33-я глава М. Булгаков

                Вернёмся к 1-му оперному либретто Булгакова – «Минин и Пожарский». Но мне хочется рассказать о жизни Булгакова в это время, а не только о его либретто. Кстати, расскажу о том, как родился замысел этой оперы. Автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской», Борис Соколов, пишет в статье, посвящённой 1-му  либретто М. Булгакова: << В один из приездов в Москву из Ленинграда, где он (Асафьев – В. К.), композитор был приглашён за кулисы Большого Театра главным дирижёром и художественным руководителем Самуилом Абрамовичем Самосудом … Асафьев, просматривая старые занавесы, обратил внимание, что на одном из них, значившимся в списке как «Въезд Михаила Романова в Кремль», на самом деле изображён «Въезд князя Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина – Сухорука в Кремль», и решил, что это хороший сюжет для оперы. Самосуд загорелся идеей новой постановки. Обратиться к Булгакову для создания либретто им, скорей всего, посоветовал театральный художник Владимир Владимирович Дмитриев …, давно друживший с писателем (в 1928 г. он сделал эскизы декораций для «Бега», а в 1930 – 1931 г. г. – для мхатовской инсценировки «Мёртвых душ»). 16 июня 1936 г. … Е. С. Булгакова сделала в дневнике следующую запись: «Композитор Б. Асафьев – с предложением писать либретто (а он – музыку) оперы «Минин и Пожарский». Это – сватовство Дмитриева. М. А. (Михаил Афанасьевич – В. К.) говорил с Асафьевым уклончиво – Асафьев вообще понравился ему – он очень умён, остёр, зол. Но после ухода Асафьева сказал, что писать не будет, не верит ни во что». (Драматург находился в депрессии после снятия, за три месяца до визита композитора, «Кабалы святош»). Однако на следующий день к Булгаковым явился сам С. А. Самосуд, о чём свидетельствует запись Е. С. Булгаковой от 17 июня 1936 г.: «Днём – Самосуд, худрук Большого театра, с Асафьевым. Самосуд, картавый, остроумный, напористый, как-то сумел расположить к себе М. А., тут же, не давая опомниться М. А., увёз нас на своей машине в дирекцию Большого театра, и тут же подписали договор». Договор с Асафьевым на музыку к «Минину и Пожарскому» был подписан четырьмя днями позднее – 21 июня 1936 г. >> Я уже говорил о том, что черновик либретто Булгаков написал меньше чем за месяц. 20 июля была готова первая редакция либретто, и 23 июля Асафьев получил текст и приступил к работе над музыкой.
                Виктор Петелин рассказывает:
                << Август Булгаковы прожили в Синопе (под Сухуми – В. К.), Михаил Афанасьевич переводил «Виндзорских кумушек», Елена Сергеевна переписывала им переведённое, а потом, вечерами, подолгу разговаривали с П. Марковым и Н. Горчаковым (режиссёр МХАТа, поставивший «Кабалу святош» -- В. К.). Всё чаще стали замечать диктаторский тон Горчакова, пытавшегося поучать Булгакова, давать ему советы, как исправить «Мольера» и как ему переводить «Виндзорских кумушек». П. Марков обещал Булгакову защитить его от диктата режиссёра, но Булгаков понял, что и эта комедия, как он её задумал переводить, не  получит одобрения театра.
                Вскоре Булгаковы уехали в Тифлис, потом во Владикавказ >>.
                В эти дни Михаил Афанасьевич думал о своих взаимоотношениях со МХАТом, и тяжело ему было думать об этом. «Кладбище моих пьес», -- сказал он совсем недавно об этом Великом театре. МХАТ не сумел отстоять его «Мольера», да и другие пьесы тоже (кроме «Дней Турбиных», но и в этом случае решающим оказалось слово Сталина, который любил спектакль по этой пьесе). Но наконец Писатель не выдержал. –  Я сейчас опять возвращаюсь к замечательной книге В. Петелина. << 5 октября 1936 года Булгаков в письме П. С.  Попову рассказывает о событиях последних дней и о своих чувствах, в эти дни переживаемых: «… У меня была страшная кутерьма, мучения, размышления, которые кончились тем, что я подал в отставку в Художественном Театре и разорвал договор на перевод «Виндзорских».
                Довольно! Всё должно иметь свой предел.
                Позвони, Павел! Сговоримся, заходи ко мне. Я по тебе соскучился. Елена Сергеевна долго хворала, но теперь поправляется.
                Прикажи вынуть из своего погреба бутылку Клико, выпей за здоровье «Дней Турбиных», сегодня пьеса справляет свой десятилетний юбилей. Снимаю перед старухой свою засаленную писательскую ермолку, жена меня поздравляет, в чём и весь юбилей…»
                И дальше – Интересно пишет Виктор Петелин – Ярко:
                << Нет, не открылась дверь в этот день (имеется в виду 10-летие 1-ой постановки «Дней Турбиных» -- В. К.) и не появилась депутация от Станиславского и Немировича – Данченко с адресом и подношением автору по случаю юбилея… Да и что они могли написать в адресе? указать все его искалеченные и погубленные пьесы? А в качестве ценного подношения избрать большую медную кастрюлю, наполненную той самой кровью, которую они выпили из него за десять лет? Никто такой юбилей праздновать не собирался и не собирается…
                Булгаков твёрдо убеждён, что во всех его театральных неудачах виноваты Станиславский и Немирович – Данченко, утратившие в эти годы былую смелость, новаторство, остроту первооткрывателей. Всё заметнее в их творчестве были черты приспособленчества и конформизма. В дневнике Елены Сергеевны можно обнаружить некоторые факты, подтверждающие эти мысли:
                «13 сентября 1935 года. М. А. (Михаилу Афанасьевичу – В. К.) сказали, что роль еврея в «Турбиных» выкинул К. С. (Константин Сергеевич – В. К.). А тогда говорили – «по распоряжению сверху» (кстати – роль еврея, над которым издеваются, а потом и убивают его петлюровцы, одна из важнейших в пьесе – я уже рассказывал об этом и сцену с евреем дал в моём булгаковском цикле – В. К.).
                18 сентября 1935 года. Оля (сестра Елены Сергеевны – В. К.) говорит, что Немирович в письмах ей и Маркову возмущался К. С.-ом (Станиславским – В. К.) и вообще Театром, которые из-за своих темпов работы потеряли лучшего драматурга, Булгакова.
                Когда я это рассказала М. А., он сказал, что первым губителем, ещё до К. С., был именно сам Немиров.» <...>
                Но были и радости и надежды, -- продолжает В. Петелин, --радостное знакомство с композитором Борисом Владимировичем Асафьевым и надежды на скорую постановку оперы «Минин и Пожарский», которую они закончили в октябре 1936 года. Вот две телеграммы, которыми они обменялись. 17 октября: «Вчера шестнадцатого кончил нашу оперу приветы. Асафьев». Радуюсь горячо приветствую хочу услышать. Булгаков».
                С редким единодушием работали над оперой  Булгаков и Асафьев. Казалось бы, многое разделяло их. Борис Владимирович Асафьев – профессор – музыковед, автор вышедшей в 1930 году книги «Русская музыка», многочисленных статей по истории и теории музыки, композитор, автор балетов «Пламя Парижа» и «Бахчисарайский фонтан» -- был человеком сдержанным, суховатым, человеком академического толка. И Булгаков – актёр, режиссёр, писатель, любивший шутку, мистификации, розыгрыши. Но была у Булгакова и Асафьева  общая любовь – любовь к русской истории, особенно к тем эпохам в истории России, которые принято называть переломными.  Что-то общее у них было и в судьбе, которая одинаково немилостива была по отношению к ним. Не случайно ведь в одном из первых своих писем Булгакову, 23 июля 1936 года, получив либретто «Минина и Пожарского», Асафьев, в частности, писал: «…Пишу Вам, чтобы ещё раз сказать Вам, что я искренне взволнован и всколыхнут Вашим либретто. Вы не должны ни нервничать, ни тревожиться. Я буду писать оперу, дайте только отдышаться и дайте некоторое время ещё и ещё крепко подумать над Вашим текстом в связи с музыкальным действием, то есть чётко прощупать это действие. …Умоляю, не терзайте себя. Если б я знал, как Вас успокоить! Уверяю Вас, в моей жизни бывали «состояния», которые дают мне право сопереживать и сочувствовать Вам: ведь я тоже одиночка. Композиторы меня не признают… Музыковеды, в большинстве случаев, тоже. Но я знаю, что если бы только здоровье, -- всё остальное я вырву у жизни. Поэтому, прежде всего, берегите себя и отдыхайте…»
                А теперь – более подробно – о  либретто (напомню вам, что это дебют   Великого Писателя -- либретто он раньше не писал). Содержание либретто (куда удачно вплетены слова Булгакова) хорошо рассказал выдающийся (по моему мнению) исследователь Виктор Петелин. Вот этот фрагмент книги «Жизнь Булгакова. Дописать раньше, чем умереть»:
                << Либретто оперы Булгаков начал с одного из драматических эпизодов Смутного времени: русский патриарх Гермоген, прикованный к стене кремлёвской темницы, испытывает нравственные муки оттого, что в Московском Кремле он постоянно слышит католический хор, поющий по-латыни. Два года Гермоген рассылал грамоты, призывающие русский народ ко всеобщему восстанию против польских захватчиков, но лишь малые дружины поднимались на борьбу, не нашлось пока силы, которая могла бы объединить народ в это время смуты и разброда, в это время Семибоярщины. Лучше смерть, чем слышать, «как чужеземцы поют заутреню в Кремле.» Но через потайной ход в Кремле к Гермогену проникает отважный Илья Пахомов, сын посадский, и приносит важную весть: «Пришла  к нам смертная погибель! Остался наш народ с одной душой и телом; терпеть не в силах больше он. В селеньях люди умирают, -- Отчизна кровью залита. Нам тяжко вражеское иго. Отец, взгляни, мы погибаем! Меня к тебе за грамотой прислали, и ты в цепях,  цепях, несчастный! Горе нам!»
                Гермоген: «Мне цепи не дают писать, но мыслить не мешают. Мой сын, пока ты жив, пока ещё на воле, спеши в Троице-Сергиев монастырь.  Скажи, что Гермоген смиренный велел писать народу так: идёт последняя беда!.. И если не поднимется народ, погибнем под ярмом, погибнем!»
                Гермоген доволен: «Не оскудела храбрыми земля и век не оскудеет».  Но Илья Пахомов попался  в лапы немецких драбантов, охранявших Кремль, удалось лишь бежать его спутнику – гонцу Мокееву, который побывал в Троице-Сергиевом монастыре и привёз Минину грамоту, призывающую народ русский к восстанию против поработителей. А незадолго до появления Мокеева ранним осенним утром горько размышляет нижегородский староста Козьма Минин: «Рассвет! Я третью ночь не сплю, встречая рассвет осенний и печальный, и тщетно жду гонцов с вестями из Москвы. Их нет, и ночи тишину не нарушает топот их коней. О всевеликий Боже, дай мне силы, вооружи губительным мечом, вложи в уста мне огненное слово, чтоб потрясти сердца людей и повести на подвиг освобождения земли!..» 
                Появляется Мокеев, приёмная дочь Минина Мария, она тоже с нетерпением ждёт гонцов из Москвы, потому что один из них – Илья Пахомов, её жених. Мокеев рассказывает Минину и Марии о том, что произошло в Москве, о том, что он побывал в Троице и привёз грамоту, которая весь народ зовёт на подвиг во имя спасения Отчизны. «Дай грамоту сюда, она дороже злата! – восклицает Минин. – Гонец, ты послужи ещё! Я дам тебе коня, и ты без отдыха скачи сейчас, скачи сейчас  к Пожарскому в деревню и привези его сюда к полудню завтра… Скажи, «что ждём его на дело государства!»
                Пожарский участвовал в битве, ранен. «Он изувеченный лежит!» -- кричит Мокеев, но Минин уговаривает Мокеева: «Шепни, чтобы не мешкал! Скажи, что грамота пришла, пришёл наш час! Скажи, зову его на подвиг – царство спасать!»
                На Лобном месте, у собора в Нижнем Новгороде – воеводы, старосты, стряпчие, слепцы, «народ», «женщины в народе», Минин, Пожарский, «женский хор», «мужской хор»… Здесь, на Лобном месте, происходит борение различных страстей, но, поддержанные народом, побеждают Минин и Пожарский: «полякам смерть», «освободим Отечество или погибнем», «никто чтоб смерти не боялся», «а будет так, тогда врагу настанет последний… судный час». «Судный час» -- эту фразу произносят «все».
                Действительно, эти сцены сделаны просто превосходно, здесь сольные партии Минина и Пожарского, Марии, Биркина органично сочетаются с хоровыми, народными, в которых выражены настроения разных социальных групп. >>
                А сейчас я обращаюсь к другой книге – Варлена Стронгина «Михаил Булгаков. Три женщины Мастера». Я немного погодя дам цитату, которая звучала уже – в рассказе Виктора Петелина. Но я процитирую ещё раз уже прозвучавшее для того чтоб протянуть ниточку дальше – воспользовавшись опять-таки книгой Стронгина:
                << Булгаков работал… с композитором Асафьевым над оперой «Минин», писал либретто, в котором посадский сын Илья Пахомов взывает к патриарху Гермогену:
                « -- Пришла к нам смертная погибель! Остался наш народ с одной душой и телом, терпеть не в силах больше он. В селеньях люди умирают. Отчизна кровью залита. Нам тяжко вражеское иго. Отец, взгляни, мы погибаем. Меня к тебе за грамотой послали…
                Гермоген:
                -- Мне цепи не дают писать, но мыслить не мешают… И если не поднимете народ, погибнем под ярмом, погибнем!» >>
                И дальше эти слова комментирует Стронгин:
                «В эти строчки Булгаков вложил свой смысл. Писатель может бороться со злом и угнетением только пером, пусть иносказательно, но эта борьба облегчает его душу и отзывается в сердцах единомышленников.»
                А вот как воспринимал 1-е либретто Булгакова В. Петелин, которого я недавно так обильно цитировал:
                << Не знаю музыки Б. В. Асафьева, но читаю  либретто, и как живые встают передо мной Минин и Пожарский, Мария, Гермоген, польский ротмистр Зборовский, гетман литовский Ходкевич, поляки, казаки, русский люд, поднявшийся за своё освобождение… Кострома, куда сходились русские рати, подкреплённые татарами: «за строем татар идёт строй мордовский» -- даёт ремарку Булгаков при описании народных массовых сцен. «За мордовским строем опять русский строй, и с ним едет Пожарский» -- вот ещё одна ремарка Булгакова, который хотел тем самым подчеркнуть, что восстание действительно было всенародным, охватившим все народы, входившие в тогдашнюю Россию. Русские, татары, мордва… >>.    
                И снова В. Петелин рассказывает:
                << В конце ноября 1936 года дирекция Большого театра командировала дирижёра Мелик – Пашаева и Булгакова в Ленинград для прослушивания музыки Асафьева. Впервые за четыре года совместной жизни Михаил Афанасьевич Булгаков покинул Елену Сергеевну на несколько дней.
                29 сентября Елена Сергеевна записывает в дневнике: «Послала М. А. телеграмму. Ночью, в два часа, он позвонил по телефону. Сказал, что музыка хороша, есть места очень сильные. Что поездка неприятная, погода отвратительная, город в этот раз не нравится.
                Клавир перешлёт Асафьев через несколько дней, он печатается в Ленинграде». >>
                « Без него дома пусто», -- записала Елена Сергеевна в дневнике, а 1 декабря она приехала на вокзал – встречать его, любимого мужа, по которому уже успела соскучиться. И  вот ещё её запись в дневнике: << Приехал. Ленинград произвёл на него удручающее впечатление… Единственный светлый момент – слушание «Минина». Асафьев – прекрасный пианист – играет очень сильно, выразительно. И хотя он был совсем простужен и отчаянно хрипел – всё же пел, и всё же понравилось М. А. >>.
                12 декабря  1936 г. Асафьев, видимо, отвечая на письмо Булгакова, писал ему:
                «Приезд Ваш и Мелика вспоминаю с радостью. Это было единственно яркое происшествие за последние месяцы в моём существовании: всё остальное стёрлось. При свидании нашем я, волнуясь, ощутил, что я и человек, и художник, и артист, а не просто какая-то бездонная лохань знаний и соображений к услугам многих, не замечающих во мне измученного небрежением человека. Я был глубоко тронут чуткостью Вас обоих… Привет Вашей супруге.»
                << Внимание Булгакова к людям очень ценилось ими, -- рассказывает В. Стронгин. Сам он с 1934 года ни разу не обращался к Сталину. Теперь же решил заступиться за Николая Робертовича Эрдмана, написавшего в 1928 году знаменитую пьесу «Самоубийца», о которой Сталин сказал Горькому, хлопотавшему за разрешение поставить эту пьесу: «Вот Станиславский тут пишет, что пьеса нравится театру. Пусть ставят, если хотят. Мне лично пьеса не нравится. Эрдман мелко берёт, поверхностно берёт. Вот Булгаков!.. Тот здорово берёт! Против шерсти берёт! Это мне нравится!»
                До Булгакова дошли эти слова вождя, но он знал цену его похвалам – чем они больше, тем опаснее. Булгаков дружил с Эрдманом с начала тридцатых годов, числил его, как и писателя Евгения Замятина, в небольшой когорте авторов, критикующих режим. Поводом для ареста и осуждения Н. Эрдмана и В. Масса – его соавтора – послужили несколько их сатирических басен, признанных вредными и «искажающими действительность».
                Булгаков понимал, что рискует, защищая Эрдмана. В 1938 году арестов стало немного меньше, но обстановка в стране по-прежнему оставалась тревожной. Вот текст письма Булгакова Сталину от 4 февраля 1938 года: «Разрешите мне обратиться к Вам с просьбою, касающейся драматурга Николая Робертовича Эрдмана, отбывшего полностью срок своей ссылки  в  городах Енисейске и Томске и  в настоящее время проживающего в г. Калинине.
                Уверенный в том, что литературные дарования чрезвычайно ценны в нашем отечестве, и зная в то же время, что литератор Н. Эрдман теперь лишён возможности применить свои способности вследствие создавшегося к нему отрицательного отношения, получившего резкое выражение в прессе, я позволю себе просить Вас  обратить внимание на его судьбу. Находясь в надежде, что участь литератора Н. Эрдмана будет смягчена, я горячо прошу о том, чтобы Н. Эрдману была дана возможность  вернуться в Москву, беспрепятственно трудиться в литературе, выйдя из состояния одиночества и душевного угнетения.»
                Булгаков одновременно писал об Эрдмане и о себе, находясь, и уже давно, в состоянии «душевного угнетения».
                5 февраля 1938 года Елена Сергеевна  записала в дневнике:
                «Сегодня отвезла и сдала в ЦК партии на имя Сталина письмо о смягчении участи Николая Эрдмана. Хотела сдать лично в секретариат, но меня не пустили, и я отдала письмо в окно, где принимается почта ЦК.
                Ответа на это письмо Булгакова, впрочем, как и на другие, не поступило. >>