35-я глава М. Булгаков

                Как я говорил уже --  «Театральный роман» М. Булгаков пишет в 1936-м и 1937-м г. г. А как начался для него 1937-й год? Это интересно. – 24 марта 1937-го писатель писал своему другу и первому биографу  П. Попову: << Не написал тебе до сих пор потому, что всё время живём мы бешено занятые, в труднейших и неприятнейших хлопотах. Многие мне говорили, что 1936-й потому, мол, плох для меня, что он високосный, -- такая есть примета. Уверяю тебя, что эта примета липовая. Теперь вижу, что в отношении меня 37-й не уступает предшественнику.
                В числе прочего второго апреля пойду судиться – дельцы из Харьковского театра делают попытку вытянуть из меня деньги, играя на несчастье с «Пушкиным». Я теперь без содрогания не могу слышать слово – Пушкин -- и ежечасно кляну себя за то, что мне пришла злосчастная мысль писать пьесу о нём (я об этом уже говорил – речь о том, что Харьковский драматический театр был один из претедентов на постановку пьесы Булгакова «Александр Пушкин»; в результате постановка не состоялась, а Харьковский театр захотел получить с Булгакова аванс за несостоявшийся спектакль.  Булгаков выиграл процесс, доказав в суде, что пьеса не была запрещена Реперткомом – В. К.).
                Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня, -- продолжает Булгаков. – Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «Ничего, после вашей смерти всё будет напечатано!» Я им очень благодарен, конечно!
                Желаю сделать антракт: Елена Сергеевна и я просим Анну Ильиничну и тебя (наверное жена Попова – В. К.) 28-го в 10 часов вечера попить чаю…»
                << А Новый, 1937-й, год встречали дома, встречали весело и дружно, -- рассказывает В. Петелин. – Пришёл старший сын Елены Сергеевны Евгений Шиловский, вчетвером встретили Новый год. Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна вместе с Женечкой и Серёжей веселились, играли как дети. Вручали друг другу подарки; гораздый на выдумки, Михаил Афанасьевич приготовил несколько сюрпризов для детей и Елены Сергеевны; получив их, все вместе смеялись над выдумками. Особое удовольствие получили все, когда с громом и треском били чашки с надписью «1936 год», лишь для этого купленные. Михаил Афанасьевич не отставал от мальчишек в этом диком наслаждении – уж очень тяжким был для него 1936 год.
                << Ребята от этих удовольствий дико утомились, а мы ещё больше, -- записывала 1 января 1937 года Елена Сергеевна в дневнике по горячим следам событий. – Звонили Леонтьевы, Арендты, Мелик, -- а потом, в два часа, пришёл Ермолинский – поздравить.
                Дай Бог, чтобы 1937-й год был счастливей прошедшего!»
                << Но первые же дни 1937 года показали, что эти надежды вряд ли оправдаются: сразу же после бурного новогоднего веселья заболел скарлатиной Сергей, потянулись томительные дни ожидания  его выздоровления, долгое сидение дома, собственное нездоровье. Одновременно с этим чудовищной тяжестью навалились вести из Парижа: вместе с радостью ожидания постановки «Зойкиной квартиры» во французской адаптации пришло письмо Николая Булгакова, в котором он сообщал о новых притязаниях разных мошенников на его литераторский гонорар. Серьёзно беспокоил его и французский текст «Зойкиной квартиры», не будет ли допущено в тексте каких-либо искажений и отсебятины, носящей антисоветский характер, совершенно неприемлемых и неприятных для него как для гражданина СССР. Это самое главное. И в этом  отношении он вскоре успокоился. Николай Афанасьевич заверил его, что постановщики и переводчик с уважением отнеслись к тексту пьесы, лояльно относятся к Советскому Союзу, никаких искажений не допустят в постановке, но в том же письме озадачил Михаила Афанасьевича сообщением, что вскоре после постановки пьесы могут всплыть «на поверхность стаи всевозможных тёмных личностей, жадных к чужому добру и весьма опасных.» Снова возник Захарий Каганский, который наследовал издательские права Ладыжникова – Фишера… Тот самый, которому удалось обобрать его гонорар причитавшийся ему за «Дни Турбиных», изданные и поставленные за границей. Да, здесь, в Советской России его пьесы или вообще не шли на сцене или быстро сходили с неё (исключение – только «Дни Турбиных»). Но на заграничные театры это табу на булгаковские пьесы не распространялось: их и печатали, и ставили…

                Сейчас же я хочу рассказать об ещё одном – 2-м оперном либретто Михаила Булгакова, написанном вскоре после «Минина и Пожарского». Он ведь уже работает для Большого театра (ГАБТ), и по договоренности обязан писать по одному либретто каждый год.
                Второе либретто – тоже на историческую тему – «Пётр Великий». Оно родилось, как и «Минин и Пожарский» -- здесь я начинаю цитировать Б. Соколова («Энциклопедия Булгаковская») -- <<  во время общения с композитором и музыковедом Борисом Владимировичем Асафьевым… в связи с совместной работой над оперой «Минин и Пожарский». >> Дальше я тоже буду цитировать Б. Соколова – единственный мой источник по либретто «Пётр Великий». Что интересно,  впервые  работа Булгакова над  либретто «Пётр Великий» была  отмечена  в дневнике Е. С. Булгаковой (а в черновиках начало работы над либретто помечено 7 июня 1937 г.): << М. А. (Михаил Афанасьевич – В. К.) работает  сейчас над материалом для либретто «Пётр Великий». Сегодня мы как раз говорили о том, как бы уберечь ему эту тему. Чтобы не вышло того, что с «Пугачёвым». Миша придумал несколько месяцев назад эту тему для либретто, предложил Самосуду (главному дирижёру  и художественному руководителю Большого театра Самуилу Абрамовичу Самоуду… -- коммент. Б. Соколова). Тот отвёл. А потом оказалось, что её (оперу – В. К.) будет писать композитор Дзержинский – очевидно, со своим братом – либреттистом. Вот что делают с Мишей!»
                В декабре 1936 г. когда постановка  «Минина и Пожарского» была отложена, Асафьев писал Булгакову так: << Намерены ли Вы ждать решения судьбы «Минина» или начать думать о другом сюжете уже теперь? Сюжет хочется такой, чтобы в нём пела и русская душевная боль, и русское до всего мира чуткое сердце и русская философия жизни и смерти. Где будем искать: около Петра? В Радищеве? В Н о в г о р о д с к и х  летописях (Борьба с немцами и всякой прочей «нечистью») или во Пскове? Мне давно вся русская история представляется как великая                о б о р о н н а я   т р а г е дия , от которой и происходит извечное русское тягло. Знаете ли Вы намётки Грибоедова о «1812 годе», т. е. наброски трагедии из этой эпохи? Тема, тоже давно меня манящая. >>.
                << Сам Асафьев, -- это я начал ещё одну цитату из «Энциклопедии Булгаковской», -- был профессиональным  историком, в 1908 г. окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, под руководством академика С. Ф. Платонова… успешно защитил дипломную работу «Негласный комитет императора Александра I (1801 – 1803 г. г.). Историческое исследование из эпохи преобразовательных стремлений императора Александра I в первые годы его царствования», посвящённое как раз короткому периоду после очередной войны, когда наблюдалось относительное раскрепощение личности от «государственного тягла». <…>
                Булгаков, несомненно, во многом разделял взгляды Асафьева на русскую историю и, так же как и композитор, проецировал на неё схему зависимости личности от «государственного тягла». Ещё в начале 30-х годов в антивоенной пьесе «Адам и Ева»  (я о ней рассказывал – подробно)    драматург показал бесперспективность и опасность оборонной пропаганды, проникшей во все поры советской жизни, поскольку следствием новой войны непременно будут новые страдания и возможно даже – гибель всего человечества или возвращение его в первобытное состояние. В 1936 г. интерес к родной истории был одной из побудительных причин работы Булгакова над «Курсом истории СССР». Поэтому предложение Асафьева писать либретто новой оперы на тему русской истории он охотно принял. Близость взглядов Асафьева и Булгакова доказывается  также положительной характеристикой композитора в дневнике третьей жены писателя Е. С. Булгаковой.  16 июня 1936 г. в связи с первым визитом Асафьева к Булгаковым она отметила: «… Асафьев вообще понравился ему (Булгакову – коммент. Б. Соколова) – он очень умён, остёр, зол». Очевидно, как и драматург (Булгаков – В. К.), композитор был зол на своё положение  в советском обществе, отсутствие  творческой свободы, невозможность реализовать замыслы, в первую очередь оперные (ставились почти исключительно асафьевские балеты). В записи 16 января 1938 г., после новой встречи с Асафьевым, Е. С. Булгакова почти дословно повторила его характеристику – «умён, остёр и зол». Очевидно, взгляды композитора, как и либреттиста, не менялись со временем, и Булгаков чувствовал к нему стойкую симпатию, хотя ни одна из их совместных опер так и не была поставлена. 13 февраля 1937 г. драматург известил Асафьева: «Ко мне обратился молодой композитор Петунин и сказал, что хочет писать оперу о Петре, для которой просит меня делать либретто.
                Я ему ответил, что эта тема у меня давно уже в голове, что я намереваюсь её делать, но тут же сообщил, что Вы её уже упомянули в числе тех, среди которых ищете Вы и, что если Вы захотите осуществить Петра, я, конечно, буду писать либретто для Вас.
                Итак, желаете делать Петра или хотите остановиться на чём-нибудь другом, насчёт чего мы с Вами можем подумать?»
                Если Петра не хотите, я скажу Петунину, что Пётр свободен, а так как я всё равно либретто это, полагаю, буду делать (если Большой примет тему), то пусть он сговаривается с Большим, пробует, тем более что он строит свои надежды на этой опере.»>>.
                Через 3 дня Асафьев ответил Булгакову: «Вкратце: о работах с Вами. П е т р а  обязательно  со   м н о й. Я подбираюсь к нему давно и не хотел бы ни его, ни Вас уступить кому-либо.» И дальше Асафьев делится своими дальнейшими планами: он хочет вместе с Булгаковым сделать оперу по повести Л. Н. Толстого «Хаджи Мурат» и в дальнейшем – вместе с Булгаковым же – оперу о 1812 годе – по намёткам трагедии А. С. Грибоедова. Вот какие были грандиозные планы у Бориса Асафьева! К сожалению, эти планы не осуществились. Либретто «Пётр Великий»  Михаил Афанасьевич Булгаков написал (правда опера не состоялась, почему – позже), но ни по «Хаджи Мурату», ни о 1812 годе либретто он не писал. Как писалось либретто «Пётр Великий»: над его текстом драматург трудился всё лето 1937-го года. О своей работе Булгаков сообщил Асафьеву и предложил композитору писать музыку к нему. Асафьев ответил Булгакову в письме, написанном 4 июля 1937 г.: «Насчёт «Петра» не только не остыл, но безумно рад Вашему известию и готов взяться за работу в любой момент. Урывками, правда, но часто, всё время, когда есть свободные часы, заглядывал в материалы по «Петру», пособрав их у себя порядком, поэтому    (без промежутка)
  я в «курсе дела». Значит, если Вы, милый, чуткий и добрый человек, хотите доверить оное либретто ещё раз мне – мне, не только как мне, но и отверженному композитору, на которого гневается музыкальный Юпитер (как античник, я не помню, гневался ли олимпийский Юпитер на тех, кого он сам обижал!), я могу только от всей души вас благодарить. Только большая серьёзная волнующая меня работа может поднять меня из состояния глубокой грусти, в какое меня загнали. Но ведь Комитет вычеркнет меня как композитора с обложки Вашего либретто? Или лучше написать и музыку, а потом уж преподнести всё вместе?! Ну, Вам виднее, а я с нетерпением буду ждать либретто и ещё Ваших писем, хотя и кратких.» << У Булгакова не было оснований сомневаться, -- пишет автор – составитель «Энциклопедии Булгаковской», -- что добрые слова, сказанные Асафьевым в его адрес, были искренними. Ещё 2 июля 1937 г. жена драматурга занесла в дневник  рассказ только что приехавшего из Ленинграда  одного из булгаковских друзей – театрального художника Владимира Владимировича Дмитриева…: «Вечером Дмитриев опять пришёл, сидел до трёх часов ночи. Он сказал, что они с Асафьевым много говорили о М. А. (Михаиле Афанасьевиче – В. К.) и решили, что М. А. необычайно высоко стоит в моральном отношении, что, -- как забавно сказал Дмитриев, -- другого такого порядочного человека они не знают. М. А. сделал свою гримасу – поджал губы, поднял брови, голова набок. Дмитриев – дды!..»
                21 августа 1937 г. Е. С. Булгакова занесла в дневник свои сомнения, связанные с «Петром Великим»: «М. А. сидит над «Петром». Не могу разобраться, не нравится мне эта вещь или я не люблю Петра. Вернее, конечно, последнее.» А 22 августа, на следующий день, она зафиксировала первые тучи, начавшие сгущаться над либретто: «Зашла в дирекцию ГАБТ (Большого театра – В. К.) за Мишей, слышала конец его разговора с Самосудом… Трудно будет М. А. У Самосуда престранная манера работы, он делает всё на ходу. Ничем не интересуется, кроме своих дел. Он обаятелен, но, конечно, предатель. Он явно хочет не пустить Асафьева на»Петра». М. А. волнуется, считая, что так поступать с Асафьевым нельзя.»
                1 сентября 1937 г. Булгаков закончил первую редакцию «Петра Великого», а 13 сентября – вторую. 16 сентября после безуспешных попыток заставить С. А. Самосуда прочесть «Петра Великого» драматург сдал текст в дирекцию Большого театра, а 17 сентября Е. С. Булгакова, согласно записи в её дневнике, отвезла текст «Петра Великого» в Комитет по делам искусств для его председателя Платона Михайловича Керженцева (Лебедева)… 22 сентября она забрала его замечания на  либретто в десяти пунктах, фактически ставившие крест на работе. Е. С. Булгакова отметила в дневнике: «Смысл этих пунктов тот, что либретто надо писать заново. Нет, так невозможно М. А. работать!» >>.
                2 октября  1937 Булгаков пишет Асафьеву – с горечью: «…» «Петра» моего уже нету, то есть либретто-то лежит передо мною переписанное, но толку от этого, как говорится, чуть.
                А теперь по порядку: закончив работу, я один экземпляр сдал в Большой, а другой послал Керженцеву для ускорения дела. Керженцев прислал мне критический разбор работы в десяти пунктах. О них можно сказать, главным образом, что они чрезвычайно трудны для выполнения и, во всяком случае, означают, что всю работу надо делать с самого начала заново, вновь с головою погружаясь в исторический материал. 
                Керженцев прямо пишет, что нужна ещё очень большая работа и что сделанное мною, это только «самое первое приближение к теме».
                Теперь нахожусь на распутье. Переделывать ли, не переделывать ли, браться ли за что-нибудь другое или бросить всё? Вероятно, необходимость заставит переделывать, но добьюсь ли я удачи, никак не ручаюсь.
                Со многим, что говорил Пашаев (А. Ш. Мелик – Пашаев…, дирижёр Большого театра. – Коммент. Б. Соколова), прочитавший либретто, я согласен. Есть недостатки чисто оперного порядка. Но, полагаю, выправимые. А вот всё дело в керженцевских пунктах. >>.
                Затем Булгаков пишет Асафьеву о выборе композитора для возможной будущей оперы. В Театре, когда он сказал, что хотел бы, чтоб оперу делал Асафьев, ему ответили, что этот вопрос решит Комитет.
                «Мне кажется, что если бы либретто было бы сделано и принято, Вам следовало бы самому сделать шаги в Комитете. И, конечно, если бы они дали хороший результат, я был бы искренне рад!»
                << Однако писать оперу («Пётр Великий» по булгаковскому либретто -- В. К.) Асафьеву не пришлось, -- пишет Б. Соколов. – В декабре 1937 г. была активизирована работа над либретто оперы «Минин и Пожарский», поскольку замечания к нему того же Керженцева были значительно мягче. До середины 1938 г. ещё  сохранялись надежды на постановку этой оперы, так что и Булгаков, и Асафьев оказались заняты «Мининым и Пожарским». В январе 1938 г. Керженцев был снят, однако его преемник, бывший сотрудник «Правды» (газета, орган коммунистов – В. К.) Назаров, вряд ли иначе, чем предшественник, отнёсся к «Петру Великому».
Е. С. Булгакова зафиксировала его характерное поведение на премьере в Большом театре оперы М. И. Глинки… «Иван Сусанин» 19 февраля 1939 г.: «Председатель Комитета по делам искусств – приехал ко второй части оперы. Женя (артист МХАТа Е. В. Калужский…, муж сестры Е. С. Булгаковой О. С. Бокшанской… -- коммент. Б. Соколова), который сидел через два кресла от него, говорит, что Назаров сказал – колоколов не надо.» Бессмысленно было надеяться, что новый чиновник примет либретто «Петра Великого», отвергнутое Керженцевым. А на переработку времени у Булгакова не было. Он трудился над завершением «Мастера и Маргариты», «Дон Кихотом», «Батумом», в сентябре 1938 г. начал работу над новым либретто – «Рашель» (об этих произведениях я буду рассказывать – позже). Да и вряд ли драматург надеялся и желал нарисовать такой образ императора Петра I…, который удовлетворил бы партийных цензоров.>>.
                А сейчас я хочу, цитируя Б. Соколова, дать некоторые фрагменты булгаковского либретто «Пётр Великий». Конечно, работая над 2-ой редакцией, Булгаков некоторые фрагменты либретто – не могу найти точного слова – откорректировал, что ли. Снова цитирую из «Энциклопедии Булгаковской»:
                << По сравнению  с первой редакцией, в окончательном тексте «Петра Великого» Булгаков смягчил или устранил некоторые моменты, которые могли вызвать цензурные нападки (что, впрочем, либретто не спасло). Так, линия царевича Алексея… сначала была дана с несколько большим сочувствием. <…> Из окончательного текста ушло определение Алексеем Петра «аки зверь, лютый зверь», зато появилась сцена с самострелом царевича. Алексей не выучился черчению и прострелил себе руку, чтобы не чертить чертежи. Ушла целая сцена, в которой царский посланник Пётр Андреевич Толстой… выманивал Алексея из Неаполя, а также сцена,  когда Пётр получает  сообщение о смертном приговоре и смерти сына, явно убитого по его приказу. В последней редакции царевич малодушно лжёт в лицо отцу, отрицая обвинения в заговоре. В первой редакции после доноса  своей любовницы Ефросиньи Алексей,  понимая собственную обречённость, бесстрашно бросает  царю в лицо правду и проклинает Толстого, обещавшего ему прощение: «О, царь, ты правды добивался? Всё правда, что она сказала. Да, смерти я твоей желал и бунта ждал затем, чтобы тебя убили! И всё, что сделал ты, я б уничтожил! Ты жаждал правды? Вот она! (Толстому) А ты, Иуда… будь ты проклят и в жизни сей, и в жизни вечной.» Как и в окончательном тексте, здесь уже отразился мотив покоя и вечной любви, которых ищут Алексей с Ефросиньей у австрийского императора (цесаря):
                «Алексей. Там, в чужих странах, мы сыщим покой.  Там нас укроет могучий и ласковый цесарь. Там мы грозу переждём!
                Ефросинья. Там, в чужих странах, стану твоею женою, верной подругой я буду твоей!..
                Алексей. …верной и вечной…
                Ефросинья. …вечной и верной!
                Алексей.  В края чужие, но не на век! Доверься мне, мы жизнь свою спасём… Там сгинут горести, пройдут печали, там ждёт нас счастье и покой!..» <…>
                В последней редакции Булгаков заменил «цесаря» (это было нормой в петровские времена)  на евангельского «кесаря», сделав слова Алексея более созвучными словам первосвященника Иосифа Каифы в «Мастере и Маргарите» в ответ на угрозы прокуратора Понтия Пилата: «Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютою ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!» (в этом контексте, если Алексей уподоблялся Каифе, то Пётр – прокуратору Иудеи, что также было достаточно двусмысленно). Однако ведущим мотивом для опального царевича тут оставался мотив покоя, счастья и вечной любви, роднящий его и Ефросинью с Мастером и Маргаритой, обретающими покой и вечную любовь в дарованном Воландом последнем приюте. Разница здесь только та, что покой и счастье в чужих краях Алексей, в отличие от Мастера, стремится обрести не навек, и монастырскую келью он рассматривает только как временное убежище перед грядущим обретением царской власти. Это в конечном счёте, вместе с предательством Ефросиньи, становится причиной его гибели.
                В первой редакции гетман Иван Степанович Мазепа… в бессилии  проклинал Петра: «Дракон московский, ты непобедим!» В окончательном тексте эта фраза исчезла,  как и слова мазепинских запорожцев: «Всех москали нас заберут и замордуют (осталось только «заберут») – намёк на незавидную судьбу запорожцев и другого украинского населения, закрепощённого  и притеснявшегося при Петре и его преемниках. Но и в последней редакции либретто остался мотив Петра – антихриста. Так называл царя Протопоп в беседе  с Алексеем и монахами.  Царевич же обещал восстановить на Руси православную веру: «И увидим опять в блеске дивных огней нашу церковь соборную радостной, разольётся по всей по родимой Руси звон великий и мерный, и сладостный! Я верну благочиние, благолепие станет чудесное!  И услышим опять по церквам на Руси  православное пенье небесное!  Не могу выносить я порядков отца! Омерзело мне всё! Ненавижу его! Умирай! Умирай!» Устраиваемый Петром маскарадный праздник по случаю мира со Швецией сопровождается глумлением над христианской верой – появлением маскарадных монашек с пьяной игуменьей, сатиров, медведей, Бахуса и др. – и напоминает Великий бал у сатаны («Мастер и Маргарита» -- В. К.). А следующая за маскарадом смерть Петра воспринимается  как Божья кара за это глумление. Главное же, в финале умерший император провозглашается новым божеством:
                «Гвардия. Он умер, но в гвардии не умрёт любовь к Петру, земному богу!» <…> Кстати сказать, Петра I  при жизни, да и после смерти никто не славил как земного бога. Зато в этом качестве пропаганда прославляла современного Булгакову правителя – И. В. Сталина (хотя само словосочетание «земной бог» по отношению к нему никогда прямо не употреблялось). В 30-е годы, начиная с писавшегося тогда романа Алексея Николаевича Толстого… «Пётр Первый» (1929 – 1945), подспудное отождествление деяний Петра и Сталина стало частью советского исторического мифа. Поэтому сходство Петра с антихристом в «Петре Великом» могло вызывать опасные ассоциации. Возможно, в этих ассоциациях и заключался секрет прохладного отношения Керженцева к булгаковскому либретто. Прямо сформулировать такие догадки в отзыве он, разумеется, не мог, поэтому посредством выдвижения ряда трудно исполнимых требований председатель Комитета по делам искусств стремился похоронить «Петра Великого», что ему в конечном счёте и удалось. <…>
                На прекращение работы над «Петром Великим» повлияло и сообщение о появлении конкурирующего либретто. 5 января 1938 г. в «Вечерней Москве» была опубликована заметка «Пётр Первый», где говорилось: «Композитор Иван Шишов приступил к работе над большой исторической оперой «Пётр Первый»… Либретто, автором которого является Вл. Латов, строится на историческом документальном материале. В контрасте с прогрессивным образом Петра – строителя государства будет дан Алексей – представитель и опора консервативной знати, орудие тёмных и невежественных сил России, борющихся с Петром». Такая примитивная трактовка в духе  простой оппозиции положительного и отрицательного культурных героев власть устроила бы гораздо больше, чем сложные, многомерные образы «Петра Великого» >> Михаила Булгакова.