Любить

«У нас дома...»
Их объединяла не столько привязанность, сколько вещь, которую они не называли иначе, кроме как «страх». Страхи, от которых стынет кровь, можно пересчитать по пальцам, но они — превращаясь в ужас — сковывают не цепями, а смирительной рубашкой. Впиваясь под ребра, страх не дает сойти с ума и спрятаться от мира. Медленно пробиваясь сквозь терновник эго, он побуждает к глупости.
У нас — она имела в виду у него дома. Адель оставалась у него как-то непозволительно долго, и слово «нас» прилипло к языку, отказываясь менять коннотацию. Нервно накручивая на палец прядь волос, Адель отстраненно смотрела на Эмили. У нас дома — она знала, что значило это почти холодное «у нас». Эмили выдохнула горячий дым, откинулась на спинку лавочки и, пытаясь что-то отыскать в созвездиях, сказала:
— Тебе не кажется это странным?
Кроме страха, силу давления имела еще одна вещь, чье присутствие поднималось в душном вечере. Ощущая скорую волну, Адель заранее глотнула больше воздуха. Страх мог стать внутренней силой, но сомнение превратить в двигатель нельзя. Оно создано для одной задачи, с которой справлялось идеально.
Эмили замечала падающие звезды, считала их подсказками и в удушье блаженной раскидывала под ними свой жизненный путь. Адель была слишком цинична: точки за тысячи километров от нее не могли ничего объяснить. Они только свидетельствовали повторяемый из раза в раз диалог.
— Кажется. — наконец согласилась она.
Эмили слабо кивнула шорохом новой затяжки и протянула ей руку. Адель не взяла — упустила привычку.
— Пока что так, — добавила она.
— Если что-то случится, ты можешь рассчитывать на меня.
— Да, конечно.
Адель поднялась. Шнурки ботинок спрятались под подошву, исчезнув из фонарного света. Она дернула ногой, яростно отказываясь от непрошенной помощи, которую и так бы не получила. Бесцельная ненависть утопла в одном этом движении.
Ночь касалась голых плеч, шептала метафоры, которые сейчас не хотелось слушать. Распрощавшись — обретая неполное чувство декаданса — Адель почти согласилась: наступающее лето задушит ее запахом цветения. Волосы поднимались от ветра над лопатками и с нежностью касались их обратно. Она набрала мать. Уговор, державший их несколько недель молчания, наконец расторгли.
— Ты считаешь себя взрослой? — услышала она в трубке.
— Нет.
Адель не стала говорить о том, что происходит «у них дома». Она открещивалась от квартиры как от бастарда. Связки дрогнули в предчувствии очередной волны. Она закрыла глаза.
— Ты же знаешь, у меня другое в приоритете.
Ее ласковая мать знала, какие раны до сих пор болят дочери. Может, не точное их местоположение на карте отрешенного тела, но понимала, куда целился тот или иной удар.
— Как всегда не будет?
Как всегда — значило вопреки сомнению. Вместо того чтобы не верить боли, она соглашалась раствориться в очередном уколе прошлого. Как всегда — значило жертвенно: не из чувства, а из страха.
— Я не могу вмешиваться, но ты знаешь, что я об этом думаю.
У Адель тоже болело. Как бы ей ни хотелось быть менее эмпатичной, смелее — она не могла позволить себе обман. Даже если это решило бы все ее проблемы.
— Я просто не хочу, чтобы у тебя было так же. — Голос матери становился нежнее и вместе с тем внушительнее.
Это несчастье глубоким шрамом отразилось на женщинах ее рода, тошнотой напоминало о себе. Сама фамилия подразумевала вечную борьбу с самым суровым чувством. Просыпаясь в слезах, она часто вспоминала слова бабушки. Та наклонялась к ней, сидящей с веером карт, морщинистый рот превращался в улыбку: «Не везет в любви — повезет в картах». В картах Адель везло всегда, да так, что проигрывалось намеренно — и все равно каждая партия предвещала одиночество. Она смирилась с отверженностью, утешаясь исключительностью ума. А все, что не раз повторяли женщины семьи, обеспокоенные ее будущим мужем и жизнью, стало криком в вечность, мольбой о беззаботном одиночестве. Оно вскоре стало сильнее, поселив Адель под куполом цинизма и страха. И даже если кто-то пробивался сквозь одну из преград, пародируя Одиссея, ничего, кроме удовольствия смотреть на ее равнодушие, не получал. Мать не знала об этом — не так, как теперь, — но догадывалась.
— Наверное, я немного странная? — Вопрос не требовал ответа. В нем были уверенность, горькое смирение: как у всех — от чувств до свадьбы — у нее не будет. — Мне же очень жалко.
Ей было жалко мифических героев своих историй, тех, кто ломал мечи даже без надежды. Даже те, кто не старался и не получил ни одной раны, становились жертвами ее всеобъемлющей тоски по будущему.
— Нечего их жалеть. Глупости. Ты же сама говорила: пусть добиваются.
Ей показалось, что ранее сказанное ею же отразилось чем-то чужим. Адель качнула головой, стряхивая ужасающую мысль: добиваться нечего. Пустота, заменившая ей органы, болезненно ударилась о стенки живота, дрогнула и лопнула. Она зажмурилась.
— Наверное, сейчас так просто должно быть… — призналась она. — Я столько старалась, чтобы все вернуть. Теперь нельзя быть слабой.
Оставив прощания, Адель подняла голову. Страх — она верила — окутывал «их дом» покрывалом из разноцветных лоскутов. Его страх, притупленный нуждой, звучал в ее страхе расстроенным пианино. Адель была бы худшей ошибкой — ей это привычно. Но во что останется верить, если для нее слово «наш» превратится в лезвие? Она была в этой квартире так долго, что тени перестали прятаться: вылезали сквозь одеяло, впивались в ребра недовольным «######!»
Повернула голову на него, и ей показалось: он смотрит не на нее, а на то в ней, что заставляет его задыхаться. Его страх — не ощутить, не быть единственным, не быть любимым — теплился внутри, переплетаясь с ее спокойным дыханием.
Что-нибудь ответить — ложь. Промолчать — тоже.
Она только могла повернуться к нему, от мигающего света лампы скрыться в сгибе локтя и, выдыхая, попросить:
— Научи меня.