Великая амнезия

Представьте себе на минуточку, что Господь Бог — или, если вам так больше нравится, какая-то высшая, уставшая от нашего непрекращающегося идиотизма инстанция — решил нажать кнопку «Reset».

Случилось это, скажем, в обычный вторник. Никаких тебе труб апокалипсиса, никаких всадников с бледными лицами и дурными манерами. Просто в одну секунду, с тихим, почти интеллигентным звуком «чпок», с лица земли исчезли все тексты. Все до единого. Испарилась краска со страниц Гутенберговских библий и привокзальных детективов; обнулились серверы в Калифорнии и берестяные грамоты в Новгороде; стерлись египетские иероглифы на базальте и матерные слова на заборах в Выхино. И, что самое обидное, из человеческих голов испарилась вся память о прочитанном, заученном, вызубренном к экзамену и впитанном с молоком матери.

Великая Амнезия. Чистый, так сказать, лист.

Человечество, разумеется, сначала запаниковало, потом поубивало друг друга в борьбе за остатки тушенки, а затем, устав от кровопролития, уселось вокруг костров и начало с чистого листа выдумывать себя заново.

И вот тут начинается самое интересное. Мы с вами, вооружившись божественным биноклем, перематываем время на тысячу лет вперед. Срок, согласитесь, достаточный, чтобы пыль улеглась, раны затянулись, а новые начальники успели построить новые дворцы и обзавестись новой идеологией.

Давайте посмотрим, что у них там, в этом тридцать первом веке, лежит на алтарях и в школьных портфелях.

Начнем, пожалуй, с главного — с литературы и священных текстов. Ибо человек — животное беспокойное, ему мало просто жрать и размножаться, ему подавай смысл жизни, желательно в твердом переплете и с золотым тиснением.

Вернулась ли к нашим потомкам Библия? Вернулся ли Коран, Бхагавадгита, Тора? Написал ли кто-нибудь заново «Гамлета» или, прости господи, «Евгения Онегина»?

Разумеется, нет. И не просто «нет», а категорически, абсолютно, непреодолимо нет.

Потому что искусство и религия — это, смею вам доложить, продукты глубоко штучные. Они сотканы из уникального, неповторимого сора: из случайной слезы, из конкретного исторического сквозняка, из того факта, что у некоего принца Гаутамы однажды было плохое настроение, а некий Уильям из Стратфорда-на-Эйвоне вовремя не заплатил налоги и был вынужден срочно кропать пьесу.

Новая священная книга, которую жрецы тридцать первого века торжественно выносят к пастве, не имеет ничего общего с расступившимся Красным морем или непорочным зачатием. Откуда им взяться, если география забыта, а биология началась заново? В их новом Писании, скорее всего, рассказывается о Великом Пророке, который спустился с горы, подобрал светящийся кусок пластика (остаток айфона, переживший тысячелетие) и изрек, что нельзя есть мясо по четвергам, а также категорически воспрещается чесать левой рукой правое ухо, ибо в этом таится корень первородного греха.

А почему? А потому что религия — это всегда попытка человека договориться со своим страхом смерти и заодно легитимизировать власть текущего начальства. И для этой цели совершенно неважно, кто ходил по воде — Иисус из Назарета или какой-нибудь новоявленный Мумбо-Юмбо из пост-апокалиптического Саратова. Главное — чтобы паства боялась и исправно заносила десятину. Священные тексты через тысячу лет будут совершенно иными: другие имена, другие мифы, другие ритуалы. Ибо Бог, может, и один, но провайдеры у него каждый раз новые, и они пишут инструкции под свои конкретные нужды.

То же самое, и даже в большей степени, касается литературы. Никакой новый Лев Николаевич не напишет «Войну и мир». Потому что для «Войны и мира» нужен был Наполеон, нужен был Александр I, нужно было французское дворянство, русское крепостное право и специфическое, чисто толстовское чувство вины. Уберите один элемент — и все рассыплется. Никто не напишет «Я помню чудное мгновенье». Новая поэзия будет другой. Возможно, прекрасной. Возможно, отвратительной. Но — другой. В ней будут другие ритмы, подсказанные стуком других копыт или моторов. В ней будут другие метафоры.

Искусство — это отпечаток пальца человечества. А отпечатки, как известно криминалистам, не повторяются. Сгоревшая библиотека Александрии или стертый жесткий диск — это смерть окончательная и обжалованию не подлежит. Мы потеряли Достоевского, и через тысячу лет никто не будет терзаться вопросом «Тварь ли я дрожащая или право имею?» с топором в руках. Будут терзаться чем-то другим. Например, «Имею ли я право съесть этот генетически модифицированный кабачок, если в нем, согласно учению Пророка Мумбо-Юмбо, живет душа моего дедушки?»

Но! И вот тут, дамы и господа, мы подходим к главному фокусу мироздания. К тому единственному, что заставляет меня верить, что эта Вселенная придумана не зря и в ней есть хоть какая-то железобетонная логика.

Давайте заглянем в другие кабинеты этого нового мира. В те сырые подвалы и пыльные лаборатории, где странные люди с мозолистыми пальцами занимаются не выдумыванием богов, а измерением теней.

Уничтожьте все научные книги. Сожгите труды Ньютона, Эйнштейна, Дарвина, Менделеева. Разотрите в порошок учебники по сопромату, сотрите из памяти человечества таблицу умножения, закон Ома и число Пи. Выжгите каленым железом само слово «гравитация». Сделайте так, чтобы человечество забыло всё, абсолютно всё, что оно знало о физике, химии и геометрии.

И знаете, что произойдет через тысячу лет?

Через тысячу лет они вернутся. Все до единого. Вернутся в первозданном, неискаженном, пугающе точном виде.

И это, скажу я вам, потрясающе. Это лучшая новость о мироустройстве.

Где-то, веке так в двадцать пятом (по новому летоисчислению), какой-нибудь вдумчивый юноша, устав от проповедей о святом пластике, возьмет в руки два камня — большой и маленький. Он залезет на местную Пизанскую башню (или что там у них будет вместо нее) и сбросит их вниз. И поразительным образом, с наглостью, граничащей с политическим преступлением, эти камни упадут на землю одновременно.

Юноша почешет в затылке, возьмет дощечку и начнет записывать. И выведет формулу. Он, конечно, назовет ее не законом Ньютона. Он назовет ее «Законом падающих булыжников имени меня, Гомера Симпсона Второго» или как его там будут звать. Буквы в формуле будут другими. Вместо «F=mg» он нарисует закорючки, похожие на дохлых мух. Но суть, пропорция, безжалостная математическая истина будет в точности, до тысячной доли процента, такой же, какую вывел сэр Исаак, сидя под своей яблоней.

Потому что гравитации, в отличие от Министерства культуры или Священного Синода, глубоко плевать на то, помните вы о ней или нет. Она просто работает.

А где-то в другом конце света, какой-нибудь волосатый мудрец начнет кипятить воду. И он заметит, что вода, собака такая, закипает всегда при одной и той же температуре (если давление на уровне моря). Он изобретет шкалу. Может, он не разделит ее на 100 градусов, как Цельсий. Может, у него будет 42 градуса или 365, по числу дней в году. Но физический предел, точка перехода из жидкого состояния в газообразное, вернется к человечеству с неизбежностью восхода солнца.

Ибо если скрижали Завета можно разбить, забыть, а потом написать заново — с поправками на текущий политический момент, разумеется (как же без того, чтобы не вписать запрет на митинги в число смертных грехов?), — то закон Архимеда, сколько его ни запрещай постановлениями Госдумы или Вселенского собора, продолжает действовать с тупой, возмутительной настойчивостью. Тело, впернутое в воду, как гласит народная мудрость, выпирает на свободу с силой выпертой воды. И ничего ты с этим не сделаешь. Никакой ОМОН, РКН или ХХС не заставит воду вести себя иначе.

Наука — это не выдумка. Это открытие того, что уже лежит на столе. Наука — это чтение книги, которую природа написала до нас, без нас и, честно говоря, не сильно рассчитывая на наше понимание.

Вы можете сжечь периодическую таблицу Менделеева, но водород от этого не станет тяжелее свинца. Кислород по-прежнему будет образовывать с водородом воду, а не скипидар. И когда новые химики, кашляя от едких испарений в своих примитивных лабораториях, начнут взвешивать элементы, они снова, шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком, выстроят ту же самую таблицу. Они назовут кислород каким-нибудь «оживляющим эфиром», а золото — «желтым дьяволом», но атомный вес и валентность останутся прежними.

Природа — это очень жесткий редактор. Она не пропускает опечаток. Если ты построишь мост, опираясь на веру в Пророка Мумбо-Юмбо, и проигнорируешь сопромат (которого ты пока не знаешь) — твой мост рухнет. И он будет рушиться до тех пор, пока ты не сядешь, не возьмешь уголек и не вычислишь снова, с нуля, эпюры напряжений. И эти эпюры совпадут с теми, что чертили студенты МГТУ имени Баумана за полторы тысячи лет до тебя.

В этом заключается великая трагедия и великий триумф человеческого существования.

Трагедия в том, что наша душа, наши страхи, наши сказки и наши стихи — невероятно хрупки. Они существуют только один раз. Мы цепляемся за них, потому что они делают нас нами. Без Пушкина, Шекспира и Нагорной проповеди мы, наверное, были бы просто очень умными обезьянами с хорошим интернетом. Культура — это тончайший слой лака на грубой деревянной поверхности нашей физиологии. Царапни посильнее — и обнажится дикарь. Сожги книги — и через тысячу лет вырастут новые дикари, которые придумают себе новых богов, чтобы те оправдывали их новые жестокости, и новых поэтов, чтобы те оплакивали их новые потери. Ничто не повторится. Мы одиноки в своем культурном опыте.

Но в этой хрупкости есть и свой триумф. Мы способны создавать то, чего нет в природе. Природа не могла создать «Реквием» Моцарта. Для этого понадобился странный австриец с кучей долгов и гениальной головой. И то, что это чудо произошло единожды и не может быть повторено — делает его бесценным.

С другой стороны, наука — это наше холодное, жестокое, но абсолютно надежное утешение.

Представьте себе диалог через тысячу лет после катастрофы.

Встречаются два человека. Один — Верховный Жрец новой религии, в мантии, расшитой микросхемами от старых материнских плат (они искренне считают их магическими амулетами). Другой — новый Галилей, в грязном фартуке, с руками, обожженными кислотой.

Жрец говорит:
— В нашей Священной Книге, продиктованной духом Великого Роутера, сказано, что Земля имеет форму плоского блина и покоится на трех гигантских системных блоках. И если ты не признаешь это, мы сожжем тебя на костре из старых автомобильных покрышек.

А новый Галилей смотрит на него через самодельный телескоп, линзы для которого он полгода шлифовал вручную из осколков стеклотары, и отвечает:
— Ваше преосвященство, вы можете сжечь меня хоть на покрышках, хоть на биотопливе. Вы можете переписать свою Книгу. Вы можете объявить меня еретиком, агентом иностранного влияния или экстремистом. Но я следил за движением светил. Я вывел формулы. И, матушка-история мне свидетельница, Земля-то, твою мать, круглая! Она вертится вокруг Солнца, а не наоборот. И законы Кеплера (правда, я назвал их законами Иванова, но это неважно) работают так, что я могу предсказать затмение с точностью до минуты. А ваш Великий Роутер не может предсказать даже погоду на завтра.

И жрец его, конечно, сожжет. Потому что жрецы всегда сжигают тех, кто мешает им собирать десятину. Это константа, которая возвращается не хуже физических законов. Человеческая подлость, алчность и жажда власти — это, увы, тоже своеобразный закон природы, и он восстанавливается после любого обнуления с пугающей скоростью. Бюрократия, цензура и охранка — вот три кита, которые всплывут из небытия первыми, даже раньше закона Архимеда.

Но Галилей сгорит, а его чертежи останутся. Или будут сожжены вместе с ним, но через пятьдесят лет другой упрямец посмотрит в небо и вычислит то же самое. Потому что небо — оно общее. Звезды не подчиняются ни «Единой России», ни Священной Инквизиции, ни Верховному Жрецу Тридцать Первого Века.

Именно поэтому, когда мы смотрим на этот мысленный эксперимент, нам становится одновременно грустно и невероятно спокойно.

Грустно от того, что наше искусство — это замок из песка на берегу океана времени. Прилив истории слизнет его, и следующая волна принесет другой песок, из которого дети построят новые замки, ничуть не похожие на наши. Никто не вспомнит наших шуток, наших трагедий, наших метафор. Все наши споры о том, чей Бог правильнее, и чья поэзия глубже, будут смыты бесследно.

Но зато наука... Наука — это скала под этим песком.

Эксперимент, поставленный в одинаковых условиях, всегда даст один и тот же результат. Это правило, не имеющее исключений. Если вы пропустите электрический ток через проводник в магнитном поле, вы получите движение. Вы изобретете электромотор. И это будет тот же самый электромотор, что и тысячу лет назад.

Через тысячу лет после полного уничтожения цивилизации, человечество снова пройдет через муки алхимии, научится извлекать металлы из руды, откроет электричество, изобретет радио (потому что радиоволны существуют независимо от того, вещает ли по ним Радио Свобода или какое-нибудь «Эхо Пост-Апокалипсиса»). Они снова дойдут до теории относительности, потому что скорость света — это не постановление правительства, ее нельзя отменить референдумом. Они снова откроют структуру ДНК, потому что двойная спираль не меняет свою форму от смены политического режима.

Вся объективная реальность, вся фактура мироздания вернется к нам. Она терпеливо ждет, пока мы наиграемся в свои кровопролитные игры, сожжем свои книги, забудем свою историю и начнем задавать правильные вопросы.

Природа как бы говорит нам: «Вы, ребята, можете сколько угодно дурачиться. Можете придумывать себе тысячу богов, резать друг другу глотки за то, с какого конца разбивать яйцо, можете писать гениальные романы и тут же отправлять их авторов в лагеря. Это ваше, человеческое, развлекайтесь. Но когда вам понадобится построить самолет, чтобы он полетел, а не упал — вы придете ко мне. И вы будете учить законы аэродинамики. И они будут точно такими же, какими я их установила в момент Большого Взрыва. Ни миллиметром меньше, ни джоулем больше».

Поэтому, подводя итог этому длинному, но, надеюсь, не совсем бесполезному рассуждению, я хочу сказать вот что.

Берегите книги. Берегите стихи, картины, симфонии и сказки. Берегите даже священные тексты, во что бы вы там ни верили — хоть в Иисуса, хоть в макаронного монстра. Берегите их, потому что это самая уязвимая часть нас. Это то, что делает нас неповторимыми. Это наш уникальный голос, который, если прервется, уже никогда не зазвучит снова.

А за законы термодинамики можете не переживать. С ними ничего не случится. Даже если мы все однажды коллективно сойдем с ума и решим отменить гравитацию голосованием в парламенте, яблоко все равно упадет на голову самому глупому депутату.

И, согласитесь, в этом есть некая высшая, ироничная и абсолютно непреложная справедливость. Пожалуй, единственная справедливость, на которую мы действительно можем рассчитывать.

Хорошо, что вы дочитали. Потому что этот текст — как любое слово, написанное человеком — когда-нибудь исчезнет.