ММ 10-10. Машка на счастье

ММ 10–10. Машка на счастье
из цикла «Жизненные истории»
 
Аннотация
Иногда счастье приходит не сразу и не так, как ожидаешь.
Просто однажды в твоей жизни появляется кто-то — и всё начинает меняться.
Это история о дороге, двух водителях и одной кошке, которую отдали «на счастье».
И, похоже, не ошиблись.
Первая история из цикла «Дорожные истории».
 
Глава 1. Про совпадения
Вот как не верить в чудеса, в цифры. В магию, так сказать, чисел. Можно, конечно, сказать: да брось ты, сочиняешь, совпадение простое и всё. Хорошо, пускай совпадения. Я очень бы хотел, чтобы такие совпадения случались как можно чаще или хотя бы раз, но у каждого в жизни.
Моё совпадение случилось после слов моего сменщика Михалыча, мужика очень старой закваски и рождения, никак не привыкнувшего, что в современном грузовом автомобиле, на котором мы вместе часто тогда выезжали в рейс, двойной выжим сцепления или рукоятка открытия жалюзи радиатора уже давно в прошлом.
Машина наша, кстати, была абсолютно новой, грузоподъёмностью, правда, не баловала — всего пять тонн, зато размер кузова впечатлял. Михалыч, увидев в первый раз её габариты размером с его дом, сказал, что в таком кузове только шкафы собранные возить или лампочки.
Мы возили колбасу.
 
Глава 2. Рейсы
С колбасного завода. Там грузили нас с ней сотню ящиков, кило по тридцать, разной полукопчёной, варёной, сардельками, сосисками и везли это пахнущее добро на базу домой, в Ноябрьск.
Проезжая по городу, носы прохожих всегда поворачивались вслед нашему маршруту. А если мы стояли на выгрузке у какого-то магазина, туда торопливо сбегался народ.
Удивительно, как эти маркетологи всякие зря едят свой хлеб. Я простой шофёр и то понял, что запах действует сильнее ценников, а создать искусственный запашочек свежекопчёной колбаски так же просто, как открыть целлофановый пакетик. Он, кстати, так и делается.
Жили и работали мы тогда на Ямале. Если кто не знает — это самый север. Нефть, газ — всё там добывают. А завоз продуктов на машинах, как правило.
Из-за суровостей погоды кузов был термический, с отопителем и кондиционером, и для наших северных дорог самое то. А то, что полезный вес у машинки небольшой, так это хорошо — не провалишься в снегу, а если застрял где, буксанул, то шпильки колёсные целые останутся на полуосях, завести с троса можно. В общем, для северных дорог очень подходящий размер машины.
И кабина со спальником. Так спать там удобно в дороге — не передать. Только лёг — и как провалился. Покачивает, как в люльке, мотор ровненько шумит, ты накрылся телогрейкой и видишь детские сны.
Правда, второму скучно, пока первый дрыхнет. Второй сидит, рулит, курит и думает о чём-то о своём. Обычно ни о чём. Мысли прыгают с одного на другое и не цепляются ни за что.
Вот если б поговорить — это знает любой водитель, — то дорога вдвое короче. Но сменщик спит, а потом ты. Так правильно.
 
Глава 3. Завод
Потом приезжаем на завод. Предприятие большое, машин под загрузку много, но у них всё поставлено здорово — долго не ждёшь.
В кузове что удобно — место много. Главное, расставишь ящики пластмассовые с колбасой так, как тебе удобно: рядочками, улочками и с пустотой внутри, чтобы удобней было, притеревшись, пройтись и сориентироваться, где что тут лежит.
Грузились мы на заводе в Сургуте. Завод был новым, оборудование заморское, и все там ходили, как доктора какие, — в халатах и шапочках. Никаких крыс, конечно, и грязи там и в помине не было.
Мясо было бразильское, буйволы, в коробках по 40 кг, и я никак не мог понять, с какой части туши эти куски, хотя в мясе немного понимаю, пока мне не объяснили, что это прессованное мясо, обрезь.
Ещё были мешки, как из-под цемента, с сухим молоком и ещё чем-то. Штабеля плоских ящиков с известными окорочками — короче, везде порядок.
А на выходе было под сто видов красивой, обалденно пахнувшей колбасы, разложенной в одинаковые пластиковые ящики, колесючками, палками и шустро привозившими к погрузочному терминалу вороватыми грузчиками.
 
Глава 4. Подарок
Но спасибо им я всё-таки скажу — им и Михалычу. Они ему подсунули кошку.
Он тогда был без меня, у меня день рождения было. Они ему сказали: смотри, говорят, дядя, у тебя номер 10–10, а сегодня 10 октября. Вот тебе подарок, земеля, кошка. Живёт тут всего вторую неделю, умная сволочь. Но директор гад сказал уничтожить её. Крыс, мышей в цехах, говорит, не бывает, а вот от кота может быть зараза. СЭС, мол, против. Так что возьми, Михалыч, а то удавим, кота в смысле, а не Михалыча.
Грузчики вообще на редкость народ сентиментальный. От перекормления, может, или от наглости, не знаю. Но ссориться с ними не стоит.
Он и взял, но с расчётом, что высадит животину на первой же остановке в лесу по нужде. Но кошка залезла высоко в спальник и вылазить, когда он остановился, не захотела. Лазить по будке и получать царапины он, понятно, не захотел, так и приехали они вдвоём на базу.
Михалыч, смеясь, рассказал мне на базе эту историю и говорит: надо выманить кота. Я подхожу к кабине и вижу, что выманивать никого не надо. Рыжий шикарный котяра лежит и греется прямо на панели и нисколько не боится меня.
— Вот тебе, — почесал загривок свой Михалыч. — А от меня прятался. А кстати, у тебя ж сегодня день рожденья — так вот это тебе подарок, получается, — пошутил он. — На счастье.
Короче, кот, вернее кошка, осталась жить в машине.
 
Глава 5. Машка
Характер у неё оказался такой, какой и надо — всё в меру, палку не перегнёт, а если перегнёт, то в другом месте, наоборот, недогнёт. И всё молча.
Короче, с понятием киса. Как с двумя здоровыми мужиками жить надо.
Вначале мы ей имя придумывали: Мурзик, Катька — даже ухом не вела. А вот как Машка Распутина из приёмника заиграла — сразу замурлыкала. То-то, ну значит Машка.
Вначале мы думали, что кошка в машине — это проблема. У некоторых дальнобоев мы видали, жили кошаки, но там другое. Они по всей стране колесят, где тепло, а у нас, во-первых, север, ночью машина хоть и в боксе, но холодно, однако котяра ничего, в первую же ночь сама удобно устроилась в углу спальника, зарылась в наши шмотки и спала, проводив нас взглядом и сладких снов, видимо, пожелала.
Утром мы пришли, а она вышла, потягиваешься, а потом, умничка такая, не в боксе, а на холодок, до ветру, так сказать, сбегала. Пришла, села и на нас смотрит, разглядывает, как бы, типа: ну что, давайте знакомиться. Тебя, старый, я уже видела, спасибо, уберёг, а вот ты, очкастенький, вроде ничего, — и подошла, потёрлась об мою ногу.
Нежностей этих собачьих она особо не любила и просто так нас ими не баловала. Всё надо заслужить. И мы начали с Михалычем волей-неволей заслуживать.
Началось с завтрака. Так как мы возили колбасу, то, понятно, тогда питались ей же. Потом, правда, колбаса эта опротивела так, что и сейчас через столько лет я на неё как на еду не смотрю. А тогда только начали возить, и поэтому на завтрак кружочек-другой кошку угостили, конечно.
Есть, кстати, никогда не клянчила. Очень интеллигентно — колбаску так, шкурку уберёт, съест колечко и умывается сразу. Ещё и на нас посмотрит удивлённо: а вы, мол, что, грязнули?
Выяснилось, кстати, что кошка очень чистоплотная и не только не пачкает и не воняет, но и не переносит любые, на её взгляд, невкусные запахи. К невкусным запахам, с которыми я, кстати, сразу согласился, она вначале отнесла сменную обувь Михалыча.
 
Глава 6. Как она нас меняла
У Михалыча был грех с запахом портянок и сапожек. Он, правда, утверждал, что запах, дескать, лечебный, и когда он на Колыме в рейсах был, так у него сменщики как один чуть ли не от туберкулёза излечивались. На Колыме у многих с лёгкими не порядок.
А вот кто с ним поездит, так кашель как рукой снимало, говорил. И мужики, дескать, излечивались, в очередь к нему в рейс записывались. И если и помирали, то от чего другого, не от лёгких.
Так что старику жалко было выбрасывать чоботы с портянками, но котяра их сделала за одну ночь годными только для свалки.
Не стиранные свитера и носки она тоже потихоньку приучила нас менять. Она просто скидывала и стаскивала не очень простиранные вещицы к нам прямо под ноги — дескать, там им и место. А на чистых любила спать.
Не то что мы с Михалычем бомжи какие, просто рабочую робу так часто стирать, как домашний костюм спортивный мягенький, не будешь ведь. На нет — пришлось постирать, и делали это регулярно, и как-то привыкли в рабочем хоть, но в чистом ходить.
А с того и стричься, бриться как-то чаще стали. Одеколон появился в машине. На нас в гараже все поглядывали — не педики ли мужики стали.
Самое сложное было с курением. Я-то не курил, а вот Михалыч курил лет с 12 и бросать, несмотря на ишемию сердечную, не собирался. Машка не курила и отучить решила Михалыча единственным проверенным на земле способом.
Если кто не знает, рассказываю. Надо в пачку с сигаретами, чтобы кошка писнула. Оно подсохнет и как-то не пахнет, но вот подкурив и затянувшись пару раз — всё, больше курить не сможешь. Чего только не пробуй — воротит напрочь, всё с желудка.
Михалыч тогда всю запаску облевал. А курить охота. Михалыч и дорогие сигары пробовал потом, и жевал даже табак, но бросил в конце концов.
А что такое не курить в машине, если привык на дальние рейсы, это я вам скажу — не сахар. Водилы кто — знают. Но Машка и тут помогла.
У нас ведь как в рейсе — один рулит, второй спит, потом наоборот. Магнитола пиликает что-то тихонько, а ты едешь, крутишь баранку, сигарку задымишь и о своём думаешь. А тут без курева и не думается — поговорить охота. А сменщик спит, будить не надо.
Зато есть два уха свободные — вот они рядом лежат на панели, и глаза под ними зелёные и внимательные.
Скажешь ей что-то — посмотрит так серьёзно. А вид — ну просто ответить ей лень, а так бы сказала, кажется: брось, Саня, чепуху молоть, за дорогой вон следи. И ведь всё, зараза, понимает.
Ещё если неинтересная ей тема, мы заметили, она на панели спиной к нам ложится, если туда-сюда тема, то бочком. А если по душе ей разговор, то прям мордочкой своей повернётся к тебе и ушами поддакивает или нет. Всё понимает.
Так что знала она про нас, про каждого, — мать родная столько не знала. Всё с ней обсудили — от политики до семейных тем.
Она больше истории любила слушать, подлиньше, которые жизнь чью-то затрагивали. Начнёшь, помню, ей рассказывать:
— Был у нас в классе дурачок один, Генка, балбес, двоечник и прочее. Кое-как семь классов закончил, родители на него махнули рукой. Ну, он в армейку, понятно, сходил потом, а так ПТУ закончил. И представь, у нас, значит, встреча одноклассников через 20 лет, и наши рассказывают, что замминистра Генка. Каким чудом — непонятно, наш, но точно он. Подобраться к нему очень как трудно, но класуху нашу он пристроил в хороший старческий дом, когда она одна совсем оказалась. Вот так-то. И на фото в газетах видали — та же рожа кривая, только в галстуке.
Такие рассказы Машке нравились, и она показывала нам, мол, не отчаивайтесь, мужики, будет и на вашей улице праздник.
Я ей жаловался на пол женский — мол, тридцать давно, а по душе вот найти не могу. Мне бы, говорю, такую, как ты, Марусю, чтоб молчала и делала. Это я шутил, конечно. Она, видимо, соглашалась, что лучшая из невест.
У неё самой жизнь была бурная, судя по всему. Усы седые, на голове шрам, да и котят нарожала не один выводок.
 
Глава 7. Дорога
Ездили мы обычно по одной и той же трассе. На севере их немного — Ноябрьск — Сургут, ехать недолго, 320 км всего, но дорога в три плиты шириной, весь год, считай, снег, перемёты, ночь полярная, встречные КРАЗы полноприводные валят, им пофиг, а тебе главное не снырнуть в обочину, и триста эти вёрст ехали, бывало, и по 10 часов туда, там загрузка круглосуточно была, быстрая, и назад ещё 10 часиков телепать.
Сутки, считай. На сутки и одному можно ходить, конечно, в рейс, но не на севере зимой. Проверено.
Так вот мы с Михалычем, Машкой и мной, — меня, кстати, Саня зовут, — два года, считай, и откатали, и номер у нас, кстати, это про совпадения там чудесные — ММ 10–10. А как Михалыч, Машка, потом мой день рожденья и Александр...
Что ещё рассказать про нас с Машкой — поменяла она нас с Михалычем, конечно, здорово за два года. И главное, что незаметно, молча и делом, а не словами, как люди.
Лежит на панели, вроде спит, но раз в пару минут голову подымет, на тебя посмотрит, на дорогу, зевнёт — всё нормально, мол, — и опять спать, а ты улыбаешься поневоле.
Потом мы с ней привыкли разговаривать — вернее, говорим я, к примеру, или Михалыч, а слушает она. Я потом узнал, что если кто вслух много рассказывает что-то, то у этого человека какие-то в голове связи образуются особенные — короче, башка варит ого-го как.
А мы, как некурящие, с Машкой каждый рейс часами обо всём, считай, рассуждаем. Она собеседник идеальный — молчит и молчит, но слушает и всё понимает, потому как, рассказывал уже, прикладывается спиной к тебе, если ерунду говоришь, по её, конечно, мнению. Спорить она не спорила, понятно.
 
Глава 8. Музыка
Только выборочная была из-за музыки. Мы в кабине диски и кассеты особо не слушали, шансон какой-то был Михалыча, да и то не включали, радио мурлыкает — и хватало.
А вот Машка к этому делу отнеслась серьёзно. Распутину эту, когда услышала и замурлыкала, мы её так и назвали ведь Машкой, но она свою крёстную не любила. Как и всю нашу попсу. Особенно этого в перьях и дружка его прилизанного.
А вот любила слушать классическую музыку. Есть такая радиоволна, попалась как-то, и там иногда классику включали. Мы с Михалычем равнодушные, даже, честно говоря, и не нравилась особо — к классике привыкать надо, поначалу редко кому заходит.
От «К Элизе», к примеру, в сон тянет, а Машка прям балдела. Ляжет на спину, лапы как оглобли в сторону — я так не видал, чтоб коты лежали, — и счастливая слушает.
Ну и нам приходилось с ней. Так и привыкли. Теперь я без классики утро не начну. Настроение как от чашки кофе. Мне вальсы Шуберта нравятся. А Михалыч, он старый всё-таки, чего только не видал, в тюряге даже посидеть пришлось, — ему Бетховен ближе.
А Машка любила Чайковского, «Времена года» и ещё вальс из балета «Щелкунчик». После того как мы к классике привыкли, стали видеть рисунок этот музыкальный — а он именно что видится, а не только слушается. Так обычную попсу прям слушать невозможно.
Речь у нас с Михалычем выравнялась, в смысле матом перестали говорить, расхотелось, и даже думать этим матом не думается — неприятно как-то. Вот так-то.
 
Глава 9. Кафе
Ездили мы с Михалычем, как я уже говорил, обычно вместе, спали по очереди. Только в середине пути между Сургутом и Ноябрьском есть кафешка. Она там одна, её все знают. «Уют» называется. Кормят вкусно, стоянка большая и яма есть.
А кругом, надо сказать, леса там и болота нехоженые, городов, ни дорог, ничего нет. С вертолёта, помню, летел, смотрел, как море зелёное, дорожка наша петляет, да потом ещё железную проложили.
Так вот к этой кафешке мы обычно останавливались чай попить да машину мельком осмотреть. Там всегда народу тьма, знакомые, так что полчасика-часик там всегда стояли.
Машка то место тоже любила — всегда выходила по делам своим. Возраст у неё мы не знали, конечно, какой, но точно не молодая, а даже точно старая уже, так что по делам ей терпеть нельзя было долго.
Котами она не интересовалась совсем. Собак не боялась, но была осторожна. С кабины спрыгнет, под колесом дело сделает, покопает, лапки отряхнёт и прыгает прям в окно обратно. Старая, старая, а прыгает ох как ловко.
Её наши мужики с дороги все знали и почему-то уважали. Может, на нас с Михалычем глядя. Два холостяка, один старый, другой молодой, а какие-то как не водилы стали. Чистые, не курят, не матерятся, говорят как-то складно, и всё, мол, вроде шутя из-за кошки.
 
Глава 10. Прощание
Так вот осенью, уже снег выпадал, в мой день рожденья, на второй год как раз, как Машка у нас в машине поселилась, ехали мы с Сургута и встали, как обычно, с Михалычем у того лесного кафе.
Машка, я говорил, она не особо ласковая была всегда. Но тут что-то, помню, проснулась и давай то об меня, то об Михалыча тереться, прям в лицо лезет, и то ли нос, то ли глаза у неё мокрые. Все бороды нам обслюнявила.
Михалыч ещё мне говорит:
— Чёт, Сань, глянь, с ней непонятное.
Вот так не выпускала нас из кабины минуты три, а потом с нами выпрыгнула. Мы в кафешку пошли, окно открыто, как всегда, там все свои, потом возвращаемся — а её нет. Ждали, ждали — и нет, и нет, и по дороге ходили, мож, сбила машина, и собака там всего одна живёт, тихая такая, и никто не слышал ничего, а на улице стояли мужики — говорят, она вроде в лес прошмыгнула.
Увезти её не смогли бы, она бы мяукала, дралась. В чужие руки не давалась, она только у нас сидела, да и то не очень любила. Дикие животные около кафе в лесу есть, конечно, но близко днём они не подойдут.
Короче, Михалыч уехал, а я там почитай сутки прожил, её ждал. Нет, не пришла. Видно, ушла в лес помирать от старости, у животных так, видно. И с нами попрощалась первый и, выходит, последний раз.
 
Глава 11. На счастье
Слово «осиротели» мы с Михалычем почувствовали сразу, как опять вдвоём поехали в рейс через пару дней. Прям невыносимо было. В кафе том простояли, всем задание дали, если вдруг увидят, чтоб подобрали. Да понятно, что нет её. Как-то почувствовалось.
И потом вместе с Михалычем уже не стали даже ездить, хотя дружим до сих пор.
И что обидно — фотографии ни одной нет Машкиной, не было тогда ещё таких телефонов. Есть, вернее, одна — машина сфоткана, мы с Михалычем стоим, позируем около кабины, а в окне кусочек её головы видно, и всё.
А про магию чисел, так слушайте. Значит, первое — попала она к нам и пропала в одну и ту же дату, в мой день рожденья, 10–10. И номер на машине такой же был у нас — ММ 10–10. И подарил мне её, сказав «на счастье», пусть тогда как бы и шутя, Михалыч. Тогда и счастье так и сбылось.
Через год на том кафе, угадайте, в какое число я познакомился с моей теперешней женой Марией, тоже, кстати, ушастенькая и рыжая. И молчаливая такая же. И очень мне по душе. И я ей.
Вот оно и на счастье.
Я своей Маруське, конечно, про кошку Машку всё рассказал, а как они похожи характерами... Бывает, когда едем с моей Марией, я прям забываю, что не с Машкой едем, — всё так же, как раньше: говорю я, а она слушает. И вкусы у них одинаковые. Даже колбасу одну и ту же любят.
Только я её на том кафе одну никогда не оставлю.
Так что вот так, спасибо тебе, магия чисел, спасибо тебе, вселенная, спасибо тебе, Машка.