Пленники мелодии. Часть 2

Голод бездны

На скомканной, влажной от конденсата постели лежал распахнутый чемодан. Из него вывалились гнилые водоросли, ил и ракушки. На внутренней стороне крышки темнели глубокие царапины и смазанный отпечаток человеческой ладони — след отчаянной попытки выбраться наружу.

Существо на кровати дёрнулось во сне. В его дрёме, на границе между забытьём и явью, промелькнуло что-то чуждое — обрывок далёкой, чужой памяти.

...Шторм. Корзина, качающаяся на чёрных волнах. Грубые, морщинистые руки старика, хватающие мокрые прутья. Чужое имя, произнесённое хриплым, но полным странной нежности голосом:
— Антон.

Видение было мутным, ненастоящим. Оно пахло не морем, а сухой землёй, старостью и тленом. Существо фыркнуло в полусне, и хрупкий образ рассыпался, как песок. Вся та жизнь была лишь дрёмой. Столетием скуки на суше, жалкой попыткой спрятаться от самого себя, забыть свою природу. Человеческая оболочка была тесной, слабой тюрьмой из плоти и костей.

Это был Глаур. Он открыл глаза.

Янтарный свет заливал комнату, заставляя тени в углах ёжиться. Существо медленно село; кровать заскрипела под его весом. Человеческие мысли — жалкие, суетливые — окончательно растворились в первобытном голоде.

Взгляд упал на открытый чемодан. Там остался его след — отпечаток заточения в человеческой оболочке. Чудовище дёрнулось всем телом, отгоняя неприятные воспоминания, и перевело взгляд на своё новое, мощное тело, покрытое зеркальной чешуёй. Оно с удовольствием втянуло воздух. Мир обрёл небывалую чёткость.

Его фигура осталась гуманоидной, но была полностью перекроена для жизни в бездне. Он был массивным, но не громоздким; под влажной серебристой чешуёй перекатывались мощные мускулы. Кожа блестела, как у рыбы, только что поднятой из глубины.

Вместо волос с затылка спускался пучок толстых щупалец с бледными присосками. Они жили своей жизнью, медленно извиваясь в воздухе, словно пробуя его на вкус. Голова большая, с низким лбом, а на мощной спине вдоль позвоночника тянулся острый кожистый гребень.

Руки почти человеческие по строению, но пальцы соединены плотной перепонкой и заканчиваются черными изогнутыеми когтями. Он медленно сжал кулак, и когти со скрипом царапнули ладонь.

Но самыми жуткими были глаза: огромные, лишённые зрачков и век, они занимали половину лица и светились тусклым холодным янтарём. А рот... широкий, почти до ушей, он был полон мелких загнутых внутрь зубов, как у глубоководного хищника.

Он стал собой. И всё изменилось.

Мелодия, которая раньше была лишь далёким зовом в голове Антона, теперь жила в нём самом. Она гудела в венах, вибрировала в чешуе. Он сам был этой песней.

Слух обострился до предела. Он слышал не просто звуки — он слышал жизнь. Тиканье часов внизу казалось оглушительным грохотом кузнечного молота.

Внизу скрипнула входная дверь.

Снизу тянуло теплом человеческого тела, приторно-сладким ароматом духов и острой ноткой адреналина — запахом страха.

Глаур замер. Его слух уловил звук шагов и биение сердца — испуганного и любопытного человеческого сердца.

Он бесшумно поднялся на ноги. Его тень на стене не была тенью человека — она была бесформенной кляксой с плавниками и щупальцами.

Он подошёл к лестнице и посмотрел вниз.

За стойкой ресепшена стояла девушка.

Она была живой, настоящей. В её волосах запутались сухие листья и капли тумана.

— Здравствуйте! — её голос прозвучал звонко и чисто. — Извините, у вас открыто? Туман...

Сирена за стойкой медленно подняла голову и улыбнулась, обнажая острые зубы.

Глаур наверху втянул воздух, пробуя его на вкус. Нос наполнился запахами: пыль и тлен смешивались с чем-то живым. Песня в его голове сменилась утробным рыком предвкушения.

А из-за тумана, скрывающего отель от посторонних глаз, разносилось эхо древней песни, поджидая следующего гостя.

Конец