, работая на самых тяжелых работах, вынеся не только физические перегрузки, но и моральные унижения. К примеру, лесоповал при температуре 50 градусов мороза, пилить нужно деревья обычной двуручной пилой, валить их. Одежда – символическая. И это все – при мизерной пайке. Паек или пайка может иметь два рода. Обычной болезнью зэков была пеллагра – тяжелый авитаминоз, приводящий к смерти. Автора книги спасала образованность, там же она смогла, как ей посоветовали, переучиться на медсестру, в которых каторга нуждалась. После завершения срока, имея ограничение в правах, была в Магадане музыкальным работником и преподавателем русского языка и литературы.

Автор книги вспоминает интересный случай в пути на каторгу. Она читала вагону «Евгения Онегина» и поэмы Пушкина. Все заслушались и не заметили, как поезд остановился. Она продолжала читать. Через полчаса вагон открыли и стали искать книгу. Зэков многократно перепроверяли, поэтому ничего лишнего не могло быть. Начальник поезда угрожал, говоря, что полчаса пролежал под вагоном и слышал, что читали книгу. Тогда Гинзбург сказала, что она читала наизусть. Начальник не мог поверить. Она стала читать «Евгения Онегина». Теперь и начальник этапа заслушался, как обычный слушатель, поддакивая и восклицая. Она прочла почти полностью роман без запинки, пока поезд стоял. Тогда он поверил. До ареста она была преподавателем русского языка и литературы на рабфаке Казанского университета.
Теперь мне стало понятно, какие преподаватели обучали мою маму на рабфаке Петрозаводского университета. Она, карелка, до восьмого класса не разговаривала на русском языке – только на карельском (язык,  почти идентичный финскому языку). После окончания рабфака она уже преподавала русский язык и литературу в Сибири, куда ее выгнала Отечественная война. Почерк у нее был ровный, красивый, и ошибок она практически не делала. Евгения Гинзбург показала мне, какие были тогда преподаватели. А я всегда удивлялся, как мама за короткое время стала русской. Она мне говорила, что хотела быть русской, чтобы иметь доступ к литературе и культуре страны.

Уже в тюрьме заключенные поняли, что аресты идут по плану, спускаемому сверху, снимают «слоями». Особенно, это было видней в Казани. Берут человека. Пытаются его пытками заставить оговорить себя, как партийца. Не получается. Кстати, опыт применения пыток НКВД перенимало в Гестапо, то есть, к Большому Террору готовились заранее, учились, как добывать из своих жертв правильные показания. Но подозреваемый  – татарин. Значит, пройдет другая статья – подготовка восстания, национализм. Автор книги не выдала ни одного человека, вернее, не оговорила. Никакого преступления она не совершала, однако была знакома то с одним, то с другим подозреваемым, возможно, кто-то ее упомянул в своих признаниях. Некоторые практиковали оговор сотен людей сознательно, чтобы следствие поняло, что такое невозможно.
Наивная логика. Отцу народов было на это наплевать. Он выдал план, его подчиненные должны выполнять. Могут сказать, что решал Президиум, не он, Сталин, один решал, вопросы выносились на Пленум ЦК, подписи в расстрельных списках были не только его. Почти все члены этих органов попали в мясорубку, остались единицы, с которыми вождь был знаком с гражданской войны. Да и те, кто остался, были под колпаком у вождя. Его любимая садистская шутка была: посадить жену своего работника в лагерь, лучше будет работать. Если не жену так кого-то еще, чтобы держать, как на поводке.
Что уж говорить, жена Всесоюзного старосты Михаила Калинина (сейчас эту должность называют президентом) сидела в лагере, несмотря на просьбы Калинина к Сталину. Вина ее заключалась, по Сталину, что слишком красива для еврейки. Кстати, 17-й съезд партии назвали вначале «Съездом победителей», а через год-два - «Съездом расстрелянных» - большинство делегатов Сталин уничтожил, так как они хотели переизбрать на его место Кирова. Народ знал, кто убил Кирова, поэтому сочинял песенки , как «Сталин Кирова убил». Киров сказал Сталину на Съезде, что большинство делегатов желает его выбрать на место Сталина – генсека партии, но сам он этого не желает. Сталин поблагодарил за новость. Этот разговор и стал началом Большого террора. Об этом нет в книге. Это – мое дополнение.

Как пример из книги: предыдущего первого секретаря Казанского обкома (республики), который был знаком с Аксеновым, мужем Евгении Гинзбург, председателем Казанского горисполкома, отправили работать первым секретарем Иркутского обкома. Тот взял с собой нескольких работников из Казани. Из Иркутского обкома вначале арестовали одного работника, члена обкома, выбили показания, затем арестовали весь обком с первым секретарем, как гнездо шпионов-террористов.
Точнее можно прочесть в книге. Дело в том, что название деятельности могло меняться от прихоти следователей. Если была связь с иностранцами – шпион. Если была связь, даже простое знакомство, с троцкистом, то – троцкист. Если вообще ничего не могут найти или выбить признания, то заговор с целью убить товарища Сталина. Было бы желание у следователей, а статью найдут. Такова была практика уничтожения лучших людей того времени.
После этого появилась причина арестовать Аксенова – посадили его, Евгении Гинзбург сообщили на Колыму, что муж погиб. Она этой версии не верила. Только вернувшись из Магадана, узнала, что он жив. Но совместной жизни больше у них не было.
Кстати говоря, и в войну, когда фронт требовал людей для защиты родины, в тюрьмах продолжались допросы следователей по надуманным поводам, продолжались расстрелы преданных Родине людей, готовых отдать за нее жизнь. Эту фразу нужно поправить: продолжались расстрелы преданных Родиной людей; тогда Родина (родина – место рождения), как страна, где живет человек, и государство (власть) – надстройка, призванная защищать народ – население страны, отождествлялись.

Примерно в 1960-61 году на станции Яккима вблизи города Лахденпохья в Карелии поставили агитвагон. В Пригородном поселке, где я тогда жил, кинотеатра не было. Дети узнали, что будет кино, вагон наполнился битком. Показывали фильм о матросе. Были какие-то, непонятные мне, разговоры. Потом матроса поставили у проруби, он крикнул: «Да здравствует Сталин!», прозвучал залп, и матрос упал в прорубь. На этом фильм закончился.
Всю ночь я плакал, представляя эту сцену. Мне было 8 лет. Этот матрос всю жизнь рядом со мной. Лица не помню, помню бескозырку с ленточками. Такой удар сделала хрущевская оттепель по детской психике. Разумеется, фильм был постановочный, в нем в художественной форме отразили главную идею сталинского времени – уничтожение лояльных, преданных этому строю и ее вождю людей, верящих в светлое будущее, делающих на своем месте необходимое для родины дело.
Миллионы людей уничтожили. Десятки миллионов их родственников – стали изгоями в государстве и в обществе, они жили с клеймом «жена врага народа» или «сын врага народа». Их выгоняли с работы, из школы, из собственной квартиры. Те, кто остался на мете, дрожали от страха, боялись каждого стука в подворотне, особенно ночью. По стране гулял Великий Страх.

Меня в горсовете избрали председателем комиссии по реабилитации репрессированных граждан. Были 90-е годы. Людей реабилитировали, давали бумажки, но они ждали помощи – материальной, но особенно – моральной.  Одна женщина рассказала мне свою историю.
Отца ее забрали в 1938 году. После этого семью выгнали из дома. В семье было пятеро детей. Мать решила идти в город Канск. Это было в Красноярском крае. Надо было пройти пешком 70 километров. Было начало ноября. Видимо, довезти было некому. Пока дошли, двое младших детей умерли, одному не было и года. В это время в Сибири уже снег ложится. На окраине нашли землянку. Жили там. К Новому году умерла мать, видимо, отдавая еду детям, и еще один ребенок. Остались старшие дети – брат и сестра. Их забрали в детский дом.
Через год вернулся отец. Его признали невиновным. Такие решения могли зависеть от следователей, среди них попадались сочувствующие люди. Это можно увидеть в книге «Крутой маршрут». Отец пошел по их следам, нашел оставшихся детей. Он – невиновен, а семьи – нет. Кто виновен? Виновно – сталинское время. Мог быть и донос соседа. А бывали случаи, когда работнику НКВД нравилась квартира. Взрослых растерзают на допросах, детей – в детдом, а он заезжает в новую квартиру.

Зато какие были песни! Заключенные слышали их отголоски в тюрьмах, если были праздничные дни и по улицам шли колонны демонстрантов с красными транспарантами, восхваляющими вождя. Даже подсматривали в щелочки в окна, закрытые специальными щитами. Это описывает Евгения Гинзбург. «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля…». Эти песни и сегодня мы можем услышать, или их мелодии, хорошо узнаваемые.
Злодейское время рождало чудесные песни!

В книге автор мало обобщает, она говорит о своей реальной истории. Когда ее арестовали, она решила дожить до освобождения и записать все, что увидела и вынесла. Это и был духовный стержень – запоминать события и собственные стихи - который ее сохранил в настоящем аду. Она попала в слой настоящих коммунистов - ортодоксальных, преданных своей идее – строительства нового общества, здесь не было троцкистов и вредителей, здесь были партийцы с большим стажем, их вина была только в том, что они свято верили в коммунизм. Некоторые из них еще более свято верили в Сталина и сохранили эту веру в лагерях. Надо сказать, в лагерях все «слои» перемешались, и в лучшем положении оказывались уголовники.
В годы войны в лагерях стали собирать зэков с фамилиями, имеющими окончания  - берг, бург – и прочие, говорящие о немецком происхождении. Ее тоже хотели объединить с теми, чтобы отправить на смертельные работы.
Но она сказала начальству, что ее национальность – еврейка. В войну это еще не было преступлением. После войны Сталин переключится на евреев, пик антисемитизма в стране будет в 1948-52 годах. Довести эту идею – избавления от евреев -  до логического завершения ему помешает смерть.
В августе 1952 года Сталин расстреляет антифашистский еврейский комитет 11-12 человек, а вместе с ним около 150 причастных лиц. Осенью этого же года повесят и сожгут руководство компартии Чехословакии, 9 человек, состоящее из евреев. Причем, не давал разрешения на арест Сланского, председателя компартии Чехословакии, именно Сталин, выжидая удобный момент. И в других странах Восточной Европы подобное будет, но смерть вождя народов все прекратит.

А теперь спросим доктора наук, моего товарища по отдыху в Бурятии, Валерия Николаевича: «Кто писал доносы на этих людей?» - только один человек мог заказать подобные кровавые преступления, продолжатель дела «великого Ленина».
Вот беседуют двое в книге (конец главы 16 части 3):
- Двоих наших современников я остро ненавижу. К счастью, обоих уже нет в живых.
- Кто же второй?
- Как, кто? Гитлер, конечно!
После смерти Сталина люди смогли говорить вслух  то, что думают, хотя бы между собой.
Вот в конце главы 17 третьей части автор пишет о чувстве стыда, что она в 1955 году радовалась, что ей можно поехать в отпуск – она преподавала в магаданской школе. В 1970 году прочла книгу Артура Лондона «Признание» о разгроме руководства Компартии Чехословакии. Она пишет, что радовалась, «когда людей продолжали вешать ни за что, без всякой вины… и пепел их развеивать по ветру». На самом деле вешали тремя годами ранее, в 1952 году, а 1955 год упоминается в книге «Признание», что ее автор, приговоренный к пожизненному сроку (не всех повесили), был освобожден через три года после приговора. Сразу всех реабилитировали – в странах Восточной Европы. Сталин и только Сталин был источником зла. Сталин исчез, но его преемники продолжали у нас бедокурить, пока не пришла стабильность в лице Брежнева.

Эту эпоху  «застоя» я и застал, когда вера в коммунизм подкреплялась делами: полеты в космос, бесплатная учеба и медицина, предоставление квартир по очереди – бесплатно. А побочные эффекты обязательно появятся: блат, талоны, низкие зарплаты у интеллигенции, диссиденты. Диссидентом стал сын Евгении Гинзбург, приезжавший к ней в Магадан – известный писатель Василий Аксенов. Все происходило под руководством партии. Достаточно, чтобы у руля был не злодей, а нормальный человек. Можно было постепенно идти, развиваясь, дальше, сохраняя страну, не давая ее расшатывать. Примеры есть: Китай, Куба. Но нам не повезло. От злодея, патологического убийцы, пришли к обычным предателям, разорившим экономику страны, армию в 90-е годы. А народ наш верил словам, и я был такой.
Но главное, что в народе и сегодня живет Великий Страх, о котором говорит в предисловии к книге «Крутой маршрут» приемная дочь Евгении Гинзбург. На самом деле Антонина была дочерью зэков, но ей полюбился рояль в детском доме, на котором играла автор книги, удочерившая ее.
«Из своей квартиры рукопись «Крутой маршрут» не выпускалась, сработал Великий Страх, сопутствующий ее поколению» - выдержка из предисловия.

Последствия этого Великого Страха аукнулись в моей семье. У моей невесты девичья фамилия была Чижова, самая что ни на есть русская. Мать звали Руфина. Детей ее – Тамара и Тарас. Вполне русские имена, немного на украинско-польский лад. Сама Руфина Васильевна была в молодости сталинским следователем в казахстанском лагере, всех людей звала «совками» и была ярой мужененавистницей – выгнала мужа, бригадира-строителя, кавалера ордена Ленина.
А вот ее сестру звали Эсфирь. Это имя никак к русским отнести нельзя. По-древнееврейски оно означает «звезда». Руфина лицом была похожа на премьер-министра Израиля Голду Меир, фото которой бывало в советских газетах, видимо, поэтому не любила фотографироваться. Я-то с детства к национальностям относился спокойно, а жена говорила, что у них много «намешано» разного, особенно со стороны отца, выходца с Кавказа. Но по паспорту она – русская. Лицо вполне славянское, если не считать легкой «загорелости». Прожив с этой женщиной десятки лет – ради детей - убедился, что характер ее жестокий, постоянно угрожала кого-нибудь убить, например, мою маму, меня, младшую дочь, ей присуща патологическая лживость, подозрительность. Когда младшая дочь стала совершеннолетней, развелся.

Еще у них странная особенность: родственники, даже близкие, не общаются между собой. Между матерью и дочерью – ссоры. Брат побыл у нас, приехав с БАМа. Все задабривал меня коньяком. Когда уехал, выявилось, что украл обручальные кольца с бижутерией и ордер на квартиру. Квартиру с земельным участком, в которой жила Руфина Васильевна, я выменял на более дорогую в городе – в капитальном доме, доставшуюся мне от сестры. Потом квартиру продал, когда Руфина Васильевна заболела, и деньги, почти все, этому брату Тарасу отдал, да еще помог мать отвезти в Тынду. Еще жена рассказывала о бабушке Маргарите Агаповне, матери Руфины Васильевны – которая готовила мороженое для гостей, а внукам даже не дала попробовать. Такие странные качества – скрытность, жесткость, вероломство, способность к измене, лживость - явно заложены в генах.
Путем логических размышлений понял, что по женской линии они – евреи. В Израиле – при выезде советских евреев – учитывалась женская линия, не важно, какого колена. Я всегда сочувствовал евреям, потому что в войну фашисты, в первую очередь, уничтожали евреев и коммунистов. Родился я в том же месяце - августе, на следующий день после расстрела антифашистского еврейского комитета – расстрелял Сталин, а не Гитлер, как могут подумать. Когда Израиль  показал свое жестокое лицо, проводя геноцид среди соседних народов, убедился, что жена – действительно еврейка, и нет у нее психического отклонения, как я решил в начале супружества,  пытаясь ее излечить. Само супружество началось из-за того, что вылечил ее от бесплодия народным методом, поэтому неверно оценил ее состояние.

Почему же евреи скрывают свое происхождение за русскими фамилиями, особенно с 50-х годов прошлого века? Это все -  последствия Великого Страха, созданного «вождем народов», которого сейчас чуть ли не обожествляют. Об этом Великом Страхе написала Евгения Гинзбург в третьей части своей книги.
Вот духовные качества Евгении Гинзбург, еврейки, имеющей русский характер, автора книги «Крутой маршрут»: правдивость, честность, замечательная память и интеллект, высокая сила духа, надежность, любовь к детям, невозможность предательства, трудолюбие, вера в идеальное общество, преданность своему делу – литературе.
Только одно качество моей бывшей жены близко – пристрастие к чтению книг. Евгения Гинзбург любила чтение, сама писала статьи о литературе. Остальное – все строго наоборот. Может быть, евреям нельзя смешиваться с другими нациями? Чистые, настоящие евреи становятся академиками, писателями, деятелями культуры, физиками, открывают законы Мироздания, помогают человечеству развиваться.
Это – вопрос вопросов.

Завершаю словами человека, достойного уважения, Евгении Гинзбург, из эпилога ее книги «Крутой маршрут»:
«Хочу еще раз заверить своих читателей, что я написала только правду…. Не всю правду (ВСЯ, наверное, была и мне неизвестна), но ТОЛЬКО ПРАВДУ…. Я исходила из той простейшей мысли, что правда не нуждается в оправдании целесообразностью. Она просто ПРАВДА. И пусть целесообразность опирается на нее, а не наоборот.
Между тем, пока я работала над окончанием книги, первая часть распространялась самиздатом во все возрастающей геометрической прогрессии. Один ленинградский профессор, специалист по истории русской литературы, сказал, что моя книга побила рекорд по самиздатовскому тиражу не только нашего времени, но и девятнадцатого века.
Вдруг я увидела свою книгу, напечатанной в Италии. Меня, долголетнюю обитательницу ледяных каторжных нор с преобладающим звуком Ы в названиях местности, напечатали в сладкозвучном Милане. А потом и в Париже и в Лондоне, и в Мюнхене, и в Нью-Йорке, и в Стокгольме и во многих других местах.
Так или иначе книга вступила в новую фазу своего бытия: из самиздатовской, родной отечественной контрабанды она превратилась в нарядное детище разноязычных издательств, перекочевала в мир роскошной глянцевой бумаги, ярких суперобложек. Книга стала чем-то вроде взрослой дочери, безоглядно пустившейся «по заграницам», начисто забыв о брошенной на родине старушке-матери.
Я считала своим долгом дописать все до конца, главным образом не для того, чтобы изложить фактическую историю дальнейших лет в лагере и ссылке, а для того, чтобы читателю раскрылась внутренняя душевная эволюция героини, путь превращения наивной коммунистической идеалистки в человека, основательно вкусившего от древа познания добра и зла, человека, к которому через все новые утраты и мучения приходили и новые озарения в поисках правды».

Нам, читателям, и в жизни и в литературе важна именно правда – и в истории и в современности, потому что правда – это основа основ.