За снежной стеной Глава 6

ГЛАВА 6 Память. Молитва. Кусочек хлеба.
6 января 1943 года
В эту ночь, как и в прошлую, я почти не ложился.
Я сидел на нарах, прислонившись спиной к стене, и слушал дыхание Валерки. После вчерашнего отбора мне казалось — если я засну, его снова заберут. Или он просто перестанет дышать, а я не замечу. В бараке было тихо. Не той тишиной, что приносит покой, а другой — тяжёлой, настороженной. Люди спали беспокойно. Кто-то кашлял во сне, кто-то тихо стонал, будто видел кошмары. Валерка лежал рядом. Он больше не бредил, как прошлой ночью, но дыхание его было слабым, неровным. Иногда он тихо вздыхал, будто во сне ему было тяжело. Я осторожно коснулся его плеча, он открыл глаза.
— Ты не спал? — прошептал он.
— Спал… — соврал я.
Он посмотрел на меня внимательно, будто бы понял, но ничего не сказал.
Сирена завыла резко, как всегда. Этот звук уже не пугал — он раздражал. Как заноза, которую невозможно вытащить.
Люди начали вставать. Теперь все двигались быстро, почти автоматически. За несколько дней лагерь научил нас главному: думать потом, двигаться сразу. Я помог Валерке сесть, сегодня ему было немного лучше обычного, только лицо стало ещё бледнее и губы посинели от холода.
— Сможешь идти? — спросил я тихо.
Он кивнул слишком быстро, будто бы боялся сказать правду.
Мы вышли наружу. Мороз стоял сильный. Воздух был прозрачный, звенящий. Снег скрипел под ногами сухо и громко.
Колонны выстраивались. Я снова увидел маму. Она стояла в своей колонне, чуть сгорбившись. Когда заметила нас, её взгляд сразу остановился на Валерке. Она поняла, без слов. Её губы дрогнули. Она перекрестилась, я ответил тем же.
Колонны двинулись к заводу, шаги давались тяжелее обычного. Я чувствовал усталость во всём теле — в руках, в ногах, даже в спине. Будто за одну ночь я постарел на несколько лет. На заводе нас распределили по тем же участкам. Обломков стало меньше, но работы — больше. Теперь нужно было не только таскать кирпичи, но и складывать их ровными рядами.
Надсмотрщики ходили между нами молча. Но их молчание было страшнее крика.
Валерка начал работать почти сразу. Он поднимал маленькие куски кирпича. Каждое движение давалось ему с трудом.
Я работал рядом. Старался брать самое тяжёлое.
В какой-то момент рядом появился Иван Лукич, он остановился возле меня, огляделся по сторонам. Потом тихо сказал:
— Сегодня, слушай меня внимательно.
Я посмотрел на него. Он кивнул в сторону дальнего угла двора.
— Там склад. После работы — не торопись уходить.
Я не сразу понял.
— Зачем?
Он посмотрел на меня строго.
— Хлеб искать.
Слово прозвучало почти шёпотом. Но от него сердце забилось быстрее.
— Хлеб?
Это было почти невозможным.
— Опасно… — сказал я.
Он кивнул.
— Опасно. Но иначе малой не выживет.
Я посмотрел на Валерку. Он стоял, опираясь на стену, тяжело дышал, я понял — Иван Лукич прав.
К полудню силы начали уходить. Голова кружилась, перед глазами иногда темнело. Когда дали баланду, я отдал половину Валерке.
Сам ел быстро, почти не чувствуя вкуса — вкуса, которого не было, главное было — сохранить силы. К вечеру, когда сил уже не осталось, люди начали выстраиваться в колонну обратно, охранники кричали поторапливая нас палками и прикладами.
Иван Лукич задержал меня за рукав.
— Подожди.
Я сделал вид, что поправляю одежду. Колонна медленно двигалась вперёд — мы остались позади.
Сердце билось быстро. Я слышал, как рядом тяжело дышит Валерка.
— Что мы делаем? — прошептал он.
— Ждём… — ответил я.
Когда двор почти опустел, Иван Лукич кивнул.
— Идём.
Мы пошли вдоль стены, за углом, стояли ящики старые, разбитые.
Иван Лукич наклонился и начал осторожно перебирать мусор. Куски бумаги, щепки, обломки досок.
И, вдруг он замер, он вынул из-под ящика маленький кусок, тёмного цвета.
Он повернулся ко мне. В руке у него был хлеб. Настоящий. Чёрствый. Но хлеб.
— Быстро… — прошептал он.
Я взял кусок, сердце колотилось так сильно, что казалось — его слышно вокруг.
— Делим… — сказал он.
Мы разломили хлеб на три части, маленькие, почти крошечные. Одну, я отдал Валерке, он посмотрел на неё, как на чудо. Потом осторожно положил в рот. Жевал медленно, с наслаждением, как будто старался запомнить каждую секунду этого вкуса, в этот момент я впервые за всё время увидел, как в его глазах появляется свет. Живой, настоящий свет.
Но вдруг раздался крик.
— Halt!
Мы замерли. Сердце остановилось. Из-за угла вышел охранник. Он смотрел прямо на нас. Я почувствовал, как холод пробегает по спине.
Иван Лукич медленно выпрямился, спокойно, будто ничего не произошло.
Охранник подошёл ближе и посмотрел на нас. Потом на землю. Я видел — там лежали крошки. Слишком много крошек, слишком заметно.
Он поднял глаза и я понял:
мы попались.
Он подошёл медленно. Сапоги скрипели по мерзлой земле. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым ударом. Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Охранник остановился перед нами. Посмотрел на меня, потом на Валерку, потом — на Ивана Лукича.
Его взгляд был холодный, пустой. Такой взгляд не выражал ни злости, ни жалости — только привычку. Он ткнул пальцем в землю, туда, где лежали крошки.
— Was ist das?
Я не понял слов, но смысл был ясен.
Он видел, он видел всё.
Иван Лукич ответил первым.
— Brot… kaputt… — сказал он на своём ломаном немецком. — M;ll… мусор…
Он говорил спокойно, уверенно, охранник прищурился. Потом резко шагнул вперёд. Удар пришёлся неожиданно.
Палка ударила Ивана Лукича по спине. Удар был глухой, сильный. Иван Лукич согнулся, но не закричал. Только резко выдохнул.
Второй удар ещё сильнее. Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Руки сами сжались в кулаки. Я хотел было двинуться вперед, но охранник повернулся ко мне быстрее и ударил. Палка скользнула по плечу и задела шею. Боль вспыхнула ярко, как огонь. Я пошатнулся, но удержался. Рядом тихо вскрикнул Валерка. Охранник резко посмотрел на него. Я замер. Если он ударит Валерку — тот может не выдержать. Но охранник вдруг усмехнулся, коротко, зло и ударил меня снова. Я упал на колени. Перед глазами потемнело.
В ушах зазвенело. Я почувствовал вкус крови во рту. И вдруг услышал голос:
— Zur;ck! Schnell!
Он махнул рукой в сторону ворот. Это был приказ возвращаться. Мы поднялись, я помог Ивану Лукичу выпрямиться. Он тяжело дышал, лицо его стало серым, но глаза оставались спокойными.
— Живы… — прошептал он.
— Ну и слава Богу
Это слово прозвучало неожиданно твёрдо.
Мы побрели обратно к баракам, старались идти ровно не шататься. Я чувствовал, как болит плечо. Каждое движение отдавалось резкой болью. Но хуже всего было другое — мы могли потерять этот хлеб.
Я осторожно нащупал карман, крошка всё ещё была там. Валерка шёл рядом. Он держался за мой рукав. Когда мы вернулись в лагерь, нас снова построили. Надсмотрщики смотрели внимательно, но больше ничего не произошло.
Вечером в бараке Иван Лукич лёг на нары с трудом. Я видел — каждый вдох давался ему через боль. Я сел рядом.
— Простите… — прошептал я.
Он повернул голову. Посмотрел на меня.
— За что?
— Из-за нас…
Он тихо усмехнулся.
— Из-за вас? — сказал он. — Из-за вас я ещё жив.
Я не понял.
Он чуть приподнялся.
— Пока кому-то нужен — живёшь, — сказал он. — Один — пропал.
Он посмотрел на Валерку, тот лежал неподвижно. Глаза закрыты — дыхание стало чуть ровнее.
Я достал из кармана маленький кусочек хлеба, осторожно как драгоценность, в тот момент это и была самая настоящая драгоценность.
— Валер… — прошептал я.
Он открыл глаза.
— Вот…
Я вложил хлеб ему в руку.
Он смотрел на него. Потом поднял взгляд на меня.
В глазах появился слабый свет.
— Ты его сохранил? — прошептал он.
— Да… — ответил я.
Он улыбнулся, слабо, но по-настоящему. Каждую крошку он пережевывал несколько раз, будто боялся потерять вкус.
В эту ночь в бараке было необычно тихо, люди устали сильнее обычного.
Я лежал рядом с Валеркой и слушал его дыхание. Оно стало чуть ровнее, не таким рваным. И впервые за много дней я почувствовал маленькую надежду. Очень маленькую, но настоящую.
Перед тем как заснуть, Иван Лукич тихо сказал:
— Завтра праздник.
Я повернул голову.
— Какой?
Он усмехнулся.
— Рождество… по-нашему.
Я замер.
7 января.
Он помолчал, потом добавил:
— Попробуем сделать праздник… если доживём до утра.
Эти слова прозвучали тихо. Но в них было что-то удивительное. Будто даже здесь, за проволокой, жизнь ещё не закончилась.
7 января 1943 года
Я проснулся ещё до сирены. Сам не понял почему.
В бараке стояла необычная тишина. Не полная — кто-то кашлял, кто-то ворочался на нарах, — но всё равно другая, не такая, как в прошлые дни.
Я лежал и слушал дыхание Валерки, оно было слабым, но ровным. Не таким тяжёлым, как вчера. Я осторожно повернулся к нему.
Он спал. Лицо его было бледным, почти прозрачным, но губы уже не казались такими синими. Я почувствовал облегчение — маленькое, осторожное, будто боялся спугнуть его.
Рядом зашевелился Иван Лукич, он приподнялся на локте и посмотрел на меня.
— Проснулся? — прошептал он.
Я кивнул.
— Сегодня праздник… — сказал он тихо.
Слово прозвучало странно непривычно. Праздник здесь казался чем-то невозможным.
Рождество.
Наше.
Домашнее.
Я закрыл глаза на секунду — и вдруг увидел нашу избу. Печь, от которой шёл тёплый жар. Маму у стола. Бабушку, раскладывающую пироги на полотенце, запах хлеба. Тепло. Свет.
Я резко открыл глаза, передо мной снова был барак. Холодный. Тёмный.
Но внутри стало чуть теплее — от воспоминания. Иван Лукич осторожно полез под свою рубаху.
Достал что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу. Он развернул её медленно, бережно и протянул мне. Внутри оказался кусочек хлеба.
Очень маленький, чёрствый, настоящий.
Я замер.
— Это… — прошептал я.
Он кивнул.
— Спрятал… ещё раньше, — сказал он тихо. — На праздник берег.
Я смотрел на хлеб, не отрывая глаз. Он был меньше ладони, но казался огромным.
— Разделим… — сказал Иван Лукич.
Он отломил крошечный кусочек для меня, потом еще один для Валерки.
Валерка уже проснулся, он смотрел на хлеб широко раскрытыми глазами, будто увидел чудо.
— Рождество… — прошептал Иван Лукич и перекрестился.
Я сделал то же самое. Руки дрожали. Валерка тоже перекрестился — медленно, с трудом. Мы сидели молча, никто не говорил.
Слова здесь были лишними. Иван Лукич тихо шептал молитву. Я не всё расслышал — только отдельные слова:
— Господи… сохрани… спаси…
Но даже эти слова звучали сильно, будто защищали нас.
Хлеб мы ели медленно, каждую крошку запоминали. Валерка жевал осторожно, медленнее всех. Потом тихо сказал:
— Вкусно…
Я улыбнулся, первый раз за много дней.
В этот момент завыла сирена.
Резко. Грубо. Как всегда.
Но теперь она прозвучала особенно чуждо как-будто бы пыталась разрушить то маленькое тепло, которое появилось между нами.
Дверь барака распахнулась.
— Aufstehen! Schnell!
Люди начали подниматься. Но я заметил — некоторые крестились перед выходом, быстро, тайком. Будто прятали свою веру так же, как хлеб.
Мы вышли наружу, мороз был сильный, небо чистое, холодное.
Солнце поднимаясь казалось чужим — холодным, без тепла.
Колонны выстраивались рядами.
Я увидел маму, она стояла среди женщин. Когда заметила нас, её взгляд сразу остановился на Валерке.
Я осторожно показал ей пальцами маленький жест — будто держу кусочек, она поняла.
Её глаза вдруг наполнились влагой, она быстро перекрестилась. Я ответил. Колонна двинулась.
Сегодня мы шли чуть легче. Не потому, что стало проще, а потому, что внутри осталось что-то тёплое.
Память. Молитва. Кусочек хлеба.
На заводе работа шла, как всегда.
Кирпичи.
Обломки.
Металл.
Люди двигались медленнее, осторожнее. Будто каждый нёс внутри что-то своё.
В середине дня произошло то, чего я боялся. Валерка снова начал кашлять. Сначала тихо, потом сильнее. Он согнулся пополам, держась за грудь. Я бросил кирпич и подбежал к нему.
— Держись… — прошептал я.
Он пытался вдохнуть, но у него не получилось. Кашель рвал его грудь.
Я услышал шаги. Надсмотрщик шёл прямо к нам. Я почувствовал, как внутри всё холодеет.
Если Валерка упадёт сейчас… Я не позволил себе закончить мысль. Он попытался выпрямиться. С трудом, очень медленно, но выпрямился. Надсмотрщик остановился рядом, посмотрел на него, потом на меня. Я стоял, не двигаясь. Сердце билось громко.
Наконец он отвернулся и пошёл дальше. Я выдохнул. Только тогда понял, что всё это время не дышал.
К вечеру Валерка совсем ослаб. Он шёл, держась за меня, каждый шаг — как борьба.
Когда мы вернулись в барак, он лёг сразу. Я сел рядом.
— Ты держись… — сказал я тихо.
Он посмотрел на меня, потом прошептал:
— Сегодня Рождество…
— Да.
Он чуть улыбнулся.
— Значит… Бог рядом…
Я не ответил, но внутри повторил те же слова.
В ту ночь я снова почти не спал. Но впервые за долгое время у меня появилась мысль:
пока мы помним праздники — мы ещё люди.
И это было важнее хлеба.