Два выстрела в разные стороны

Это была суббота, 9 ноября 1996 года, и Джим Хэкетт стоял на своей идеально подстриженной лужайке в городе Миллс-Ривер, штат Огайо, с чувством глубокого, почти метафизического отвращения глядя на новую лучевую тарелку фирмы «СтарГейзер», которую его жена Линда установила на прошлой неделе. Тарелка была огромной, белой и неприлично блестящей, как силиконовая грудь порнозвезды из 80-х, и она медленно поворачивалась в морозном ноябрьском воздухе, вынюхивая каналы, словно гигантский гриб-мутант — радиоактивную почву.

— Ты только посмотри на это, — пробормотал Джим, обращаясь к садовому керамическому гному Бобби, его молчаливому союзнику во всех вопросах здравого смысла. Рука в толстой старой перчатке сжала ручку лопаты.

Джим работал в US Steel & Power, Государственной Сталелитейной и Энергетической Корпорации. Тридцать лет на одном месте. Сначала — простым инженером на прокатном стане, потом — старшим технологом. Его мир состоял из вещей основательных, тяжелых на ощупь и пахнущих озоном и расплавленным металлом. Стальные двутавровые балки. Медные кабели в палец толщиной. Турбины, вращающиеся с математической точностью. Сорок часов в неделю, оплачиваемый отпуск, пенсия, гарантированная не прибылью акционеров и не биржевыми качелями, а самим фактом существования государства. Он проектировал фундаменты реальности. Его работа была скучной, надежной и не подверженной инфляции, как чугунная ванна его бабушки. В его мире «спекуляция» было ругательством, а «рентабельность» — лишь одной из строчек в сложном отчете, а не именем божества.

Его жена Линда обитала в другой галактике. Она работала региональным менеджером по развитию бренда в маленькой, но агрессивной сети кофеен под названием «Bean Me Up, Scotty». Это была буря в стаканчике с соевым латте. Ее рабочие инструменты: улыбка, настроение, офисный сленг и «позитивный вайб». Ровно в 9:05 утра каждое утро она запиралась в своем домашнем кабинете, бывшей кладовке, переоборудованной под «уголок креативного хаоса», и начинала свой рабочий день с обязательного группового созвона, где двадцать таких же, как она, улыбчивых и отчаянных людей пели корпоративный гимн. Джим однажды подслушал — слова были про «путь воина латте» и «миссию — сделать клиента чуть счастливее».

У них были разные взгляды буквально на всё. И тарелка «СтарГейзер» стала видимым, алюминиевым и пластмассовым символом их личной холодной войны.

Дверь гаража, заскрипев, поднялась, и Линда вышла на подъездную дорожку. На ней были джинсы в обтяжку, свитер с надписью «Coffee. Because adulting is hard», купленный в их же сети со скидкой, и резиновые сапоги с яркими подсолнухами. В руках она держала большой бумажный стакан, над которым поднимался пар.

— Привет, мой маленький критик медиа-индустрии, — пропела она, вручая ему стакан. — Это наш новый «Тыквенный удар по синапсам». Бесплатно. Сотрудникам — бонус.

Джим принял стакан так, словно ему протянули банку с нитроглицерином.

— Лин, я не буду это пить. Ты знаешь, я пью простой черный кофе. Из фарфоровый кружки. Растворимый. Государственного стандарта.

— Да у тебя там алюминиевая стружка, а не кофе, Джим! Вкус новый, попробуй. В нем есть настроение осени. Дым, тыква, немножко гвоздики и... — она замялась, подбирая слово из маркетинговой презентации, — ...и привкус невозможности побега.

Джим вздохнул. Он чувствовал этот запах — приторный, с химической ноткой, запах иллюзий, запах всей ее индустрии. Он поставил стакан на голову гному Бобби.

— Слушай, я просто смотрю на это... устройство, — он махнул лопатой в сторону тарелки. — И пытаюсь понять. Зачем? У нас было четыре отличных государственных канала. Плюс региональный из Кливленда.

Линда картинно закатила глаза.
— У нас было четыре канала пропаганды скуки, Джим! Новости про выплавку чугуна, «Прогноз удоя на западных фермах», классический балет по субботам и «Передача о пользе вторичной переработки алюминия». А я хочу «Канал Домашних Богинь». И «Межгалактические битвы роботов». И «Шопинг со Скидкой». Я, знаешь ли, работаю в потребительском секторе. Я двигаю экономику. Мне нужно знать, что покупают люди!

Это была старая песня. «Двигаю экономику». «Создаю эмоциональную связь с брендом». Их ссоры были тихими, как шипение газа в потухшей конфорке.

— Ты ничего не производишь, Лин. Ты продаешь горячую воду. И ощущение «особенности» в стаканчике, который через десять минут выбросят. Вся ваша экономика — это мыльный пузырь. — Он говорил спокойно, как и всегда, когда заходила речь об основах мироздания. Джим Хэкетт верил в мироздание, построенное из двутавровых балок.

— А ты, значит, производишь? Ты и твой завод? Который уже двадцать лет производит одни и те же профили для одних и тех же мостов? — Линда подбоченилась. — Джим, мир изменился. Железо есть у всех. Мосты есть у всех. Людям нужно новое! Впечатления!

— Впечатления не переживут ядерную зиму, — парировал Джим.

— Зато они помогут ее скоротать! — нашлась Линда.

Это был их типичный вечер. Спор, который никуда не вел, заканчивающийся тем, что Линда уходила смотреть свой «Шопинг со Скидкой», а Джим оставался в гараже, перебирая старый карбюратор от «Шевроле Белль Эйр» 57-го года. Своего последнего бастиона. Он купил эту машину двадцать лет назад, еще до того, как весь автопром национализировали и стали выпускать только «Амбассадор», надежный, скучный и квадратный, как шкаф. «Белль Эйр» был плавным, блестящим и пах свободой. Вернее, бензином, но для Джима это был один и тот же запах.

Он закрыл дверь гаража, отсекая холод и недовольство жены. Здесь царил мир машинного масла, старой резины и одиночества. На верстаке, в луче лампы, лежал разобранный карбюратор. Маленькие, совершенные в своей функциональности детальки. Поплавок, жиклер, диффузор. Каждая была на своем месте. Каждая служила одной цели.

«Не то что мы», — подумал Джим, беря в руки маленькую отвертку.

Он посмотрел на стену гаража, где у него висела большая пробковая доска с вырезками из газет за последние тридцать лет. Своеобразная летопись их общего безумия.

Август 1974-го. Заголовок «Огайо Телеграф»: «НИКСОН ПОДПИСЫВАЕТ АКТ О НАЦИОНАЛИЗАЦИИ РЕСУРСОВ. НЕФТЬ, СТАЛЬ, УГОЛЬ — ПОД КОНТРОЛЬ НАРОДА!»
— Вот оно, — прошептал Джим, погладив пожелтевшую бумагу. — Момент, когда мы свернули. Думали, что к светлому будущему. А свернули в этот чертов тупик.

Январь 1981-го. «РЕЙГАНОМИКА УСЛУГ: ПРЕЗИДЕНТ ОБЪЯВЛЯЕТ ДЕСЯТИЛЕТИЕ МАЛОГО БИЗНЕСА!» Рядом — фотография Рональда Рейгана с его фирменной улыбкой, стоящего на фоне салона красоты и парикмахерской. С его подачи по всей стране взрывались грибные облака частного предпринимательства — всё, что не касалось труб, шахт и электростанций. Рейган называл это «восходом новой эры возможностей». Вустерский металлург Хэкетт называл это «великим надувательством».

Март 1988-го. «ОРЕГОНСКАЯ СЕТЬ "BEAN ME UP, SCOTTY" ПРИВЛЕКАЕТ МИЛЛИАРДНЫЕ ИНВЕСТИЦИИ В СФЕРУ ОБСЛУЖИВАНИЯ! ВЛАДЕЛЕЦ БРЕНДА ОБЕЩАЕТ НЕ ТОЛЬКО КОФЕ, НО И ТРАНСФОРМАЦИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА». Джим помнил, как Линда принесла эту статью домой, с восторженным блеском в глазах. «Понимаешь, Джим, они продают не кофе. Они продают чувство принадлежности к чему-то большему!» — сказала она тогда. «Большему, чем что?» — спросил Джим. «Большему, чем просто жизнь», — ответила Линда, и в тот момент Джим понял, что они говорят на разных языках.

Он закрутил гайку, наслаждаясь металлическим скрежетом резьбы. Он слышал, как из дома доносится приглушенный рев рекламного ролика — Линда нашла «Канал Всеобщей Потребительской Эйфории».

Самой свежей вырезке на доске было два дня. Джим специально не стал читать ее вслух, но текст стоял у него перед глазами.

Ноябрь 1996-го. «СЕНАТОР ГОР ОБЪЯВЛЯЕТ ПРОЕКТ "ЦИФРРРА" (ЦИФРОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, РОСТ, РАЗВИТИЕ И АМЕРИКАНСКАЯ МЕЧТА)». В тексте было много слов про «информационную супермагистраль», «подключение каждой школы и библиотеки» и «инвестиционный портфель домохозяйки нового тысячелетия». Гор называл это «третьей волной». Для Джима это звучало как «третья волна цунами».

И тут его осенило. Он глядел на старый радиоприемник в углу гаража, на этот ящик с вакуумными лампами, который ловил только государственные AM-станции. Его осенило так же ярко, как та дурацкая «Тыквенная бомба» в стакане Линды.

Он мечтал.

Джим Хэкетт, старший технолог US Steel & Power, в свои пятьдесят восемь лет, мечтал о Великой Американской Катастрофе. Не о войне, нет. Он не хотел, чтобы страдали люди. Он мечтал о тихой, неумолимой, геомагнитной буре, вызванной колоссальной солнечной вспышкой. О вспышке, которая сожжет всю электронику. Все эти «СтарГейзеры», все эти оптоволоконные кабели, по которым несется реклама тыквенного латте, все эти серверы, хранящие базы данных кредитных историй и записи корпоративных гимнов. Всё, что сделано из кремния и пластика, замолчит навсегда. Тишина. Великая, звенящая тишина накроет Огайо, как ватное одеяло.

И что тогда? А тогда уцелеет только то, что сделано из железа. Его мосты. Его опоры ЛЭП. Его турбины, которые можно будет запустить вручную. Его старый «Шевроле» с механическим карбюратором, которому не нужен никакой чип, чтобы везти его на работу. Которая теперь снова станет настоящей. Наступит эра простых и ясных вещей. Эра ответственности, а не впечатлений. Эра, в которой им снова понадобится он, Джим Хэкетт, с его знанием матчасти, а не Линда, с ее знанием того, как создать настроение осени в бумажном стаканчике.

Он выключил свет в гараже и в темноте улыбнулся. Нехорошей, язвительной улыбкой человека, который знает, где лежит ключ от всех замков. Тяжелый, разводной, стальной ключ. Где-то в доме, на втором этаже, над ним, его жена мечтала о другом. Она смотрела в свою тарелку «СтарГейзер», которая искала сигнал в холодном космосе, и мечтала о дне, когда цифровой мир растворит все границы, а ее работа превратится из продажи кофе в продажу чистой, нематериальной Идеи Потребления, доступной каждому в любой точке Галактики. О дне, когда она наконец станет больше, чем просто менеджер. Станет Сущностью Бренда.

Их мечты, разделенные этажом и тридцатью годами брака, были абсолютно, непримиримо враждебны друг другу. Но в одном они совпадали: и муж, и жена Хэкетт верили, что будущее, их личное, настоящее будущее, наступит только тогда, когда рухнет мир другого. И в эту субботнюю ночь 1996 года оба, глядя в потолок, одинаково ждали звука апокалипсиса. Каждый — своего.

Несмотря ни на что Джим и Линда любили друг друга.

Это была не та любовь, про которую поют в поп-песнях и пишут в романах, продающихся на кассе супермаркета. Это была любовь-привычка, любовь-окоп. Любовь, прошедшая через тридцать лет совместных завтраков, через запах больничной палаты, где Линда рожала их сына, через ночной стук дождя по крыше их первого, еще не достроенного дома. Это чувство не имело ничего общего ни с государственным планом, ни с рынком услуг. Оно было из разряда тех вещей, которые Джим уважал, но не мог разобрать на верстаке: неразложимый элемент, первичная материя.

Когда Линда в 1987 году увлеклась движением «Осознанного Потребления» и целый месяц кормила его ужинами из тофу, который на вкус напоминал спрессованные сопли ангела, Джим не ругался. Он просто после ужина шел в гараж и съедал банку тушенки, глядя на постер с полуголой Ракель Уэлч. А когда у него случился микроинфаркт в 1992-м — прямо в цеху, у прокатного стана, — Линда бросила свой «уголок креативного хаоса», примчалась в больницу, и, пока он лежал под капельницей, читала ему вслух технический справочник по эксплуатации прокатного стана за 1978 год. Она ничего не понимала в тексте, путалась в терминах, называла «подшипник скольжения» «скользким подшипником», но именно это, а не капельница, поставило его на ноги.

Они ругались из-за всего, но никогда не ложились спать, не коснувшись друг друга ногами под одеялом. Это был их безмолвный ритуал, их частный мирный договор в масштабах двуспальной кровати. В этом мире не было плана и рынка. В нем была просто прохладная кожа, тепло, дыхание и тишина. И это и была та самая «третья реальность».  Реальность, в которой не было ни «пропаганды скуки», ни «эмоциональной связи с брендом». Была только связь друг с другом. Электрическая цепь, которая не боится никакой геомагнитной бури.

И их дети.

Эмили, старшая, пошла в отца. Но не в ту его версию, что работала на госзаводе, а в ту, что по вечерам сидела в гараже с карбюратором. Она стала «новым аграрием». Сразу после школы она уехала в Вермонт, вложив небольшой государственный грант для молодых фермеров в покупку заброшенной молочной фермы. Эмили жила в мире, состоящем из запаха навоза, парного молока и солярки. Она не пользовалась тарелкой «СтарГейзер». Она вообще считала, что всё, что нельзя починить гаечным ключом, недостойно внимания. Она родила от такого же, как она, молчаливого фермера, троих детей. Эти дети не знали, что такое «Шопинг со Скидкой», но знали, как принять роды у коровы и как закрутить гайку на тракторе.

Приезжая раз в год на День Благодарения, она смотрела на мать с молчаливым недоумением: «Зачем ты тратишь жизнь на продажу воздуха, мам?» Линда же смотрела на руки дочери — грубые, в мозолях — и с ужасом думала о том, что весь прогресс человечества прошел мимо ее ребенка. Но когда Эмили уезжала, оставляя на кухне трехлитровую банку фермерской сметаны, Линда тихо плакала в ванной. А Джим смотрел на эту банку и чувствовал гордость, которую не мог выразить словами.

Майкл же, младший, стал аватаром матери. Но если Линда лишь работала на индустрию эмоций, то Майкл стал ее жрецом. Он был «архитектором впечатлений» в огромной калифорнийской корпорации «FutureNow». Его работа была настолько эфемерной, что Джим даже не пытался ее понять. Он создавал «нарративные пространства» в виртуальной реальности. Проще говоря, проектировал цифровые миры, где уставшие от реальности люди могли прожить часок-другой в роли эльфийского принца или частного детектива на Марсе.

Когда Майкл приезжал домой, он не вылезал из своего «кокона» — портативного шлема виртуальной реальности. Для него разговор с отцом был мучителен. Что обсуждать с человеком, который проводит жизнь, обслуживая падающие, уродливые, материальные конструкции из стали и бетона? Майкл искренне считал физический мир «устаревшим интерфейсом».

Однажды Джим спросил его: «Сынок, а что же ты будешь делать, если электричество кончится?» Майкл, не вылезая из шлема, ответил с усмешкой: «Пап, электричество не может кончиться. Потому что оно — лишь эманация Сознания Потребителя. А Сознание Потребителя вечно».

Услышав это, Джим пошел в гараж и впервые за долгое время напился. Не потому что Майкл был неправ. А потому что он, возможно, был прав для того мира, который они построили. И этот мир был ему, Джиму, глубоко чужд. Но это был его сын. И он любил его с той же яростной, бессильной любовью, с какой любил свою жену и свою страну, сошедшую с ума.

Той ноябрьской ночью, когда Джим мечтал о солнечной вспышке, а Линда — о цифровой нирване, на прикроватной тумбочке стояла старая фотография в рамке. 1968 год. Молодые Джим с Линдой на ярмарке в Сэндаски. Джим в нелепой ковбойской шляпе, Линда ест сахарную вату. Они смеются. Не над шуткой. Просто так. В этом смехе не было ни «плана», ни «прибыли». Там были только они. И эта фотография была единственным, на что они оба смотрели без спора. Она была вещественным доказательством той самой «третьей реальности», ради которой, скорее всего, и имели смысл две другие.