1945 год. Кёнигсберг. Победители на его улицах

К 81-й годовщине Великой Победы Советского Союза
над фашистской Германией и её многочисленными
союзниками в 1941-1945 годы

   В ночь на 8 мая (1945 г.) мы проснулись
 от оглушительной пальбы. В один миг огромный   На фото (справа налево):
ЗИНОВЬЕВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, полковник, заместитель
 командующего бронетанковыми войсками
 3-го Белорусского фронта;
МЕДВЕДЕВА АННА ПАВЛОВНА, врач, работала с февраля 1942 года
и до конца войны в разных отделениях СЭГа № 290;
ЦИРЛИНА ДИНА ЛАЗАРЕВНА, хирург с большим опытом
военно-полевой хирургии; спасала раненых с пулей в сердце;
ТЕРЁШКИНА (в замужестве – ЗИНОВЬЕВА) Валентина Владимировна,
хирург; успела побывать в разных военных очагах ещё до
Великой Отечественной войны. Жена Н. М. Зиновьева;
КАЛИКА ПАВЕЛ ИСААКОВИЧ, в СЭГЕ № 290 – начальник
патологоанатомического отделения. Муж Д. Л. Цирлиной.

    13 мая 1945 года. Город Кёнигсберг.
Война окончена. Внимательно посмотрите, как стоят мужчины:
они – дозорные; женщины в центре под их охраной.

 двор наполнился полуодетыми людьми.
 Здесь были и раненые, и сотрудники госпиталя.
 Это был салют Победы!
 Гитлеровская Германия капитулировала!

   Из книги «И СНОВА В БОЙ…» военного хирурга,
   полковника медицинской службы В. Е. Гиллера

                1945 ГОД. «МЫ ХОДИМ ПО УЛИЦАМ КЁНИГСБЕРГА…»
                Свидетельства очевидца
 
   Для тех читателей, кто, возможно, только сейчас что-то узнает о фронтовом госпитале -СЭГе 290, повторю немного о нём дальше.
   А сейчас воспоминания начальника госпиталя В. Е. Гиллера из его документальной повести «И снова в бой…».
   То, о чём Вильям Ефимович рассказал в последних главах этой книге, - свидетельство очевидца о войне с фашистами и о её последних днях.

   Но до 9 мая 1945 года надо было ещё дожить. Участники Великой Отечественной войны тогда не знали песню «Последний бой». Но их чувства и желания в последние месяцы войны были такими же:

 Мы так давно, мы так давно не отдыхали.
 Нам было просто не до отдыха с тобой.
 Мы пол-Европы по-пластунски пропахали,
 И завтра, завтра, наконец, последний бой.

     Ещё немного, ещё чуть-чуть,
     Последний бой, он трудный самый.
     А я в Россию, домой хочу,
     Я так давно не видел маму!..

 Последний раз сойдёмся завтра в рукопашной,
 Последний раз России сможем послужить,
 А за неё и помереть совсем не страшно,
 Хоть каждый всё-таки надеется дожить!

   (Подробности о песне, её авторе смотрите дальше. Если кто-то думает, что медработники госпиталя не бывали на передовой, не ползали по-пластунски, то это совсем не так. СЭГ № 290 был воинской частью, только медицинского профиля.
   Много раз подвергался бомбёжкам вражеской авиации, попадал под артиллерийские налёты врага; среди его персонала были убитые и раненые; его медицинские бригады выезжали в самые горячие точки войны (Сталинградская битва и другие)– в скобках мои пояснения. Л. П.-Б.)

                ПАЛАТКИ УРАГАН УНОСИТ В СТЕПЬ

   «Новый, 1945, год мы мечтали встретить за границей, но война диктовала своё, и оставалось только гадать, когда и куда переместят наш госпиталь.
   3 декабря 1944 года гитлеровские дивизии начали наступление против англичан и американцев в Арденнах, форсировали Рейн, и премьер-министр Великобритании Черчилль обратился в Ставку Верховного Главнокомандующего Красной Армии с просьбой начать наступление на Восточном фронте.
   Погода явно не благоприятствовала наступлению – сплошные туманы ограничивали боевую деятельность авиации и артиллерии, но Главное  Командование решило удовлетворить просьбу союзников и нанести мощный удар по немецко-фашистским войскам.
   Это удар был нанесён на фронте протяжённостью в 1200 километров – от Балтийского моря до Карпат.

   3-й Белорусский фронт под командованием генерала армии Ивана Даниловича Черняховского (погибнет 18 февраля 1945 года) выступил 13 января, сломив упорное сопротивление противника. Удалось прорвать вражескую оборону на территории Восточной Пруссии и овладеть рядом опорных пунктов.
   И сейчас же в госпиталь хлынул поток раненых. Принимали мы их днём и ночью. Впрочем, ночью больше, чем днём. Они прибывали  возбуждённые, гордые за свой фронт, войска которого первыми вторглись на территорию врага.

   Для меня сильнейшим впечатлением тех дней осталась морозная ночь на 16 января, когда мы с Антоном Кузнецовым и Максом Маевским проделали тяжёлый путь (от Каунаса) к пограничному городку Кибартай (литовский город, известен с 1856 года), чтобы выяснить, можно ли развернуть там госпитальный палаточный городок.
   Расстояние от Каунаса до Кибартая – девяносто шесть километров. Машина мчит по асфальтированному шоссе, окаймлённому двумя рядами вековых лип…

   Перевалив через гору, шоссе зигзагами спускается вниз. До границы меньше десятка километров. На опушке леса валяются сожжённые танки, упавшие в овраг машины, трупы лошадей. Промелькнули брошенные противником долговременные железобетонные укрепления и рядом с ними десятки больших воронок…
   Утром мы въехали в городок. До пограничной станции Вержболово около восьмисот метров. Нам предписано быть готовыми к приёму раненых через сутки – значит, в нашем распоряжении остаётся только двадцать часов.
   
   Где разместить госпиталь? Кроме пяти-шести двухэтажных домиков и небольшого здания школы с выбитыми стёклами, ничего нет. Все остальные  строения разрушены: гитлеровцы, используя подвальные помещения, превратили каждый дом в огневую точку.
   Оставалось одно – снова ставить палатки, как в Шеревичах.
   
   За насыпью немецкий пограничный городок и станция Эйдткунен. Там, говорят, тоже нет ничего подходящего. Но быть в десяти минутах ходьбы и не побывать в Германии!
   - А виза на въезд? – шутит Кузнецов.
   И мы побывали в Эйдткунене. Прошли по снегу, засыпанного стеклом и обломками кирпича, по чёрным лужам, натаявшим подле горящих домов. Здесь некому и незачем тушить пожары, и горят целые улицы.
   В нескольких домах разместился армейский госпиталь – он переполнен ранеными…
   Когда мы подошли к площади, то увидели, что вокруг костёла стоит около тридцати наших машин с людьми и имуществом. Прибыла наша первая колонна».

   Дальше Вильям Гиллер рассказывает, что постепенно прибыли все машины с госпитальным имуществом и персоналом (врачи, медицинские сёстры, санитарные дружинницы, повара, прачки, электрики и другие специалисты). Привезли палатки, юрты.
   Наметили план действий. Мороз – 15-ть. Земля промёрзла. Деревянные колышки, которые должны были удерживать палатки, ветер вырывал.
   «Санитары изготовили множество металлических штырей, - вспоминал В. Е. Гиллер. – И вот на ветру, с обмороженными пальцами, исхлёстанными морозом лицами, врачи, сёстры, повара, прачки, швеи всю ночь, не смыкая глаз, разворачивали палаточный городок.
   И всё же не помогли и металлические колья. Три палатки унесло в степь. Девушки от обиды и отчаяния чуть не плакали. Но территория, отведённая под палаточный городок, принимала всё более жилой вид.
   Возле палаток, которые удалось закрепить, наготове стояли железные печи – бочки, лежали трубы, дрова, угольные брикеты, носилки, трёхъярусные станки (походные кровати), тюки чистого белья.

   Кое-где в домах замелькал электрический свет, он манил и успокаивал. Там на столах уже раскладывались горячие после кипячения инструменты, застилались кровати.
   А здесь, изнемогая от усталости, барахтались в снегу, чертыхались, падали, отогревались у костра и снова шли на приступ люди, вовсе не приспособленные к столь яростной борьбе со стихией…

   К рассвету местечко совсем занесло снегом. Помощи от местных жителей ждать не приходилось. Они, и сами - раненые, сыпнотифозные, нуждались в ней.
   Особенно нас пугал сыпняк. Пропустить инфекцию сыпного тифа в тыл страны и фронта – что могло быть страшнее? До сих пор госпиталь, как один из противоэпидемических барьеров, неплохо справлялся со своей задачей.
   На другой день все отделения были готовы. Раненых встретили тепло, чистота и покой.
   В будничной работе не сразу распознаёшь геройство, но в тот день я с нежностью смотрел на наших девушек (в штате госпиталя все годы войны было много молодёжи). Как вознаградит их жизнь за эту работу, всегда напряжённую, всегда полную самоотречения?»

    В палаточный городок СЭГа 290, расположившийся в Кибартае, стали прибывать раненые. Сначала они попадали в сортировочные отделения. В слове «сортировка» нет ничего обидного. Врачи осматривали раненых и сразу же определяли, кто нуждается в неотложной помощи. Этих отправляли в операционные отделения.
  А тех, кому нужны были обработка раны, перевязки, рентген, и чья жизнь не была в опасности, мыли, переодевали, кормили, распределяли по отделениям по профилю ранения.

   До того времени, как СЭГ № 290 вслед за частями 3-го Белорусского фронта, оказался в Восточной Пруссии, его персонал наработал огромный опыт приёма раненых, оказания им помощи и эвакуации их в тыловые районы. Все его звенья работали чётко и слажено.
   Это и помогало спасать жизнь советским солдатам и офицерам. Многие из них, восстановив здоровье в госпиталях для легко раненых (ГЛР) или в тыловых медучреждениях, вновь отправлялись на фронт. Опыт «обстрелянных» бойцов на фронте  очень ценился.
   О важности сортировки раненых, поступающих в медсанбаты, госпитали, говорил ещё русский врач, основатель военно-полевой хирургии Николай Иванович Пирогов (1810-1881).

   Конечно, самая горячая работа шла в операционных отделениях. Об этом в повести «И снова в бой…» так:
   «В операционных Зеленова (Галина Петровна), Письменный (Николай Николаевич, нейрохирург), а с ними и десятки других хирургов без устали оперировали, и, глядя на эту слаженную, непрекращающуюся работу, можно было забыть, что над головой у нас низкий свод полотняного шатра, что вокруг продуваемый ледяным ветром пустырь, а совсем неподалёку ещё рвутся снаряды».

   Хирурги «без устали оперировали» - здесь в воспоминаниях военврача В. Е. Гиллера есть доля романтики. Кстати сказать, его однополчане говорили, что Вильям Ефимович был строгим начальником; постоянно, как Воевода, дозором обходил все профильные отделения госпиталя, палаты для раненых, пищеблоки и всё остальное. Проверял охрану территории госпиталя.  Подчинённые удивлялись: «Когда наш начальник спит?».
  Но, когда выпадало время отдохнуть, Вильям Ефимович любил и пошутить.
  Не знаю, умел ли он петь и танцевать. Зато в минуты затишья в его «каюте» у самовара собирались боевые друзья; читали стихи, кто-то играл (в госпитале был свой небольшой оркестр), умеющие петь – пели; любители танцевать – танцевали.
   А ещё они писали статьи в научные журналы, готовили материалы для диссертаций;  проводили медицинские конференции, на которых делились опытом помощи раненым; «без устали» учились новому в военной медицине.

   В книгах Вильяма Гиллера («Во имя жизни» и других) о работе родного  СЭГа 290 все годы войны, есть примеры – как хирурги и вся операционная бригада (не будем забывать и об операционных сёстрах и другом персонале в операционных) засыпала, что называется, на ходу, если приходилось работать подряд не одни сутки.
   Об одном таком случае В. Е. Гиллер рассказал, когда СЭГ 290 в первые месяцы войны работал в прифронтовом тогда ещё городе Вязьме (Смоленская область):

   «Вообразите себе операционную, в которой одновременно несколько хирургов оперируют раненых. Ночь. Налёт вражеских самолётов. Бомбёжка. Внезапно выключается городской свет.
   Открываю дверь операционной – кромешная тьма. Но поражает не она. Поражает тишина – такая, словно в комнате никого нет. «Что за наваждение? – думаю я. – Может быть в темноте я вошёл не в ту дверь?» Но тут же натыкаюсь на знакомый умывальник…
   И вдруг слышу сонное дыхание. Ошеломлённый настолько, что забыл об электрическом фонарике, я зажёг спичку, и передо мной предстала картина – все спят! Спят врачи, сёстры, раненые, подготовленные к операции.

   Я зажёг вторую спичку – на столах тоже лежали люди в белых халатах, я не разобрал даже, врачи это или сёстры. Другие сидели рядом, сложив руки на коленях, некоторые вытянули руки перед собой, сжав кулаки.
   Попробуйте сделать это – руки не выдержат напряжения, тотчас же упадут. А вот у хирурга такой рефлекс вырабатывается долголетней практикой – хирург больше всего оберегает от загрязнения руки, особенно пальцы, и он привык держать их навытяжку в воздухе».
   Очень быстро дежурные принесли лампы. Вильям Ефимович, приложил палец к губам, что означало: он ничего не видел, и тихо ушёл. Он отлично понимал усталость всего персонала госпиталя, ставшей уже хронической.

   Как засыпают врачи от усталости -  есть в интересном художественном фильме «ПОСЛЕСЛОВИЕ». Я увидела его на телеканале ОТР (Общественное телевидение России) 3 февраля 2022 года. И была поражена правдивостью содержания: никаких придумок!  Сужу об этом по рассказам медработников-фронтовиков.

   Лишь суть. Пожилой мужчина (роль прелестного актёра Ростислава Плятта), ему 75 лет, приехал в Москву, чтобы повидаться с дочерью. А она (зная, что отец приедет) куда-то укатила.  Встретил его зять (роль также прелестного актёра Андрея Мягкова).
  Молодой человек -  учёный, пишет диссертацию. Тесть, по всему видно, будет ему мешать. Скептицизм зятя и иных послевоенного поколения – своеобразная провокация для споров и обид.
   Для того, чтобы понимать всё пережитое фронтовиками, вовсе не обязательно самому нюхать порох.

   Однажды он увидел, что тесть бреется, как говорят, допотопной бритвой – лезвие на ручке; складывается и хранится в чехле. Зять предлагает ему новую модель бритвы – станок.   
   И слышит в ответ:
   - Я бреюсь этой бритвой сорок лет. Она мне дорога, как память.
   И затем рассказывает такую историю (уверена – одну из многих, выпавших на  долю героя фильма во время Великой Отечественной войны).
   Он хирург. Как-то взяли на кораблик раненых – сколько смогли. Если не ошибаюсь, речь о Сталинградской битве.
    - Я оперировал, - вспоминал хирург, - двое суток. Майор, который отвечал за благополучие раненых, держал лампу над операционным столом. Раненые кричали от боли.

   - А наркоз? – спросил зять.
   - Какой наркоз! Два матроса держали раненого (не уверена, но, вроде бы, раненым давали, как наркоз, водку). Раненые выкрикивали разные слова, но больше: «Мама!».
   А майор говорил раненым: «Материтесь!». Я не знаю, от чего качало больше наш пароходик: от фашистских бомб или от мата.
   Когда я засыпал над раненым на операционном столе, то меня матрос толкал в спину: «Терпи!» (с матросом договорились заранее).

   Прооперировал всех. В голове от усталости всё крутилось. Меня подвели к койке, помогли лечь. А я уже спал!
   Майор подарил мне эту бритву. Обещал к ордену представить.
   - Представил? – скептически спросил зять.
   Тесть увёл разговор в другую сторону. Возможно, чтобы не матюгнуться. Кажется, тот майор погиб.
   Ещё интересная в том фильме сюжетная линия. Фронтовик смотрит по телевидению  кинохронику о 2-й мировой войне: бои на Чёрном море, атомная бомбёжка США городов Японии…
   -  Я понимаю, - говорит он, - что человек смертный, но человечество должно быть бессмертным.
   
                СПАСАЛИ НЕ ТОЛЬКО РАНЕНЫХ
   
     В Восточной Пруссии в СЭГ 290 поступали не только раненые, контуженные, больные советские солдаты и офицеры.
   «22 января наши танкисты освободили западнее города Инстербург лагерь для советских военнопленных, - вспоминал В. Е. Гиллер. – И в тот же день я получил приказание забрать оттуда в госпиталь всех больных (в распоряжении врачей и санитаров «эмочка» и пять санитарных автобусов) …

   Много пришлось нам за годы войны повидать раненых, измученных, исстрадавшихся людей, но то, что мы увидели здесь, потрясало душу.
   Бараки, в которых размещались военнопленные, словно специально строились, чтобы превращать людей в инвалидов. Каторжный труд, побои, голод, цинга, туберкулёз, тиф косили людей сотнями. Не было человека, который не нуждался бы в срочной медицинской помощи.

   Люди давно потеряли счёт времени. Грязные, оборванные, измученные, они плакали, рассказывая о своих страданиях, не веря, что кончилось их рабство; жадно всматривались в наши лица, благодарно пожимали нам руки, щупали, оглаживали наши новенькие автоматы, погоны.
   В первую очередь мы стали отбирать самых слабых и на носилках переносили их в машины. В госпитале узников лагеря помыли, переодели, накормили, разместили в  специально отведённых для них палатах.

   Каждый новый день, каждая новая партия раненых приносит вести о новых победах Красной армии, о продвижении фронта вперёд. Очевидно, мы недолго задержимся и в Кибартае.
   6 февраля войска фронта вышли к заливу Фриш-Гаф и отрезали гитлеровцам все дороги на север и запад. Группировка противника, действующая на Земландском полуострове, оказалась в мешке. Близится полная изоляция Восточной Пруссии от Германии.
   Зная всё это, приказ о переезде на новое место мы восприняли как нечто естественное…

   Через двое суток мы снова в пути. Опять поочередное свёртывание отделений, передача раненых ставшим на наше место госпиталям, новые пути».
   (По воспоминаниям В. Е. Гиллера и многих, кто служил в СЭГе 290, можно судить, какой огромный был госпиталь.
   Когда на машины разных видов укладывали госпитальное имущество, запасы медикаментов, перевязочного материала, гипса, продовольствия, котлы для приготовления пищи и прочего, что обеспечивало его жизнедеятельность в любых ситуациях, а автобусы заполнялись персоналом, то в путь отправлялся обоз в сотни машин.  Чтобы как можно больше помещалось в каждой машине, были специальные учения – по погрузке и разгрузке всего этого.
  Если позволяла обстановка, в дороге пели. Из любимых песен была - «Прощай, любимый город…».
               
                «МЫ ХОДИМ ПО УЛИЦАМ КЁНИГСБЕРГА…»

   «Весть о том, что госпиталь перебрасывают к юго-востоку от Кёнигсберга, где идёт ликвидация последней немецкой группировки, мы принимаем с большой радостью.
   Машины, в которых мы едем, украшены плакатами и гирляндами из хвои. Место нашего назначения – небольшой немецкий городок Тапиау под Кёнигсбергом.

   Раненые наши ни за что не хотят эвакуироваться в тыл. Они согласны всё вытерпеть, лишь бы остаться в госпитале и здесь дождаться счастливой минуты окончания войны.
   И в самом деле, можно ли не понять, например, одного из них – капитана Гвоздева (к сожалению, не названы имя и отчество), пробывшего на фронте почти три года, несколько раз раненого и, конечно, недовольного тем, что ему не придётся сражаться в Германии в дни, предшествующие победе…

   При въезде в Тапиау высится арка с транспарантом, на котором написано: «Добьём фашистского зверя! Вперёд, на врага!»
   Первый день на новом месте. Почти восемьдесят процентов всех раненых поступило к нам не позже, чем через восемь-десять часов после ранения (Вильям Ефимович этим подчёркивает: чем раньше после ранения боец оказывается в медсанбате, госпитале – тем больше гарантии, что, даже при тяжёлом увечье, он будет жить).

   Все силы 3-го Белорусского фронта, часть сил 2-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов, освободившиеся от ликвидации малых и больших котлов, брошены теперь на штурм Кёнигсберга – последнего оплота гитлеровцев на нашем фронте.
   Отозвалось это, конечно, и на медицинской службе. Полевые медицинские формирования придвинуты к переднему краю. Враг оказывает жесточайшее сопротивление. В городе идут тяжёлые уличные бои.

   Раненые под Кёнигсбергом рассказывают о страшной силе нашего огня на передовой. Пленные немцы это подтверждают. Один из них рассказал, что многие их офицеры и солдаты, не выдержав напряжения, кончали жизнь самоубийством или сходили с ума…
   Будем надеяться, что очистительный огонь этой войны поможет немецкому народу понять, куда завели его нацисты.
   (Возможно, хорошо, что участник Великой Отечественной войны, военврач из АРМИИ ПОБЕДИТЕЛЕЙ В. Е. Гиллер, не узнал, что «очистительный огонь» той войны не помог немецкому народу понять, что воевать с русскими – смерти подобно! Немцы опять воюют с русскими. Да, не своими руками, но воюют! – Л.П.-Б.)

   … Наконец, 9 апреля гарнизон города и крепости Кёнигсберг, полностью разобщённый с войсками, защищавшими Земландский полуостров, капитулировал.  У гитлеровцев осталась только прибрежная полоса, километров двадцать в длину, с портом Пилау. Близился полный разгром отчаянно сопротивляющегося врага…
   И именно в эти дни мы получили приказание: «Осмотреть немецкие лазареты в Кёнигсберге и, в случае нужды, помочь им нашими силами и средствами».

   (Конечно, помощь немцам была оказана. Медицина – вне политики. Но только понимают это далеко не все. В том числе и немцы: те и эти. А потому здесь я не пишу подробности работы персонала СЭГа 290 в немецких лазаретах.
   Помощь раненым немцам госпиталь оказывал в Минске и в разных других районах, по которым он шёл за своими фронтами (Западный и 3-й Белорусский) в годы Великой Отечественной войны.
   Их оперировали, мыли, переодевали в чистую одежду, кормили, тратили на них медикаменты и еду; санитарки подставляли им «судно»… Вначале раненых немцев помещали в отделениях, где находились и советские воины. Но накал ненависти к фашистам был такой, что потом было приняло решение отделять их подальше  -  чтобы они не попадались на глаза советским солдатам и офицерам).

  … Мы ходим по улицам Кёнигсберга, переполненные давно забытым чувством тишины и покоя. Фронт, накануне гремевший сотнями орудий, замолк. Почти четыре года мы ждали этой тишины, а это немалый срок для человеческой жизни.
   Военный комендант Кёнигсберга утверждает, что, по самым скромным подсчётам, в городе осталось не менее ста тысяч жителей. Отступая, гитлеровцы бросили здесь несколько тысяч безнадзорных и голодных, раненых и больных солдат и офицеров. Если не принять срочные меры, может вспыхнуть эпидемия…

   Вечером при выезде из города мы* вынуждены были задержаться: по дороге двигалась длинная колонна мужчин. Это были иностранцы, освобождённые советскими войсками из гитлеровских лагерей.
   Мы сошли с машины и прошли несколько сот метров бок о бок с колонной. Слышался разноязыкий говор – в колонне были французы, англичане, голландцы …
   Полуголые, худые, но бесконечно счастливые, шли по дороге эти люди. И объединяло их сейчас одно чувство – счастье освобождения из фашистской неволи.
  (* «Мы» - В. Е. Гиллер имел в виду себя и разных специалистов госпиталя, которых можно назвать «разведчиками» - они были всегда впереди госпиталя: следили за безопасностью района, в который прибывал СЭГ 290; искали не разрушенные дома, подходящие чердаки, подвалы, пакгаузы – для его размещения и приёма раненых)

   Из-под Алленбурга к нам доставили советских детей, освобождённых из лагеря. Мне сообщили об этом на рассвете. Натянув сапоги, я спустился во двор.
   Окружённые нашими сёстрами и дружинницами, измождённые, с ввалившимися щеками, грязные, в рваной одежде, стояли ребята, с тревогой и удивлением оглядываясь вокруг.
   Наши женщины плакали, глядя на них, обнимали их, поднимали на руки самых маленьких… Невозможно было смотреть на эти сморщенные, как у старичков, лица. На глаза без слёз. Слишком много выстрадали и пережили эти ребята, оторванные от родительского крова, - они разучились плакать.
   Да, немало придётся поработать, чтобы установить, откуда эти дети, кто их родители, живы ли они.

   С отчаянием обречённых сопротивлялись прижатые к морю остатки немецких дивизий, защищая небольшой клочок земли на Земландском полуострове. Ширина фронта в Восточной Пруссии к концу апреля не превышала и двух километров. Всё, что немцы успели вывезти из Кёнигсберга, с Земландского полуострова, - всё стянуто сюда, в морскую крепость и порт Пилау.
   Несколько раз советское командование предлагало гарнизону, во избежание напрасных жертв, сдаться. Однако гитлеровцы упорствовали.

   Наконец, к исходу 25 апреля Пилау пал. Всё, что можно было затопить в бухте, немцы затопили. Из воды торчали мачты кораблей, вокруг которых уже сновали наши катера.
   А ещё через несколько дней наши войска молнией облетела весть о взятии Берлина и о том, что красное Знамя Победы водружено над рейхстагом!

   Теперь уже большинство армий фронта выведено из боя. Раненые поступают не потоком, а небольшими партиями, и мы лечим их, попутно помогая наладить лечебные учреждения в Тапиау и Кёнигсберга…
   В ночь на 8 мая мы проснулись от оглушительной пальбы. В один миг огромный двор наполнился полуодетыми людьми. Здесь были и раненые, и сотрудники госпиталя.
   Это был салют Победы!
   Гитлеровская Германия капитулировала!

   Госпиталь продолжал работать, но уже перейдя на давно забытый мирный график – на восьми, а затем - и шестичасовой рабочий день. Теперь уже не было нужды по шестнадцать часов простаивать в перевязочных и операционных, или, едва задремав, вскакивать по авралу…
   И вот, наконец, наступил день, когда впервые за все эти годы в госпиталь не поступил ни один раненый. Опустели хирургические, опустели операционные.
   Только эвакуационное отделение продолжало жить напряжённой жизнью, непрерывно эвакуируя раненых в глубь страны».

   9 июня 1945 года в СССР была учреждена медаль «За взятие Кенигсберга». Многие ветераны СЭГа 290 её успели получить, но далеко не все. Её перестали выпускать.               
   
                ЗА СВОБОДУ РОДИНЫ! ЗА АЛТАРИ И ОЧАГИ!   

   В уже опубликованных здесь воспоминаниях тех, кто работал в СЭГе 290, есть разные подробности о его военных путях-дорогах; о расположении то в капитальных зданиях, то в палаточных городках; о повседневных делах: операциях днём и ночью, разгрузка раненых из прибывающих на железнодорожную станцию Новоторжская (и других) санитарных поездов и отправление их затем в тыл такими же поездами, а также – различным транспортом, самолётами. А это: носилки, носилки и носилки.

   Свидетельства об их подвигах хранят: Памятная доска на одном из корпусов Главного военного клинического госпиталя имени академика Н. Н. Бурденко (район Лефортово в Москве); Обелиск на опушке леса близ деревни Пыжовка в Смоленской области; документы во многих музеях, архивах.
   И все военные годы «сэговцы» ( так называли себя ветераны госпиталя после войны) мало спали, неважно питались, болели от тяжёлых физических перегрузок. Одно строительство подземного медицинского городка в малопроходимом Пыжовском лесу  (близ Вязьмы) в марте-апреле 1943 года потребовало от них огромного труда.

   Вильям Ефимович Гиллер (1909-1981) все годы Великой Отечественной войны был начальником (бессменным!) уникального на ту пору военного медицинского комплекса – сортировочного эвакуационного госпиталя № 290.
   Он начал формироваться в июле 1941 года в г. Вязьме (Смоленская область). И стал главной медицинской базой Западного ( а с середины 1944 года – 3-го Белорусского) фронта. Только в штате его было от 1000 до 1500 человек персонала (не только медицинского).
    При поступлении большого количества раненых, к госпиталю прикомандировывались ОРМУ разного хирургического профиля – Особые роты медицинского усиления; их можно было  назвать: «операционные на колёсах».

   СЭГ 290 также называли «госпиталем на колёсах», так как большую часть тех военных лет он шёл за фронтом, и всё, что требовалось для приёма раненых (обожжённых, контуженных, обмороженных, больных) и оказания им помощи, возил с собой.
   «Omnia mea mecum porto» (омниа мэа мэкум порто) – в переводе с латыни: «Всё своё ношу с собой» (изречение греческого мудреца Бианта). Суть его изречения со временем чуть- чуть изменилась; касалось не только одного человека, но и коллективов.    
   Персонал СЭГа 290 Великую Победу над фашистами встретил в Восточной Пруссии, близ г. Кёнигсберга (с 1946 года – г. Калининград). О чём и написал в повести «И снова в бой…» В. Е. Гиллер. 
   Очень интересная первая его документальная повесть «Во имя жизни» (1956 г.). Есть и другие книги Вильяма Ефимовича. Есть воспоминания и других ветеранов госпиталя. Ценность их для истории нашего Отечества в том, что это свидетельства очевидцев!

   И все годы Великой Отечественной войны, работавшие в госпитале, помогали Красной армии и тылу победить врагов.
    Не оружием (хотя в госпитале оружие было и были обязательными занятия по стрельбе; у медработников – офицеров были пистолеты), а скальпелем, гипсовыми повязками, донорской кровью и выхаживанием раненых, находящихся между жизнью и смертью.
   Подходит всем медработникам-фронтовикам ещё одно латинское выражение: «Pro aris et focis» (про арис эт фоцис) – слова Цицерона о войне за родину: «За алтари и очаги!».
   С Днём Великой Победы!

   ФРОНТОВИКИ, НАДЕНЬТЕ ОРДЕНА
    (Стихи В. Сергеева стали песней – музыка О. Фельцмана)

 Была война, но мы пришли живыми,
 Чтоб новой жизни сеять семена.
 Во имя павших и живых во имя,
 Фронтовики, наденьте ордена!

 Мои друзья лежат в могилах братских, -
 Нам не забыть родные имена…
 Во имя вдов и матерей солдатских,
 Фронтовики, наденьте ордена!

 Солдат в атаку шёл не за награду,
 Но велика награды той цена…
 Во имя чести воинской и правды,
 Фронтовики, наденьте ордена!

 Чтоб не пылать Земному шару снова, -
 Солдатской крови пролито сполна…
 Чтоб помнил враг урок войны суровой,
 Фронтовики, наденьте ордена!

              ЛИТЕРАТУРА:
 
 ВИЛЬЯМ ГИЛЛЕР. И снова в бой… Документальная повесть. Ордена Трудового Красного Знамени ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО Министерства обороны СССР. Москва. 1981 год.
 
 Песня «Последний бой». Слова и музыка актёра и музыканта Михаила Ножкина; написана в 1969 году для художественного фильма «Освобождение» - по просьбе его режиссёра Юрия Озерова. М. Ножкин играл в том фильме молодого лейтенанта.
   Об этой песне и текст взяты из сборника «Песни войны и Победы». Издательский дом «Трибуна». Москва. 2010 год.

   Из статьи здесь Татьяны Наумовой «А я в Россию, домой хочу»: « Детство Михаила Ножкина прошло во дворе военного госпиталя в центре Москвы. На глазах ребят с фронта везли окровавленных бойцов. О чём говорили тяжело раненые? О доме, матери, о любимой женщине, но только не о войне…».
   «Фронтовики приняли песню так, словно она написана в годы войны», - рассказывает М. Ножкин. И ещё он вспоминал, как, прощаясь с большой сценой, певица Клавдия Ивановна Шульженко, пела эту песню на юбилейном концерте в Колонном зале Дома союзов в Москве. «Последний бой» все в зале слушали стоя.

   Стихотворение «Фронтовики, наденьте ордена!» опубликовано в названном выше сборнике «Песни войны и Победы».

   5 мая 2026 года