34-я глава М. Булгаков

                И снова – об опере «Минин и Пожарский». «Всё шло нормально, -- рассказывает В. Петелин, -- 20 декабря привезли клавир из Ленинграда, надо было кое-что изменить в тексте и Михаил Афанасьевич побывал у Мелик – Пашаева, чтобы выправить экземпляр. 24 декабря  Булгаковы были у Мелик – Пашаева, сыгравшего им «Минина». «Очень хорошо – вече в Нижнем и польская картина», -- отметила Елена Сергеевна в дневнике.
                << Но потом, -- замечает В .Петелин, -- началась обычная кутерьма, как только прослушивать стали власть имущие.
                27 декабря (я продолжаю цитировать В. Петелина, а он в свою очередь цитирует Е. С. Булгакову – В. К.) состоялось прослушивание и обсуждение «Минина» в Большом театре. Елена Сергеевна оставила ценное свидетельство: «Пианист Большого театра Васильев играл «Минина». Слушали: Керженцев, Самосуд, Боярский, Ангаров, Мутных, Городецкий, М. А. (Михаил Афанасьевич Булгаков – В. К.) и Мелик (интересно, почему на обсуждении оперы не было автора музыки – Бориса Асафьева? – В. К.). После – высказывания, носившие самый сумбурный характер.
                Ангаров: «А оперы нет!»
                Городецкий: «Музыка никуда не годится!»
                Керженцев: «Почему герой участвует только в начале и в конце? Почему его нет в середине оперы?»
                Каждый давал свой собственный рецепт оперы, причём все рецепты резко отличались друг от друга.
                М. А. пришёл оттуда в три часа ночи в очень благодушном настроении, всё время повторял:
                -- Нет, знаешь, они мне все очень понравились…
                -- А что же теперь будет?
                -- По чести говорю, не знаю. По-видимому, не пойдёт.
                <…>
                29 декабря. В «Советском искусстве» заметка, что «Минин» принят к постановке в этом сезоне.
                Позвольте?!>>…

                Но, сказав о том, что опера «Минин и Пожарский», по-видимому, не пойдёт, Булгаков оказался прав. При жизни писателя его либретто не публиковалось, а опера не ставилась (правда, в конце 1938-го года русские сцены «Минина и Пожарского» прозвучали по всесоюзному радио).  Впервые это либретто было опубликовано в сборнике «Музыка России», вышедшем в московском издательстве «Советский композитор» в 1980-м г. (через 40 лет после смерти писателя).
                Вернёмся в 1930-е г. г. «В эти дни (т. е. когда решалась судьба оперы «Минин и Пожарский» -- в конце 1936-го – начале 1937-го г.), начал писать, -- сообщает В. Петелин, -- «Записки покойника», достал заветную тетрадку, начатую  ещё в 1929 году, перечитал написанное и стал  заново писать свой театральный роман. Уточнение: этот (незаконченный) булгаковский роман называется «Театральный роман», а «Записки покойника» -- подзаголовок. Об этом произведении Замечательного Писателя мы поговорим немного позже. А сейчас – снова обратимся к книге В. Петелина. Вот что он рассказывает об одной из редакций Великого романа «Мастер и Маргарита» (точнее – об одной из ранних  редакций концовки романа):
                << Роман о дьяволе Булгаков закончил в Загорянске, летом во время отдыха. Глава «Последний полёт» датирована 6 июля 1936 года. Здесь Булгаков попытался завершить судьбы полюбившихся ему героев, но и этот конец не удовлетворял его:
                «Амазонка повернула голову в сторону мастера, она резала воздух хлыстом, ликовала, хохотала, манила, сквозь вой полёта мастер услышал её крик:
                -- За мной! Там счастье!
                Очевидно, она поняла что-то ранее мастера, тот подскакал к  Воланду ближе и крикнул:
                -- Куда ты влечёшь меня, о великий Сатана?
                Голос Воланда был тяжёл, как гром, когда он стал отвечать.
                -- Ты награждён. Благодари, благодари бродившего по песку Ешуа, которого ты сочинил, но о нём более никогда не вспоминай. Тебя заметили, и ты получишь то, что заслужил. Ты будешь жить в саду, и всякое утро, выходя на террасу, будешь видеть, как гуще дикий виноград оплетает твой дом, как, цепляясь, ползёт по стене…»
                Булгаков, перечитывая  эти строчки, резко подчеркнул слова: «Ты награждён. Благодари, благодари бродившего по песку Ешуа».
                Нет, и этот конец романа не мог удовлетворить Булгакова, слишком идиллический конец он предопределил мастеру и Маргарите, мало кто поверит такому концу.
                И Булгаков вновь отложил работу над романом о дьяволе до лучших времён. Много ещё было неясностей в творческом замысле, требовались раздумья и раздумья. А главное – возникали сомнения в нужности его. Стоит ли вообще тратить время на роман, заранее обречённый на то, чтобы лежать а письменном столе… К тому же неотложные дела переполняли его жаждущую успеха художническую душу.>> 
               
                Но теперь – снова о «Театральном романе», не законченном произведении Михаила Булгакова. – Автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской» Борис Соколов пишет в Энциклопедии: << Начало работы над «Театральным романом» относится к концу 1929 г. или к началу 1930 г., после написания незавершённой повести «Тайному другу». События, запечатлённые в этой повести, послужили материалом и для «Театрального романа». Первая редакция «Театрального романа», называвшаяся «Театр», была уничтожена 18 марта 1930 г. Работу над «Театральным романом», по свидетельству его третьей жены Е. С. Булгаковой, писатель возобновил 26 ноября 1936 г., вскоре после перехода из МХАТа либреттистом – консультантом в Большой Театр.>>
                Иногда «Театральный роман» называют «Записки покойника». Я хочу объяснить, почему правильно всё-таки «Театральный роман», а «Записки покойника» --
              всего лишь подзаголовок. Вот что пишет по этому поводу автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской»:
                << На первой странице рукописи сохранились два названия: «Театральный роман» и «Записки покойника». Некоторые исследователи полагают, что «Записки покойника» являются основным названием романа, а «Театральный роман» -- подзаголовком. На наш взгляд, подзаголовок «Театральный роман» к названию «Записки покойника» совершенно невероятен. Дело в том, что название «Театральный роман» определяет основное содержание произведения – роман главного героя, драматурга Максудова, с Независимым Театром, и роман как литературное творение, посвящённое театральному миру и оставшееся в посмертных записках покончившего с собой драматурга. Неслучайно ранняя редакция «Театрального романа», упоминаемого в письме Булгакова правительству  28 марта 1930 г. как сожжённая после получения известия о цензурном запрете пьесы «Кабала святош», названа романом «Театр». «Записки покойника» -- это специфическое, с грустной иронией, определение жанра произведения, и в качестве основного названия оно выступать никак не может.>>.
                Но другая точка зрения – что авторское предпочтение было отдано названию «Записки покойника» высказана в частности М. Чудаковой и В. Петелиным. И всё-таки я поддерживаю тех, кто считает основным названием «Театральный роман». Мне аргументы  Б. Соколова («Энциклопедия Булгаковская») кажутся весомыми.
                Но хватит рассуждать о подлинном названии этого – неоконченного – романа Великого Писателя. Правды мы всё-равно не узнаем. Поговорим теперь о содержании «Театрального романа». Б. Соколов  в «Энциклопедии Булгаковской» пишет:
                << Сюжет «Театрального романа» был во многом основан на конфликте Булгакова с главным режисёром Художественного театра Константином Сергеевичем  Станиславским … по поводу постановки «Кабалы святош» во МХАТе и последующим снятием театром пьесы после осуждающей статьи газеты «Правда». 24 февраля 1937 г. писатель, как зафиксировано в дневнике его жены, впервые читал отрывки из «Театрального романа» своим знакомым, причём «чтение сопровождалось оглушительным смехом».  3 июня 1937 г.  он читал роман мхатовцам – художникам В. В. Дмитриеву … и П. В. Вильямсу…, сестре Е. С. Булгаковой О. С. Бокшанской…, работавшей секретарём основателя Художественного театра Владимира Ивановича Немировича – Данченко…, её мужу артисту Е. В. Калужскому…, а также администратору театра Ф. Н. Михальскому. Как записала Е. С. Булгакова, сцена репетиции, напоминавшая о «Кабале святош», «всем понравилась». Позднее последовало ещё несколько чтений «Театрального романа». Однако, как вспоминала Е. С. Булгакова, в 1938 г. писатель «отложил «Записки» для двух своих последних пьес («Дон Кихот» и «Батум». – Примеч. Б. Соколова), но главным образом для того, чтобы привести в окончательный вид свой роман «Мастер и Маргарита». Он повторял, что в 1939 году он умрёт (на год ошибся – В. К.) и ему необходимо закончить Мастера, это была его любимая вещь, дело его жизни.
                И «Записки покойника» оборвались на незаконченной фразе. >>. 

                Пожалуй, стоит привести и аргументы крупнейшего булгаковеда Мариэтты Чудаковой (аргументы в пользу того, что основное название романа – «Записки покойника») – аргументы не менее убедительные, чем Бориса Соколова.
                Итак, Мариэтта Чудакова:
                << 26 ноября 1936 года Михаил Булгаков начал работу над новой книгой. На первой странице рукописи – два названия: «Записки покойника» и «Театральный роман». Первое название подчёркнуто двумя чертами, указывая на явное авторское предпочтение. В булгаковском доме – судя по дневнику Елены Сергеевны Булгаковой – новый роман непременно и без каких-либо колебаний именовался «Записками покойника». Однако при первой журнальной публикации («Новый мир», 1965, № 8 по конъюнктурным соображениям предпочтение было отдано «Театральному роману». Константин Симонов, принимавший участие в публикации текста, приводил позднее мотивировку, которая была тогда выдвинута в защиту более «проходимого» названия: «Лучше издать «Театральный роман», чем не издать «Записки покойника». Как «Театральный роман» книга Булгакова и вошла в читательское сознание.
                Истоки замысла, -- продолжает М. Чудакова, -- исследователи справедливо относят к 1929 году, к роману в письмах «Тайному другу»…,в котором Булгаков начал повествование о том, «как я сделался драматургом». В  1930 году замысел оформился в новом названии – «Театр». Начало этой книги вместе с черновиками романа о дьяволе было сожжено в том же 1930 году… Книга о театре, о судьбе драматурга была задумана в «год великого перелома», когда затравленный писатель оказался перед угрозой творческой гибели. Книга о театре стала вновь актуальной для Булгакова на другом не менее серьёзном жизненном рубеже, когда был срочно снят с репертуара «Мольер» и запрещена после генеральной репетиции пьеса «Иван Васильевич». Очередной разгром, по сути театральное уничтожение, надо было осмыслить как свершившийся и бесповоротный факт. В апреле 1937 года в письме к В. В. Вересаеву автор «Кабалы святош» дал зарок, что «на фронте драматических театров» его  больше не будет.  И действительно, «Записки покойника» сочинены человеком, как бы переставшим существовать.
                Роман о театре Булгаков стал сочинять через несколько недель после разрыва с МХАТом. Завершённый и болезненно исчерпанный кусок жизни, по закону булгаковской писательской биографии, должен был переплавиться в слово и просветиться в слове. Так оно и произошло: десятилетние отношения с Художественным театром стали поводом и толчком к созданию книги, в которой личный сюжет раздвинулся до границ извечного сюжета комедиантской судьбы. Устройство Независимого Театра, на всех его уровнях и структурах, превосходно передаёт общее устройство той жизни, в которой пытался осуществить свою творческую  волю автор «Дней Турбиных» и «Багрового острова». В  этом смысле «Записки покойника» оказались своего рода театральным завещанием Булгакова. >>
                Теперь – более подробно – о самом «Театральном романе» (более подробно – событийно, как бы я сказал – в скобках говорю это). – Вот что пишет литературовед Олег Михайлов:
                << В начале «Театрального романа» Булгаков описал… глазами Максудова… (Максудов – главный герой «Театрального романа» -- В. К.) мир литературы как некую, с позволения сказать, клоаку, где зависть, нашёптывание, ссоры, подхалимаж и даже более серьёзные «документы» отравляют воздух высокого искусства.>> Прерву цитирование Олега Михайлова, чтобы сказать от себя. – Сергей Леонтьевич Максудов, скромный работник заштатной газетёнки «Вестник пароходства» написал роман. Через некоторое время он пригласил к себе гостей (один из них, по словам Максудова –  очень ловко пишет рассказы). Но это ещё не тот мир литературы,  который упоминает Олег Михайлов в книге о Булгакове. С миром этим – я бы сказал – миром литераторов он познакомился несколько позже. Но прежде чем продолжать рассказ о «Театральном романе» -- надо объяснить, откуда взялось второе название романа «Записки покойника». В предисловии Михаил Булгаков пишет (я предисловие привожу целиком):
                << Предупреждаю читателя, что к сочинению этих записок я не имею никакого отношения и достались они мне при весьма странных и печальных обстоятельствах.
                Как раз в день самоубийства Сергея Леонтьевича Максудова, которое произошло в Киеве весною прошлого года, я получил посланную самоубийцей заблаговременно толстейшую бандероль и письмо.
                В бандероли оказались эти записки, а письмо было удивительного содержания:
                Сергей Леонтьевич заявлял, что, уходя из жизни, он дарит мне свои записки с тем, чтобы я, единственный его друг, выправил их, подписал своим именем  и выпустил в свет.
                Странная, но предсмертная воля!
                В течение года я наводил справки о родных или близких Сергея Леонтьевича. Тщетно!  Он не солгал в предсмертном письме – никого у него не осталось на этом свете.
                И я принимаю подарок.
                Теперь второе: сообщаю читателю, что самоубийца никакого отношения ни к драматургии, ни к театрам никогда в жизни не имел, оставаясь тем, чем он и был, маленьким сотрудником газеты «Вестник пароходства», единственный раз выступившим в качестве беллетриста, и то неудачно – роман Сергея Леонтьевича не был напечатан.
                Таким образом, записки Максудова представляют собою плод его фантазии, и фантазии, увы, больной. Сергей Леонтьевич страдал болезнью, носящей весьма неприятное название – меланхолия.
                Я, хорошо знающий театральную жизнь Москвы, принимаю на себя ручательство в том, что ни таких театров, ни таких людей, какие выведены в произведении покойного, нигде нет и не было.
                И наконец, третье и последнее: моя работа над записками выразилась в том, что я озаглавил их, затем уничтожил эпиграф, показавшийся мне претенциозным, ненужным и неприятным.
                Этот эпиграф был:
                «Коемуждо по делом его…»
И, кроме того, расставил знаки препинания там, где их не хватало.
                Стиль Сергея Леонтьевича я не трогал, хотя он явно неряшлив. Впрочем, что же требовать с человека, который  через два дня после того, как поставил точку в конце записок, кинулся с Цепного моста вниз головой.
                Итак…>>

                И дальше начинается собственно «Театральный роман» «(Записки покойника)».

                Я хочу вернуться к миру писателей в «Театральном романе». Все булгаковские писатели имеют прототипов, и то, что Булгаков обрисовал их сатирически – говорит о его отношении к писательскому миру. Вы, наверно, помните, что Мастер – главный герой великого романа (о нём я ещё буду рассказывать – позже) отказывается называть себя писателем – называет себя Мастером. Слишком сильно ему досталось от писателей, и Булгакову тоже досталось – я об этом много говорил в этом моём цикле лекций о Булгакове. Вот как это выражено в «Театральном романе» -- то есть нелюбовь Булгакова к миру писателей:
                «-- Я хочу сказать правду, -- бормотал я…, -- полную правду. Я вчера видел новый мир, и этот мир мне был противен (т. е. мир писателей, я бы назвал эту встречу, в которой участвовал главный герой «Театрального романа» Максудов – писательские посиделки – В. К.). Я в него не пойду. Он – чужой мир. Отвратительный мир!» Собственно, писательская встреча – по поводу прибытия из Парижа именитого литератора некоего Измаила Александровича.  Он, придя на встречу, рассказывает всем желающим услышать о Париже чёрт знает что:
                «-- Ну, были, например, на автомобильной выставке, --рассказывал Измаил Александрович, -- открытие, всё честь по чести, министр, журналисты, речи… между журналистов стоит этот жулик, Кондюков Сашка… Ну, француз, конечно, речь говорит… на скорую руку спичишко. Шампанское, натурально. Только смотрю – Кондюков надувает щёки, и не успели мы мигнуть, как его вырвало! Дамы тут, министр! А он, сукин сын!.. И что ему померещилось, до  сих пор не могу понять! Скандалище колоссальный. Министр, конечно, делает вид, что ничего не замечает, но как тут не заметишь… Фрак, шапокляк, штаны тысячу франков стоят. Всё вдребезги… Ну, вывели его, напоили водой, увезли…
                Ещё! Ещё! – кричали за столом.»
                И дальше Измаил Александрович рассказывает в том же роде. (Я скажу в скобках – если бы Михаила Афанасьевича Булгакова выпустили за границу – он бы о Париже не такое написал! – написал бы о лучшем виденном – это была бы выдающаяся книга – как «Одноэтажная Америка» И. Ильфа и Е. Петрова!!) . Впрочем, не так всё просто с Исмаилом Александровичем Бондаревским. Вот что пишет о нём В. Петелин: << Не могу согласиться с теми исследователями, которые считают, что образ Измаила Александровича Бондаревского написан «уничтожающими», сатирическими красками. Бондаревский – яркий образ талантливого человека, живого, полнокровного, со своими причудами и юмором.
                Нужно только  объективно, непредвзято прочитать строчки, эпизоды, в которых упоминается этот персонаж: «послышался звучный голос, потом звуки лобзаний», вошёл «высокий плотный красавец», «стройная, несколько полноватая фигура» его, «чист, бел, свеж, весел, прост был Измаил Александрович»… Ну, действительно рассказы его о своём пребывании в Париже весьма своеобразны, с точки зрения М. А. Булгакова, но эти рассказы одним нравятся, другим не нравятся, как Максудову – Булгакову, мечтавшему побывать в Париже, увидеть его культурные и духовные ценности и описать их в книжке воспоминаний… «С необыкновенным блеском, надо отдать ему справедливость» --  в этой характеристике Измаила Александровича Бондаревского, в котором действительно угадывается А. Н. Толстой, к которому Булгаков относился несколько противоречиво: высоко ценил его художнический дар, но с лёгкой иронией относился к его умению приспосабливаться к тягостным обстоятельствам тогдашней жизни.>>.
                Вскоре после Измаила Александровича явился ещё один маститый писатель – Агапёнов. Тот чуть ли не сразу же начал приставать к Максудову, чтобы тот познакомился с его деверем – с кооператором из Тетюшей. Деверь агапёновский тут же собственной персоной – выпивает и закусывает. «Максудов, не теряйте времени, -- шептал Агапёнов, -- жалеть будете. Такой тип поразительный! Вам в ваших работах он необходим. Вы из него в одну ночь можете настричь десяток рассказов и каждый выгодно продадите. <…> Истории рассказывает потрясающе! Вы представляете, чего он там в своих Тетюшах насмотрелся. Ловите  его, а то другие перехватят и изгадят.» Но Максудов категорически отказался вести к себе агапёновского деверя. Потом, после этого вечера, он (Максудов – В. К.) купил книги тех писателей, которые были на вечеринке, -- и книга Агапёнова называлась «Тетюшинская гомоза» -- видимо пришлось сему славному писателю самому воспользоваться рассказами кооператора из Тетюшей. Но для Максудова осталось загадкой – что же такое гомоза. Удивительно ли, что мир писателей, с  которым Максудов впервые так близко столкнулся – не вызвал симпатии Максудова (я имею в виду писательскую вечеринку, да и последующее прочтение книг собратьев по перу вряд ли могло оказаться привлекательным для новоиспечённого романиста Максудова!). Написал я это, а через какое-то время усомнился: всё-таки прототипы писателей в «Театральном романе», как и прототип Бондаревского – тоже известные писатели. Но всё же – возникает такой вопрос: противопоставлен ли мир литераторов миру театра? Я бы не сказал,  Булгаков – великий сатирик и  тогда, когда он описывает мир театра – некоторые моменты этого мира (дальше я буду говорить об этом более подробно). Главный герой романа Максудов, увидев, каков мир литераторов – увидев вблизи – глаза в глаза, «направляется в театр,  -- знаменитый Независимый театр (то есть в Художественный), --  как пишет О. Михайлов, -- словно в чистую, почти райскую обитель в полном контрасте с миром литературы. Он – неофит, он даже не знает, что стоят во главе этого прославленного коллектива – Иван Васильевич (К. С. Станиславский) и Аристарх Платонович (В. И. Немирович – Данченко)…» Один из исследователей предположил, что одного из руководителей театра Булгаков назвал Иваном не случайно – здесь намёк на Ивана Грозного – великого диктатора земли Русской. Иван Васильевич такой же диктатор       (без промежутка)
             в Независимом театре, как и Иван Грозный на Руси XVI века. Вероятно, это и имел в виду Булгаков. Но снова – процитируем О. Михайлова:
                << В самом слове «Независимый» была скрыта горькая ирония. Художественный театр был зависим, впрочем, как и все остальные советские театры. Зависим от Главреперткома.  Зависим от ОГПУ. Зависим от наркома просвещения А. В. Луначарского и его коллег. Не говоря уже о прямой зависимости от «верхов»: булгаковские пьесы обсуждались и чаще всего запрещались на заседании Политбюро, и лично – Сталиным. К этому добавилась очень непростая атмосфера в руководстве Независимого театра.
                В самом Независимом театре оба … руководителя находились, по словам Максудова, в жёстком конфликте, не общаясь даже по телефону и расколов труппу на два лагеря. К этому же добавился и скрытый конфликт поколений. Всю эту «баню» должен был пройти и Максудов, и сам Булгаков. >>
                Да, кстати, вот о чём я забыл сказать. А  почему Максудов пошёл в Независимый театр, что его заставило? Да просто по своему единственному роману он написал пьесу, и один из режиссёров театра пригласил его прийти для беседы (захотели эту пьесу поставить). Имеется в виду пьеса «Дни Турбиных» -- я об этой пьесе подробно рассказывал. О том, как рождалась эта  пьеса – Булгаков рассказывает подробно  – я этот фрагмент «Театрального романа»  цитировал, когда рассказывал о «Днях Турбиных».
                А теперь я продолжу рассказ о «Театральном романе» цитатой из Мариэтты Чудаковой:
                << Для понимания романа важен вопрос о соотношении художественной реальности книги с реальностью того театра, который питал фантазию автора. Вопрос этот не такой простой, как кажется на первый взгляд. Павел Марков, заведующий литературной частью МХАТа и очевидный прототип Миши Панина, хозяина «аналитического кабинета», в одной из своих статей середины 60-х годов  задавался  таким вопросом  в связи с «Театральным романом»: «Увидит ли в нём читатель сознательное и последовательное унижение  великого театра и его великих создателей, прочтёт ли собрание анекдотов или, напротив, разгадает ироническое и, повторяю, горькое раскрытие быта, противоречащего самому существу МХАТ, и прочитает блистательное литературное произведение, которое и могло появиться лишь при признании основ театра? – Тогда же в ответ на эту статью Елена Булгакова пишет Маркову: «И великолепно, что ты написал о «Записках покойника». Всё ставит на своё место. Я одинаково не выношу, когда мне говорят «Я так смеялся или смеялась!..» и когда начинают расспрашивать – кто – кто? Не об этом. Не про это. Это трагическая тема Булгакова – художник в его столкновении всё равно с кем – с Людовиком ли, с Кабалой, с Николаем или с режиссёром. А о любви к МХАТу, о  том,что это был его театр, как он был его автор, -- говорить не приходится, так ясно всё это в романе.»>>.
                Я уже говорил о читке «Театрального романа». Ещё раз скажу об этом, чтоб протянуть ниточку дальше (что мне свойственно). Снова вернусь к размышлениям Мариэтты Чудаковой: << При жизни Булгаков, -- пишет она, -- успел прочитать наиболее близким «мхатчикам» главы книги о театре. В архиве сохранилось специальное «предисловие для слушателей», которым эти читки иногда предварялись. Предвосхищая кривотолки и слухи, автор иронически указывал их источник: «Как-то, находясь в дурном расположении духа и желая развлечь себя, я прочитал отрывок из этих тетрадей одному из своих знакомых актёров.
                Выслушав предложение, гость мой сказал: «Угу. Ну, понятно, какой театр здесь изображён.»
                И при этом засмеялся тем смехом, который принято называть сатанинским.»
                В том же предисловии Булгаков указывает на ещё одного «злостного» распространителя слухов, а именно на десятилетнего мальчика, который пришёл в гости к тётушке, служащей в одном видном московском театре, и, улыбаясь чарующей улыбкой, картавя, сообщил: «Слыхали, слыхали, как тебя в романе изобразили!»
                Что возьмёшь с малолетнего!»
                Первая реакция  дружеской театральной среды, -- продолжает М. Чудакова, -- подтвердила предсказание. В дневнике Е. С. Булгаковой отмечены все читки отдельных глав новой книги, восторженное, с оттенком ошеломления, восприятие слушателей. Но мхатовцы ждали текстов о себе или своих близких, и, кажется, в этом ближайшем  домашнем плане книга поначалу и воспринималась.  Опоздавший на чтение Павел Марков «страшно приставал к Мише, -- записывает жена писателя, -- чтобы он показал в романе место про него» (запись от 22 апреля 1937 года). Сохранилось коротенькое письмецо В. Г. Сахновского от 11 марта того же 37-го года. Режиссёр, увековеченный в романе указанием на римский упадочный профиль и капризно выпяченную нижнюю губу, предвкушал наслаждение от встречи с запретной рукописью, слух о которой уже вовсю гулял по мхатовскому дому: «Узнал от Иосифа (я говорю об Иосифе Раевском), что вылился из-под пера некий роман, посвящённый одному интересующему меня театру. Шёл по улице с Иосифом и от души хохотал. Прравильно! Песочное пирожное очень вкусное кушанье. Но песочные директора и худруководители еда невыносимая!»
                Раскатисто-ликующее «р» и острый выпад внутримхатовского порядка свидетельстовали о том, что истинный масштаб «Записок покойника» поначалу не воспринимался. Приведём ещё один характерный в этом плане эпизод. 3 мая 1939 года Булгаков в доме у художника П. Вильямса читал отрывки из романа о театре. Глава «Репетиция у Ивана Васильевича» имела, как свидетельствует дневник, бешеный успех. «Самосуд, -- записывает Е. С. Булгакова, -- тут же выдумал, что Миша должен прочитать эту главу для всего Большого театра, а объявить можно, что это репетиция в периферийном театре. Ему так понравилась мысль, что он может всенародно опорочить систему Станиславского, что он всё готов отдать, чтобы это чтение состоялось. Но Миша, конечно, сказал, что читать не будет.»>>.
                А вот что пишет автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской» Б. Соколов:
            << На репетиции, изображённой в «Театральном романе», автор убеждается, что теория Ивана Васильевича (Станиславского – В. К.) к его пьесе и вообще к реальному театру неприменима: «Зловещие подозрения начали закрадываться  в душу уже к концу первой недели. К концу второй я уже знал, что для моей пьесы эта теория не приложима, по-видимому. Патрикеев  не только не стал лучше подносить букет, писать письмо или объясняться в любви (упражнения, которые, по теории Ивана Васильевича, должны были выполнять все актёры – В. К.). Нет! Он стал каким-то принуждённым и сухим и вовсе не смешным (а до этого ярко играл – был смешным! – В. К.). А самое главное, внезапно заболел насморком». Вскоре заболели насморком  и сбежали от опостылевших упражнений Ивана Васильевича и другие актёры. Булгаков хорошо знал, что актёрский дар – от Бога. И дал это понимание своему Максудову,в горящем мозгу которого после судорожных  выкриков: «Я новый… я новый! Я неизбежный, я пришёл!» укрепляется мысль, что махающая кружевным платочком Людмила Сильвестровна Пряхина (бездарная актриса, к тому же психопатка – В. К.) играть не может, «и никакая те… теория ничего не поможет! А вот там маленький, курносый, чиновничка играет, руки у него белые, голос сиплый, но теория ему не нужна, и этот, играющий убийцу в чёрных перчатках… не нужна ему теория!» 
                << Для автора «Театрального романа», -- пишет Б. Соколов, -- театр был если не всей жизнью, то её душой. Как отмечает в своих воспоминаниях вторая жена писателя Л. Е. Белозерская, композитор М. И. Глинка… говорил: «Музыка – душа моя!», а Булгаков вполне  мог бы сказать: «Театр – душа моя!».  Кстати, именно в период брака с Л. Е. Белозерской писатель получил прозвище Мака, от которого, возможно, и  произведена фамилия Максудов. Герой «Театрального романа» страстно пытается убедить своего слушателя артиста Бомбардова, одним из прототипов которого послужил Булгаков в своей актёрской ипостаси, «в  том, что я, лишь только увидел коня, как сразу понял и сцену, и все её мельчайшие тайны (золотой конь стоял, если я не ошибаюсь, у входа в Независимый театр – В. К.). Что, значит, давным-давно, ещё, быть может, в детстве, а может быть, и не родившись, я уже мечтал, я смутно тосковал о ней». Те же чувства владели писателем и драматургом всю жизнь.>>. Кстати, об актёре  Бомбардове, который стал чем-то вроде гида Максудова по театру.  --  « Один из талантливых представителей «молодого поколения» Бомбардов, -- пишет О. Михайлов, -- пытается  объяснить герою (Максудову – В. К.) разгадку той головоломки, какая происходит в театре с его пьесой, а кроме того о необычайной сложности самого театрального пространства, куда занесли Максудова судьба и талант.»
                «-- Скажите мне, ведь сознаюсь вам – мне тяжело, -- спрашивает Максудов Бомбардова. – Неужели моя пьеса так плоха?
                -- Ваша пьеса, -- сказал Бомбардов, -- хорошая пьеса. И точка.
                -- Почему же, почему же произошло всё это странное и страшное для меня в кабинете? Пьеса не понравилась им?
                -- Нет, -- сказал Бомбардов твёрдым голосом, -- наоборот. Всё произошло именно потому, что она им понравилась. И понравилась чрезвычайно.
              -- Но Ипполит Павлович…
                -- Больше всего она понравилась  именно Ипполиту Павловичу, -- тихо, но веско, раздельно  проговорил Бомбардов, и я уловил, так показалось мне, у него в глазах сочувствие.
                -- С ума можно сойти… -- прошептал я.
                -- Нет, не надо сходить… Просто вы не знаете, что такое театр. Бывают сложные машины на свете, но театр сложнее всего…
                -- Говорите! Говорите! – вскричал я и взялся за голову.
               -- Пьеса понравилась до того, что вызвала даже панику, -- начал говорить Бомбардов, -- отчего всё и стряслось. Лишь только с нею познакомились, а старейшины узнали про неё, тотчас наметили даже распределение ролей. На Бахтина назначили Ипполита Павловича. Петрова задумали дать Валентину Конрадовичу.
              -- Какому… Вал… это который…
              -- Ну да… он.
                -- Но позвольте! – даже не закричал, а заорал я. – Ведь…
                -- Ну да, ну да…  -- проговорил, очевидно, понимавший меня с полуслова Бомбардов, -- Ипполиту Павловичу – шестьдесят один год, Валентину Конрадовичу – шестьдесят два года… Самому старшему вашему герою Бахтину сколько лет?
                -- Двадцать восемь!
                -- Вот, вот. Нуте-с, как только старейшинам разослали экземпляры пьесы, то и передать вам нельзя, что и произошло. Не бывало у нас этого в театре за все пятьдесят лет его существования. Они просто все обиделись.
                -- На кого? На распределителя ролей?
                -- Нет. На автора.
                Мне  оставалось только выпучить глаза, что я и сделал, а Бомбардов продолжал:
                -- На автора. В самом деле – группа старейшин рассуждала так: мы ищем, жаждем ролей, мы, основоположники, рады были бы показать всё наше мастерство в современной пьесе и… здравствуйте пожалуйста! Приходит серый костюм и приносит пьесу, в которой действуют мальчишки! Значит, играть мы её не можем? Это что же, он в шутку её принёс? Самому младшему из основоположников пятьдесят семь лет – Герасиму Николаевичу.
                -- Я вовсе не претендую, чтобы мою пьесу играли основоположники! – заорал я. – Пусть её играют молодые!
                -- Ишь ты как ловко! – воскликнул Бомбардов и сделал сатанинское лицо. – Пусть, стало быть, Аргунин, Галин, Елагин, Благосветлов, Стренковский выходят, кланяются – браво! Бис! Ура! Смотрите, люди добрые, как мы замечательно играем! А основоположники, значит, будут сидеть и растерянно улыбаться – значит, мол, мы не нужны уже? Значит, нас уж, может, в богадельню? Хи, хи, хи! Ловко! Ловко!»
                << В «Театральном романе», -- утверждает автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской», -- воспроизведены  многие драматические и комические  моменты репетиций во МХАТе «Кабалы святош», однако прообразом пьесы Максудова «Чёрный снег» послужили «Дни Турбиных». >>. Как рождалась эта пьеса – я говорю, когда рассказываю о пьесе «Дни Турбиных» (точнее – даю большую цитату из «Театрального романа»).
                «Театральный роман» при жизни Булгакова не закончен (об этом я уже сказал – раньше) и не опубликован. Впервые напечатан в журнале «Новый мир» в 1965 г. в № 8.