Поцелуи спящей красавицы. Глава 7

Глава 7

Год назад, в канун Рождества, в реабилитационном центре появился человек. Его нашли в городском парке волонтеры «Исхода». С разбитой головой и переломанными ребрами он лежал без сознания, едва подавая признаки жизни. Земля, на которой покоилась его голова, густо пропиталась бурой кровью. Время было позднее. Людей в парке не было. И надо же было случиться, что именно в этот час двое крепких парней из реабилитационного центра проходили мимо — они направлялись на ночную молитву, которая проводилась раз в месяц по пятницам.
Этого человека привезли в центр. Его отмыли от крови, обработали неглубокую резаную рану на шее, остригли налысо из-за вшей. Гнойные язвы на сгибах локтей тщательно смазали мазью и перевязали. Документы при нем были.
На следующий день, проснувшись, он сам представился Савелием. Ему было сорок три года, но выглядел он значительно старше. Высокий, коренастый, он напоминал могучий дуб, изнутри изъеденный муравьями. Несговорчивый, угрюмый, пошатывающийся при каждом шаге, он поначалу передвигался по двору реабцентра, как подбитый коршун, волоча за собой избитые ноги. Реабилитацию Савелий проходил тяжело, но отличался от других наркоманов тем, что не сделал ни одной попытки сбежать или достать дозу. В первые дни он даже сам просил о помощи — умолял не выпускать его, просил держать взаперти, будто боялся самого себя.
— Закройте меня… — тихо сказал он, глядя в пол. — Другого выхода нет.
Его заперли и держали как опасного узника целую неделю. Время от времени из комнаты доносилось глухое завывание, будто не человек, а раненый зверь метался в тесной клетке, не находя себе места и не понимая, куда деваться от собственной боли. Иногда за этим завыванием следовали резкие удары — он бился о стены, о дверь, о край кровати, словно надеялся, что физическая боль заглушит ту, что разрывала его изнутри. Пол скрипел под его тяжелыми шагами, затем все резко стихало, и наступала такая тишина, что становилось страшнее, чем от криков.
Он сам выбрал это. Никто не заставлял его проходить через ломку без облегчения, без лекарств, без попытки смягчить удар. Савелий упрямо отказался от всего, будто решил пройти через огонь до конца — либо выйдет, либо сгорит. Но тело не разделяло его решимости. Его выворачивало наизнанку. Мышцы сводило судорогами так, что он сгибался пополам, цепляясь пальцами за матрас, за собственную одежду, за что угодно, лишь бы удержаться. Его бросало то в жар, то в ледяной холод: он мог часами лежать, обливаясь потом, а через минуту уже дрожать так, что стучали зубы, будто в лютый мороз.
— Только не сейчас… — хрипел он иногда, сам не понимая, к кому обращается.
Кости ломило так, словно их кто-то медленно выкручивал изнутри. Кожа чесалась, горела, становилась чужой, и он с остервенением тер ее, оставляя на теле красные следы. Внутри поднималась тошнота, подкатывала волнами, и его рвало желчью, до сухих, болезненных спазмов. Но хуже всего было не это. Хуже всего была бездна, которая вдруг раскрывалась внутри. И в этой бездне начинали шевелиться мысли. Они приходили обрывками, навязчиво, безжалостно. Воспоминания, лица, запахи, места — все, от чего он когда-то бежал, теперь возвращалось и вставало перед ним с пугающей ясностью. Он закрывал глаза — и видел еще отчетливее.
— Замолчи… — шептал он, зажимая голову руками.
Но тишины не было. Иногда ему казалось, что если он просто протянет руку, откроет дверь, сделает один шаг — все закончится. Боль уйдет. Напряжение спадет. Достаточно только сдаться. И именно в такие моменты он начинал выть. Не от боли даже — от бессилия перед своей зависимостью.
Он бил кулаками в пол, в стены, разбивал костяшки, но не звал на помощь. Ни разу. Ни одним словом. Словно внутри него шла война, в которой нельзя было просить пощады. И, может быть, впервые в жизни он не пытался сбежать. Такими были его первые дни в Исходе.
Когда же тяжелая фаза миновала, его выпустили и целый месяц он вел себя смирно. Как будто в нем умерла душа, оставив лишь пустую прозрачную оболочку. Савелий ни с кем не говорил, очень мало ел. На вопросы отвечал отрывисто и скоро.
А спустя пару месяцев в нем будто что-то снова надломилось. На него будто нашло какое-то безумие. Его снова скручивало, ломало, бросало то в жар, то в холод. Он пытался держаться, стиснув зубы, но с каждым днем лицо его все больше наливалось багровым цветом, взгляд становился тяжелым, почти звериным, зубы стучали, скрипели. Нередко во время вечерних молитв можно было услышать, как он с каким-то пугающим упорством хрустит суставами на руках.
— Его опять ломает… — шептали между собой новенькие.
— Посмотрим, — отвечали им старшие. — Это или пройдет… или сломает.
Савелий и раньше был замкнут, но теперь он стал избегать даже случайного взгляда, любого слова, любого прикосновения. Он словно отгораживался от всех невидимой стеной.
Однажды во время утренней молитвы он внезапно вскочил с места и, как разъяренный медведь, ринулся к алтарю.
— Савелий! — крикнул кто-то.
Но было уже поздно. Все, что попадалось ему под руку, он начал переворачивать и крушить. В одно мгновение тишина молитвы разорвалась грохотом. Звонко разбились стаканы для причастия, медные подносы со звяканьем ударялись о стены и пол, в воздух взметнулись подсвечники, листы бумаги, книги. С громким треском разлетелась на куски кафедра из молодого клена.
— Держите его! — раздался крик.
Схватив длинную деревянную ножку от разбитой кафедры, Савелий начал размахивать ею во все стороны, круша все вокруг с неистовой силой. К нему тут же подскочили волонтеры. Молодые, крепкие, привыкшие к подобным вспышкам, они попытались его скрутить. Обычно это удавалось без особого труда — большинство наркоманов были физически истощены и не могли долго сопротивляться. Но не Савелий. Он сопротивлялся до конца. Рыча, как дикий зверь, он размахивал длинными руками, вырывался, пинался и даже умудрился ударить по лицу нескольких крепких парней. Его движения были резкими, тяжелыми, почти нечеловеческими.
— Держи его! — кричали они, задыхаясь.
— Не могу!
Сколько длилась эта борьба, никто потом не мог сказать. Но он успел изрядно помять волонтеров. Одному даже сломал два нижних ребра.
В тот момент, когда Савелий сбросил с себя последнего из державших его, он схватил массивный деревянный стул, поднял его над головой и, тяжело дыша, двинулся к местному пастору, не сводя с него воспаленных, налитых кровью глаз.
— Остановись… — тихо сказал кто-то.
Но Савелий уже не слышал. Подойдя ближе, он издал глухой, звериный рев и уже собирался со всей силы обрушить стул на стоявшего перед ним человека, который инстинктивно прикрыл голову и лицо локтями. И вдруг ледяной поток воды ударил Савелию прямо в лицо. Он замер. Оцепенел. На несколько секунд все будто остановилось.
Затем он резко дернул головой, как пес, выбравшийся из воды. Тяжело дыша, задыхаясь от собственного безумия, он стал медленно опускать стул, словно на мгновение возвращаясь в себя. Но это длилось недолго. Через несколько секунд зверь снова начал брать верх. Савелий исказил лицо, издал еще более страшный рев и снова приготовился бросить стул теперь уже на Марию. И в этот момент тяжелый, почти квадратный кулак, с побелевшими от напряжения костяшками, врезался ему в шею. Савелий рухнул без чувств на мокрый ковролин.
В зале повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и стонами. На полу лежали побитые волонтеры, корчась от боли и пытаясь прийти в себя.
Над всем эти бардаком стояла хрупкая маленькая женщина. Это была библейский консультант Мария. В руке она сжимала пустое пластиковое ведро, а глаза ее были широко раскрыты от происходящего.
Перед ней стоял коренастый мужчина, медленно разжав кисть, словно стряхивая с нее напряжение. Это был пастор Игорь Матвеев. В центре его знали все. Он служил здесь уже двадцать лет. Звание пастора получил недавно. Месяц назад ему исполнилось пятьдесят. Он был чуть выше среднего роста, но из-за широких плеч и плотного телосложения казался ниже. Руки и ноги у него были крепкими, тяжелыми, немного короче, чем требовала пропорция тела. Он всегда держался смиренно и спокойно. Игорь никогда не скрывал, что много лет назад сидел в тюрьме. Именно там, за решеткой, он впервые обрел Христа. Но, несмотря на тяжелое прошлое, теперь он был воплощением кротости и терпения. Никто не видел его обозленным. Никто не мог вспомнить случая, чтобы он повел себя дерзко или жестоко.
Когда-то он оказался в тюрьме за уличные разбои. Но теперь это казалось чем-то далеким, почти нереальным. И все же он помнил. Помнил, кем был. Помнил, что сделал. И, возможно, именно воспоминания его черного прошлого не давали ему возгордиться. Он оставался тихим, смиренным человеком, который искренне молился — у алтаря, перед едой, в одиночестве. Как ребенок, верящий без остатка.
Никто в центре не знал подробностей его ушедших дней. И, может быть, это было не случайно. Возможно, прошлое Игоря было сокрыто не людьми, а Кем-то более значимым, Кто смог простить его без остатка. И потому тем более никто не мог представить, что именно этот человек — кроткий, мягкий Игорь Матвеев — однажды поднимет кулак и одним точным ударом уложит на пол взбешенного мужчину, который был вдвое выше его и с которым не справилась целая толпа.
Волонтеры смотрели на него, как на инопланетное существо. А он стоял, медленно сжимая и разжимая правый кулак, которым всего несколько секунд назад ударил по сонной артерии Савелия.
Савелий лежал у его ног — неподвижный, обезоруженный, внезапно тихий.
— Унесите его, — спокойно сказал Игорь.
И только тогда люди зашевелились, будто пробудившись от глубокого сна. Савелия подхватили под руки и потащили в спальный корпус.
Савелий весь тот день пролежал в мучительной лихорадке. Он бредил, кого-то звал, всхлипывал, как ребенок, просил прощения и тут же начинал проклинать, желая смерти тем, кто попеременно всплывал в его затуманенном сознании. В комнате стоял невыносимый скрежет — будто при каждом судорожном сжатии зубы его готовы были стереться в порошок. Поистине тяжелое зрелище, от которого пробегал мороз по коже.
Весь тот день его поили бульоном с ложки, меняли холодные полотенца на его пылающем от жара лице, молились за него в часовне, словно пытаясь вымолить его обратно из этой горячечной бездны. И только под вечер Савелий уснул безмятежным, почти непривычным сном. Дыхание его было громким, уставшим, тяжелым — как будто кто-то хрипло и отрывисто шипел прямо на его груди.
Прежде чем наступила ночь, ему сменили насквозь промокшую от пота рубашку на сухую, и умелые руки двух молодых волонтеров осторожно поменяли под ним влажную простыню. Савелий, пока его крутили и переворачивали, ни разу не проснулся. Его тело безжизненно поддавалось любым манипуляциям. Теперь его некогда сильные и длинные руки не проявляли ни малейшего сопротивления, а только бессильно болтались из стороны в сторону, как пустые веревки. Он так и не пришел в сознание за все время, пока его переодевали и перестилали, как беспомощного младенца.
Наутро лихорадка отступила. Савелий проснулся, когда время уже близилось к полудню. Сильная слабость и головокружение вызвали у него приступ рвоты, но, так как желудок его был пуст уже вторые сутки, все ограничилось лишь мучительными позывами. Рядом с Савелием, склонившись у кровати, сидел пастор Игорь. Его крепкое тело неподвижно застыло над Библией, лежавшей у него на коленях.
— Что читаете? — нарушая тишину, прохрипел Савелий.
Пастор Игорь поднял глаза, и сонная, мягкая улыбка озарила его лицо. Некоторое время он молча смотрел на Савелия, внимательно разглядывая его грубое, изборожденное шрамами лицо, будто пытаясь прочитать в нем нечто большее, чем просто следы прошлого. А потом неспешно снова опустил взгляд и прочитал:
— «И я сказал: отринут я от очей Твоих, однако я опять увижу святый храм Твой».
Он снова посмотрел на Савелия. Тот глядел на него сквозь полуоткрытые, мутные от слабости глаза.
— Это отрывок из Книги Ионы, — тихо сказал Игорь.
— Интересно, наверное. О чем эта история?
— Пророк Иона хотел бежать от лица Божьего. Он пытался скрыться от своего предназначения, уйти туда, где его никто не найдет и где, как ему казалось, можно будет затеряться без следа. Но корабль, на котором он спрятался, начал тонуть, словно сама стихия восстала против его бегства. Иона понял, что Бог настиг его, и, дабы спасти невинных людей от крушения, он попросил сбросить его в открытое море, принимая на себя ответственность за происходящее. Его выбросили за борт, и море тут же успокоилось. А Иона, оказавшись в открытом море, был проглочен огромной рыбой. Он находился во чреве этой рыбы три дня и три ночи и оттуда произнес свою молитву — молитву отчаяния, покаяния и возвращения.
В комнате воцарилось молчание, и было слышно лишь глубокое, неровное дыхание Савелия. Внезапно раздались урчащие звуки, исходящие из недр его пустого желудка. Игорь тут же захлопнул Библию и встал со стула.
— Пойду позову братьев: тебе нужно поесть.
Он двинулся к выходу.
— Вы сами-то верите в эти сказки? — слабым, почти исчезающим голосом проговорил Савелий.
Игорь остановился. Стоя к нему спиной, он слегка повернул голову в сторону и ответил:
— Верю. Тебе бы тоже не мешало об этом подумать. Ты как раз сейчас в утробе такой же рыбы. Может, после молитвы Бог выбросит тебя на берег, и ты перестанешь так страдать.
Савелий закрыл глаза и отвернулся, будто слова эти коснулись тех струн, которые уже давно заржавели в его душе. Игорь, больше не говоря ни слова, вышел из комнаты.
На следующий день Савелий уже мог самостоятельно передвигаться. Правда, вид у него оставался болезненным и изможденным. Он снова вернулся в свое привычное угрюмое состояние, только теперь стал еще более тихим и замкнутым. Почти ни с кем не разговаривал, никого не хотел слушать, ни с кем не садился рядом. Ел с аппетитом, исправно посещал все службы. Когда болезнь снова подступала к нему, он переносил все на ногах, упрямо не позволяя себе сломаться на глазах у других. Опытные работники реабцентра замечали, когда его начинало ломать. Они с опаской готовились к очередному срыву, но, видя, что Савелий день за днем держится примерного поведения, не находили необходимости его запирать.
Прошло еще полгода в реабцентре, и это время постепенно вытравило в нем тягу к наркотикам, словно выжгло ее изнутри. Он стал понемногу привыкать жить по-другому, в новой, непривычной для себя реальности. Он строго соблюдал режим и правила. Еще до начала утренней молитвы Савелий поднимался на пробежку, будто пытаясь вытряхнуть из себя остатки прошлого дурмана. На службах старался внимательно слушать и что-то записывал в подаренный ему блокнот. Он ни с кем не разговаривал, ни у кого ничего не просил и никогда не улыбался.
Только однажды, когда болезнь снова подступила к нему, он, лежа на полу своей комнаты и сжав длинное тело в тугой комок, спросил вошедшего к нему для молитвы Игоря:
— Так что было потом? Иона так и умер в желудке этой огромной рыбы?
— Нет, — кротко ответил Игорь, опускаясь на колени рядом с ним. — Рыба выплюнула его прямо у берега. Он все-таки понял, что бежать от Бога некуда.
Игорь отер пот со лба Савелия, похлопал его по плечу и тихо прочитал молитву, в которой было больше тишины, чем слов.
Зависимость постепенно отступала, ослабляя свою хватку, но за ворота «Исхода» Савелий даже боялся смотреть. Он с ужасом думал о том, что будет с ним, если он вновь окажется снаружи, там, где нет ни стен, ни правил, ни чужой воли, удерживающей его на плаву. Уже множество раз он слышал о том, как заядлые наркоманы бросали свое пристрастие, но итог у них почти всегда был один: они возвращались к прежней яме. И чем яростнее они боролись с наркотиками, тем глубже их засасывало после возвращения к ним, словно сама эта борьба только усиливала падение. Наркотики затягивали безжалостно и коварно, каждый раз погружая своих пленников все глубже и глубже в обманчивую, вязкую эйфорию, из которой уже не было выхода. И нет ничего страшнее, чем навсегда потерять надежду, потерять даже саму мысль о возможности спасения.
Савелий знал, что рано или поздно его будет ждать та же участь, что и всех его знакомых наркоманов. Они просто возвращались к той же яме и теперь уже безвозвратно пропадали там, позволяя душе медленно уходить из тела, погружаясь все глубже в беспробудный сон, который однажды неизбежно заканчивался обычной, почти будничной передозировкой.
Находясь в «Исходе», Савелий не раз слышал о том, что люди при помощи веры в Бога навсегда выходили из своей зависимости, но ему с трудом в это верилось.
Как-то раз «Исход» посетил человек, чья история жизни сильно повлияла на становление Савелия и стала для него внутренним поворотом. Его звали Александр Проценов. У него была своя паства в Кемерово, но он ездил по всей России и проповедовал во многих местах, не привязываясь к одному городу. Александр Проценов был стройным, выпрямленным, с заостренными чертами лица, блестящим лбом и выразительными глазами. Волосистая часть головы начиналась почти у самой макушки, отчего его лоб казался невероятно высоким, а взгляд — еще более открытым и пронизывающим. Он был почти одного возраста с Савелием, но выглядел свежо и подтянуто, почти юношески легко, словно жизнь его не ломала, а лишь закалила.
Он гостил в «Исходе» два дня и за это время провел несколько семинаров. Александр Проценов проповедовал не так, как большинство бывших зависимых. Без лишнего фанатизма, без кривляний, без высокопарных и вычурных фраз, которые часто звучали пусто. К слову, надо заметить, что многие проповедники старались много шутить, привлекая тем самым внимание и удерживая аудиторию. Но пастор Проценов был другим. Он говорил уверенно, спокойно, искренне, без избыточных эмоций, но в то же время не лишал свою речь чувственности и внутренней глубины. В его словах не было нажима, но была сила, которая чувствовалась без всякого надрыва. Савелий слушал его очень внимательно, не отрывая взгляда. В особенности — в последний день, когда пастор Проценов рассказал о своей жизни.
— Я учился тогда на третьем курсе ветеринарного факультета, — начал он. — Да, тогда я еще был молод, полон амбиций и мечтаний. Поступил я в университет с большим трудом и два курса проучился очень хорошо. Но веселая студенческая жизнь и мой слабый, неподготовленный характер привели к тому, что я стал постепенно увязать в наркотиках. Все вы знаете, как это бывает: с чего начинается и к чему в итоге приводит. Я стал пропускать занятия. Чтобы достать дозу, нужно было пройти целую цепочку сомнительных приключений. Не мне вам рассказывать. Но тогда я был уверен, что держу все под контролем, что смогу остановиться в любой момент, как только захочу. На третьем курсе встал вопрос о моем исключении. И тогда я стал всерьез задумываться о том, чтобы перестать жить этой жалкой, собачьей жизнью. Помню, в конце семестра в университет приехал мой отец. Он приехал просить декана, чтобы меня не отчисляли. Мы вместе поднялись в деканат: он постучался и вошел в кабинет, а я остался ждать снаружи. Я просто ходил по коридору туда и обратно, не находя себе места. Я даже не мог представить, что происходит там, за закрытой дверью. Но я говорил себе, что если меня не отчислят, то я брошу наркотики и возьмусь за ум. Я окончу университет и стану ветеринаром. Папа вышел из кабинета где-то через полчаса. Вид его лица раздавил меня. Я так и не узнал, о чем они там говорили и что именно он сделал, чтобы меня оставили. Но я понял одно: папа очень унижался ради меня. Он пережил стыд и позор ради такого, как я. И тогда я пообещал себе больше никогда не возвращаться к прежней жизни. Я даже записывал это в блокноте, давал себе клятвы. Я проучился ровно один семестр, а потом снова скатился и стал наркоманом еще хуже прежнего. В конце концов меня отчислили из университета, и мне пришлось вернуться домой. Мне было стыдно смотреть в глаза измученной маме, в глаза отцу, которому я дал обещание и так и не сдержал. Я ненавидел себя. Жизнь для меня медленно заканчивалась, и даже родители потеряли всякий смысл помогать мне. Они уже были готовы к любому исходу, как к неизбежности. И в этот период к нам в дом пришла женщина. Она долго о чем-то говорила с мамой, а потом пригласила нас на воскресное служение в церковь. На тот момент у меня уже не было сил ни сопротивляться, ни проявлять характер. Я просто пошел вместе с мамой. Сейчас я уже не вспомню, о чем была проповедь, какие там пели песни, какие слова звучали. Но я помню другое: я сидел на третьем ряду и все время смотрел на обувь проповедующего. У него были коричневые туфли, похожие на крокодилью кожу. Во время проповеди он ходил по сцене туда и обратно, а я не мог оторвать взгляда от этих туфель. Я просто смотрел и думал о том, куда бы я пошел, надев такие же. Куда бы они меня привели и каким бы я стал человеком, если бы мог их носить, если бы мог себе это позволить. Так прошло первое служение. На следующее воскресенье я пришел снова. Я ничего не понимал, но опять смотрел на эти коричневые туфли. Потом пришел еще раз. И еще через неделю тоже. И как-то раз совершенно случайно услышал, как мама говорит отцу: «Представляешь, Сашка-то уже три недели трезвый ходит. Даже ни разу не курил. Бодрый, как стеклышко». И вот тогда я вдруг осознал, что действительно перестал тянуться к наркотикам. Прошло уже три недели, а я даже не заметил этого. Когда я снова пришел в церковь, ко мне перед служением подошел тот самый проповедник. На нем были уже черные лакированные туфли, а в руках он держал коробку. И он так просто сказал, что Бог положил ему на сердце подарить мне эти туфли. А потом еще улыбнулся и добавил, что они из настоящей крокодильей кожи и прослужат долго. «Может быть, они приведут тебя в нужное место», — сказал он и протянул мне коробку. Вот тогда я впервые всерьез задумался о том, что Бог, скорее всего, существует. С того дня прошло много времени. Я перестал колоться. Получил образование, женился на хорошей женщине, у нас родились прекрасные дети. Я окончил библейскую семинарию, открыл церковь. Я все такой же грешник, что и прежде, но к наркотикам я больше не возвращался никогда.
Вот такой была история пастора Проценова. Она стала для Савелия отправной точкой, внутренним переломом, который долго назревал и наконец произошел. С того дня он перестал сомневаться и стал искренне молиться, внимательно и вдумчиво изучать Священное Писание. Вскоре болезненный период остался позади. Савелий обрел веру и надежду на продолжение своей жизни, на возможность иного пути. Но страх все еще сковывал его изнутри, и он не был уверен, что сможет выжить за стенами «Исхода», где не будет ни контроля, ни поддержки.
Савелий честно признался самому себе, что слишком малодушен и слаб, чтобы верить, будто сможет устоять перед искушением, если оно однажды вновь встанет перед ним. И потому однажды вечером он попросил Игоря оставить его в «Исходе» даже после окончания реабилитации. В центре как раз требовался садовник и сторож, и ему сразу предложили эту работу. Он согласился без раздумий.
Когда наступила весна, Савелий с неожиданным для самого себя энтузиазмом принялся окучивать грядки, выпалывать сорняки, выравнивать дорожки, приводя землю в порядок. Теперь почти все свободное время он проводил на корточках, в своей широкой шляпе, ковыряясь в земле, словно находя в этом занятии какое-то тихое утешение. В то лето огород дал больше огурцов и томатов, чем во все предыдущие годы, и это заметно облегчило жизнь всего реабцентра. Круглая лужайка была засажена цветами самых разных форм и размеров. Порой было странно и даже забавно наблюдать со стороны, как грубая, высокая фигура Савелия то и дело выныривает из пестрого облака цветов и снова исчезает в нем. Огромные мозолистые руки аккуратно подвязывали каждый стебель, бережно поправляли листья. Длинные пальцы с самого рассвета возились с цветами, как мать возится со своими детьми, терпеливо и внимательно. Он никогда не реагировал на похвалу и восхищение со стороны. Все такой же угрюмый и молчаливый, но теперь в его движениях появилась легкость и тихое удовлетворение, словно он наконец нашел свое место.
За этот год его плечи выпрямились, раны на теле затянулись, язвы на локтевых сгибах высохли, и грубые коричневые струпья постепенно отпали сами собой. Ему назначили небольшую зарплату, которую он почти не тратил. Бывали дни, когда можно было выезжать в город для личных покупок, но Савелий ни разу не воспользовался этой возможностью. Иногда он просил привезти ему бритву или пару носков, но сам неизменно оставался внутри стен «Исхода».
Его сосед по комнате Сергей, будучи с ним одного возраста, был ужасным шутником и неисправимым болтуном. Он попал в центр чуть позже Савелия, но реабилитацию проходил на удивление легко и быстро. Возможно, веселый дух и легкий нрав действительно ускоряют процесс выздоровления. Сергей быстро вошел в доверие и обрел друзей. Савелий же так ни с кем и не сблизился, не желая ни разговоров, ни тем более шуток. Сергея это, впрочем, ничуть не смущало. Как только угрюмый сосед появлялся на пороге, он тут же начинал без всякого стеснения тараторить, шутить, подтрунивать, рассказывать обо всем, что произошло за день, и делиться тем, что нового он узнал, читая Библию. Сергей на удивление легко принимал все, что слышал о Боге. Он научился молиться, не стеснялся задавать вопросы Игорю, охотно знакомился с каждым, кто впервые попадал в «Исход».
Савелий же, находясь здесь уже долгое время, так толком никого и не знал по имени. Зато его сосед, этот неугомонный выскочка, знал всех, любил всех и был готов прийти на помощь каждому, стоило только его позвать. С величайшим удовольствием Сергей распевал по вечерам христианские гимны, при этом неизменно бросая на Савелия извиняющийся взгляд и, делая короткую паузу, спрашивал:
— Ничего, что я так громко? Просто мне эта песня очень нравится.
Савелий в ответ лишь фыркал и отворачивался к стене, а Сергей продолжал петь, воспринимая молчание как согласие. Нужно признать, что пел он действительно неплохо. Голос у него был чрезмерно громким, но при этом довольно приятным, хотя Савелию это не доставляло ни малейшей радости. Он терпеливо сносил все причуды Сергея. Хоть бы только тот не начал еще и плясать — и на этом, как ему казалось, уже можно было бы сказать спасибо.