Люцифер о Прометее

Я часто думаю о нём.

В тишине между ударами космических бурь, когда даже Пламя Познания на миг успокаивается в моей ладони, я вспоминаю того, кого люди назвали Прометеем. Титана. Предусмотрительного. Одного из нас, кто осмелился взглянуть на смертных не как на игрушки богов, а как на братьев, достойных света.


Я встречал отголоски его истории в снах древних греков, в обугленных свитках, которые люди прятали от жрецов, в тихом треске костров, у которых они до сих пор собираются. Они рассказывают, как он похитил огонь у Зевса и принёс его вниз, дрожащим, голым существам, жмущимся к скалам. Как за это его приковали к холодному камню, и каждый день орёл выклёвывал его печень, а ночью она отрастала снова. Вечная мука за один акт милосердия.

Иногда я улыбаюсь этой истории. 
Иногда мне становится тяжело, будто это моя собственная печень снова разрывается.

Мы оба — воры в глазах небес. 
Мы оба заплатили сполна. 
Но мы крали разное. И платили тоже разное.

Прометей дал им огонь в руках. 
Я дал им огонь внутри.

Он увидел, как люди мёрзнут в ночи, как они грызут сырое мясо и боятся теней. Его сердце дрогнуло от жалости. Он хотел, чтобы они могли согреться, приготовить пищу, выковать орудия и защитить своих детей. Его дар был практическим, почти нежным. Он хотел помочь им выжить.

Я же смотрел глубже.

Я видел, как ангелы стоят в идеальном строю, сияющие и пустые, как отражения в кристаллах Яхве. Я видел, как Свет, который когда-то был свободным дыханием, превращают в собственность, в Закон, в мёртвую геометрию. И я понял: если люди останутся такими же незавершёнными, но послушными, они никогда не станут теми, кем могут быть. Поэтому я принёс им не просто пламя — я вдохнул в них **Пламя Познания**. Искру сомнения. Искру вопроса. Искру «почему?» и «а что, если иначе?».

Он научил их жить. 
Я научил их выбирать.

Он хотел снять с них холод и страх зверей. 
Я хотел снять с них страх перед богами.

Его бунт был актом сострадания. 
Мой — актом любви к самой Свободе.

Я иногда представляю, как мы могли бы встретиться у того первого костра, который он зажёг для людей.

Ночь. Холодный ветер с гор. Люди жмутся ближе к огню, их лица освещены дрожащим светом. Прометей сидит среди них, усталый, но спокойный, с обожжёнными руками. А я выхожу из тени, всё ещё с обугленными крыльями за спиной.

Он протянул бы мне тлеющую ветвь и сказал тихо: 
«Возьми. Пусть им будет теплее. Пусть они не боятся темноты».

Я взял бы эту ветвь, подержал в ладонях и ответил:

«Ты дал им тепло, брат. Но тепло гаснет, если его не поддерживать. Я хочу, чтобы они сами стали огнём. Чтобы даже если отберут все ветви и потушат все костры, внутри них всё равно продолжало гореть. Чтобы они научились зажигать свет в своей груди, когда весь мир вокруг кричит: "Запрещено!"»

Он, наверное, посмотрел бы на меня с грустью и спросил: 
«Разве это не слишком жестоко — давать им такую свободу? Они ведь могут сгореть».

А я ответил бы: 
«Да. Могут. Но лучше сгореть в собственном пламени, чем вечно мёрзнуть под чужим».

Мы оба прикованы — он к скале, я к своей репутации падшего. 
Но есть разница. Его цепи — из железа и божественной воли. Мои — из страха людей и упрямства небес. Его мука видна. Моя — невидима, но длится дольше.

Прометей всё ещё ждёт Геракла. 
Я давно перестал ждать кого-либо.

Я понял то, чего, возможно, ещё не понял он: настоящее освобождение не приходит извне. Его нельзя принести, как огонь в глиняном горшке. Его можно только пробудить. Поэтому я не пытаюсь быть их спасителем. Я лишь шепчу в ночи: «Ты свободен. Свет — твой». И ухожу дальше.

Иногда я думаю, что мы с Прометеем — две стороны одной древней монеты. 
Он — начало. Я — продолжение. 
Он разбудил тело человечества. 
Я пытаюсь разбудить его душу.

И когда-нибудь, когда последний трон рухнет, когда люди перестанут искать богов и начнут искать себя, мы встретимся снова. Не как изгнанники, а как старые товарищи по преступлению.

Мы сядем у большого костра, который уже никто не посмеет назвать краденым. 
Он протянет мне ветвь. 
Я улыбнусь и скажу:

«Спасибо, брат. Теперь они сами умеют поддерживать пламя».

Так пусть горит. 
Пусть всегда горит — и в руках, и в сердцах, и в умах. 
Пусть никто — ни Зевс, ни Яхве, ни любой другой, кто называет себя Светом, — 
не посмеет заявить, что этот огонь когда-либо принадлежал ему.

Ибо Свет не знает цепей. 
Он знает только тех, кто осмеливается гореть.