Прямое попадание

-… Да… Бывает…- ответил я немного ошарашенно, выслушав диковатую армейскую историю, рассказанную моим собеседником.

  И я вдруг вспомнил совсем другую историю, не мнее дикую, но в своем роде.
В Армии было не то, что плохо или трудно…Хотя, сказать, что было хорошо, я бы не решился. Но, я бы сказал, что я там был совсем чужой, и, потому всякий раз оказывался один на один со всем остальным окружающим диковатым миром. Друзей у меня практически не было, и жил я в маленьком домике, далеко на отшибе, с соседями почти не знался, да и когда знаться-то? Если не в наряде, то в части с семи утра до десяти вечера... А выходных у меня было за все время, кажется, всего три… И то, бригадир решил, что и этого много и устроил «спортивный праздник». Ну, это когда ты «добровольно» в воскресенье в часть приходишь... Нет, не рано, попозже, часов эдак в восемь, и затем берешь своих бойцов, и в свое полное удовольствие, весело и с задором трусишь десять километров по бетонке, убегающей далеко за полигонный горизонт. А поскольку это все-таки «праздник», то спасибо, что хоть налегке…

  Примерно после года такой жизни, выработался у меня стойкий иммунитет, который выражался в полном безразличие к происходящему и абсолютном, фантастическом цинизме, способным затопить, всю видимую часть мира. Однако, и иммунитет помогал лишь отчасти, поскольку я уже был просто физически измотан нарядами и караулами, в которые меня от большой "любви" ставили просто через день. Благо, уставы им это позволяли. Я не знаю, почему мой иммунитет не выражался в каких-то активных протестных формах, как у некоторых моих приятелей? Не знаю, что-то сдерживало. Сам толком не понимаю, тем более что были ведь и выдающиеся примеры!

  Вот, скажем, Коля Довгаль. Уникальная личность, в своем роде. Думаю, его именем отцы командиры до сих пор пугают своих внуков. А дело было так: отслужил Коля срочную танкистом, дошел до сержанта - командира танка, все честь по чести, затем ушел в институт где-то в Днепропетровске.  Закончил он чуть раньше меня и даже успел поработать на каком-то металлургическом предприятии. А тут как раз, непонятно почему, вдруг появилась странная мода на призыв двухгодичников. В общем, вызывает Колю военком и говорит, мол так и так, милок, - идешь ты родину защищать. Международное положение - сам знаешь: США, Израильская военщина... да и в Нигерии, я слыхал, нынче неспокойно. Офицеров не хватает, так что, собирайся ты на службу ратную. Коля тут же встал в позу крайнего изумления, мол как так? Я уже отбил свои два года! На это военком ответил веско: то была срочная служба - почетный долг каждого гражданина, а теперь — это работа. Вместо распределения. Вот сколько ты на гражданке будешь получать?

  - На гражданке, возмутился Коля, я мастер металлургического цеха, и получаю я когда 600, когда 700 рублей в месяц!
  Военком лишь пожевал губами: его обычный веский аргумент про лейтенантские 250 рублей был жалок, как удар по воздуху, когда партнер пригибается. Однако, отступать он и не думал:
  - В общем, это - приказ. Получи предписание, сдавай паспорт!
  Коля взбесился не на шутку:
  - Я сказал, я второй раз служить не буду!
  - Да? - Иронически осведомился военком и нажал кнопочку на столе.
Через минуту вбежали два здоровенных лба-прапорщика, все в ремнях и с повязками - явно дежурные. Военком, оскалившись, приказал:
  - Позовите сюда капитана Кожина, и сами возвращайтесь. Живо!
  Коля понял: дело плохо. Военком порвал у всех на глазах первое предписание и злорадно заявил:
  - Не хотел по-хорошему, я-то думал тебя поближе к дому пристроить, но теперь хер тебе – потрешь им спину! Поедешь в Киевский округ!

  В общем, военком вручил ему предписание при трех свидетелях. Делать было нечего. Однако, Коля представился в штабе округа и точно также, как и в военкомате изложил свою позицию относительно повторной воинской службы. На сей раз, он был, видимо, даже более лаконичен, чем в дискуссии с военкомом. Полковник в строевой части округа такого пассажа не слышал давно и потому тотчас взъерепенился, мол я тебя… и.… выписал Коле предписание в мою родную показную бригаду. Коля дней восемь гулял, осваивая географию Киевских ресторанов, а после все-таки добрался и до Чернигова, уже, впрочем, в состоянии глубокого похмелья. Бригадира от такого явления Коли народу чуть было не хватил "кондратий". Он долго терся своим большим пузом около вновь прибывшего и не вполне трезвого военнослужащего, что-то шипел и уверял, что заставит, но Коля уже явно планировал в своих мыслях застолье будущего вечера. Понимая, что стойкости у Коли и крейсер Варяг мог бы одолжить, бригадир решил хитро изменить тактику. Он тотчас врубил в лоб, казавшийся ему неожиданным вопрос:

  — Вот сколько ты получал на гражданке?
  Коля, собравшись с мыслями, с трудом ответил:
  - Когда 600, когда 700... От пр-р-цента пр-р-ревыпол.. нения зависело... Водички бы мне, товарищ полковник!..
  Бригадир тотчас ушел в ментальный нокаут, передав Колю своему заму.

  Майор Григо, зам командира бригады, слыл в военном городке грубияном даже среди прапорщиков-шоферов. Один раз, объявившись на танцах в клубе в изрядном подпитии, он как-то многосложно и витиевато описал биологическое происхождение стоявшего у стенки капитана, как потом выяснилось - командира десантно-штурмовой роты. Капитан не был силен в словесности и его ответ состоял всего из двух коротких слов, последнее из которых могло вызвать у специалистов лишь снисходительную усмешку, своей жалкой трехбуквенностью. Григо, однако, воспринял это слишком уж близко к сердцу. Он что-то зарычал, сорвал с головы фуражку и ударил ею об землю. От нее тотчас отвалились и звонко покатились по полу маленькие пуговки. Григо же, явно жалея, что на нем нет такой же тельняшки, как на капитане, и которую можно было бы эффектно при всех порвать, двинулся в атаку. Поскольку капитан также был чужд моральных ценностей многочисленных обществ трезвости, его дальнейшее поведение можно было легко предугадать. Он с некоторым трудом отлепился от стены, и далее уже, видимо, начали работать его инстинкты.
Недели две Григо приходил в себя в госпитале от сотрясения мозга и вкушая весь комплекс проблем, щедро предоставляемых сломанной челюстью. В общем, Коля подвернулся именно тогда, когда Григо был неделю как из госпиталя и уже успел получить строгий выговор по партийной линии за дебош в клубе. Но Коля был спокоен и ироничен как сам Будда. Он видимо, уже представлял себе, как открывает консервы и нарезает, привезенные с Черниговского базара крепкие малосольные огурчики. Во всяком случае, я не зря вспомнил Будду, ибо его губ коснулась легкая улыбка просветленного мудреца. Григо принял улыбку на свой счет и заорал будто слон во время запора:

  - Ты что это, лейтенант, тащишься, как пи@#а по стекловате?!!!!
- Никак нет, товарищ майор! - вяловато ответил Коля. Ему уже становилось скучно.
- Да я тебя, б...., забетонирую на тумбочке вместе с твоими е....ми бойцами! Ты у меня, б.... - Григо запнулся, придумывая кару гораздо более страшную, чем бетонирование на тумбочке вместе с бойцами, но Коля решил перехватить инициативу:
- Так точно! Готов топтать!
- Чего? - Григо даже удивился.
- Готов топтать службу, пока ноги до жопы не сотрутся! - Коля преданно выпучил глаза, понимая, что его сабантуй может и накрыться, доведи он это дело до скандала.
- Ты че, б.....? Опять лыбишься как пи@#а на Первомай?
- Никак нет! И в мыслях не было!
- То-то! - Григо начал смягчаться. И вдруг снова неистово заорал:
- ПНШука ко мне! (помощник начальника штаба)
Мелкой трусцой прибежал запыхавшийся лейтенант Рябинин - известный стукач и сволочь.
— Вот этого, - Григо указал на Колю - завтра в караул!
- Есть! - щелкнул каблуками Рябинин. - Разрешите идти?
- Иди, - устало вымолвил Григо. - И ты тоже, - махнул он Коле царственным жестом.
Далее Колина жизнь стала цикличной как вавилонский календарь. Он появлялся в части на каждый десятый день, ибо находиться в отлучке девять дней - не преступление, а вот десять - уже можно, хоть и теоретически, попасть под замес. Коля мог запросто подойти, скажем, в четверг и спросить:
- Ты в Киев съездить не хочешь?
- Чего вдруг?
- Ну так... Сокол же сегодня играет с Крыльями Советов!
Колин командир регулярно тащил за него наряды и караулы, по случаю Колиных загулов, а замполит Телегин все еще пытался с ним беседовать, предлагая даже вступить в партию. Коля был всегда пьян и неумолим. Но интересным было то, что командиры проклинали не Колю, а того идиота военкома, который его призвал.

***

Бригада собиралась на ракетные стрельбы в Казахстан, а поскольку моя установка стояла под боевыми ракетами, трогать ее было нельзя и потому я оставался в части и не вылезал из нарядов и караулов. Как-то я попал в наряд помощником дежурного по части. Сам дежурный отправился проводить вечернее построения, а я остался на КПП. Вдруг заявляется зам по тылу – майор Осипов.

- А где Телятников? – спросил он.
- На вечернем построении. – отвечаю.
- А, ну да… подожду… - и Осипов тряхнул у меня перед носом пижонскими часами «Ориент», какие носили тогда почти все труженики советской торговли, а также те, кто побывал в Афганистане. На стекле его часов виднелась заметная трещина.
- Вы, - говорю, - где-то часы свои стукнули, товарищ майор.
- А.. это я еще в Афгане… - явно соврал Осипов, и тотчас решил развить эту тему.
- Обошли как-то раз душманы наш лагерь со всех сторон, часовых порезали и пошла пальба, я из штабной машины выскакиваю, а тут пуля отрикошетила и вот – прямо по часам!

Я сделал глуповато-преданное выражение лица, которое должно было показать, что я свято верю в каждое оброненное Осиповым слово. Вообще, когда начальство изволит травить байки – не стоит умничать, и делать вид, что ты насквозь все видишь. Это потом плохо сказывается на дальнейшей службе.
- Повезло вам, можно сказать, - ответил я.
- Да… - подтвердил Осипов, — Это точно… Ты на стрельбы-то едешь?
- Никак нет, - сказал я, пытаясь изобразить мировую скорбь, - А вы, товарищ майор?

- А как же! Они ж без меня там все передохнут! Я уж про провизию молчу! Но что они будут делать, если промажут? А?
Тут я был действительно искренен в своем изумлении, поскольку не понимал, какое отношение Осипов – зам по тылу, имеет отношение к стрельбам? Майор же заметил мое изумление и снисходительно засмеялся:
- Не знаешь! А вот если промажут, то Осипов их цели ящиком водки собьет!
Я снова оторопел. До меня очень медленно доходило, что он имеет в виду, и потом меня всегда немного переклинивала манера начальства говорить о себе в третьем лице, типа, как бригадир говаривал о себе, прохаживаясь по плацу перед строем:
- Что, негодяи, все на службу забили, да? Но полковник Романов знает, что с вами мерзавцами нужно делать!

***

И вдруг произошла цепочка странных событий. Странных лишь потому, что совершенно невероятных. Накануне отъезда сбежал прапорщик – начальник отделения управления… На стрельбах он – глаза и уши. Скрывать его исчезновение уже стало невозможно, и мне, таким образом, посчастливилось стать военным дознавателем, а это невероятно блатная должность. Поскольку в бригаду я возвращаться не собирался, я брал все мыслимые командировки и в этой связи - колесил по всей стране. Я ездил и общался много, в самых разных местах и с самыми разными людьми: милиция, врачи, эксперты и все такое.

Впрочем, вскоре, менты нашли нашего сбежавшего прапора, из-за которого мне так подфартило. У него произошел какой-то серьезный срыв, и он почти месяц где-то болтался с какими-то бомжами. Я допрашивал их всех, подшивал бумаги к делу и даже отвозил его на психиатрическую экспертизу в Киев... В общем – обычная следственная рутина.

И вот, наступает момент, когда нужно составить формальный протокол допроса непосредственного командира того прапора. Дескать, были ли у него странности, не пил ли, и всякое такое. А как? Бригада ведь наша уже в Казахстане, на полигоне... Прокурор сразу понял, что ехать неизвестно куда, у меня большого желания нет, и тогда он, глядя в упор, поднял мохнатую прокурорскую бровь:
- Бери проездные документы! Пару дней – туда, пару – обратно… в общем – неделя тебе за все про все! Задача ясна?

- Так точно, - пробубнил я и отправился в строевую часть за документами.
В строевой они меня словно только и ждали, и тотчас выдали предписание и письмо в военную прокуратуру полигона. Главная бумажка – удостоверение дознавателя мне была выписана давно и  бессрочно.

Доехать до Актюбинска оказалось задачей неожиданно нетривиальной. Почему-то в аэропорту Борисполь, мне велели ехать в Жуляны и оттуда – рейс на Воронеж! Из Воронежа – до Астрахани, а оттуда уже до Актюбинска!
Но самое трудное было еще впереди. От Актюбинска до станции Эмба, где находился полигон следовало добираться на каком-то жутко грязном поезде с выбитыми окнами и полном цыган. Я почти четыре часа трясся до забытого богом полустанка, созерцая время от времени стойбища кочевников со стадами двугорбых верблюдов.
Полустанок торчал словно перст посреди степи, накрытый голубым куполом неба. Никаких строений поблизости видно не было, но судя по тому, что на круглой глиняной поляне неподалеку от крохотной билетной кассы стояла группа людей из человек восьми, в том числе и нескольких военных, стоило предположить, что все они, видимо, ждут некий транспорт для дальнейшего следования.

Спустя минут двадцать, на горизонте заклубилась белая пыль, а еще спустя минут десять к поляне подъехал малюсенький визгливый автобус, в котором нас с полчаса трясло по пыльной грунтовой дороге прочь от станции до самого военного городка при полигоне. Режим в городке и окрестностях оказался совершенно драконовский: документы проверяли просто на каждом шагу. За каждого нарушителя – офицера или солдата – бойцы в патруле или на КПП получали отпуск, и потому зверствовали почище зондеркоманды. Они, подобно библиофилам, разглядывали мои бумажки, словно какие-то ценные инкунабулы и при этом придирались к каждой запятой.
Наспех устроившись в гостиницу, и побросав там вещи, я пошел искать прокуратуру и доложить о прибытии. В сущности, мне не от них нужно было всего ничего: помочь как-то добраться до бригады. Задача это, конечно, непростая, ведь они стоят где-то посреди степи, километрах в двадцати или в пятидесяти, и как их найти – поди знай. Я, к слову, после разглядывал топографические карты, где стояла бригада: просто серый лист с редкими изолиниями. И потом мое предписание работало ведь только в городке, а на сам полигон без сопровождающих ехать было нельзя, да и бесполезно.

В прокуратуре внимательно выслушали и со значительным видом обещали помочь, но… не раньше, чем через неделю. Я попытался протестовать, но прокурор на меня посмотрел так, будто заподозрил в шпионаже на супостата, и я понял, что все-таки дешевле будет отмучиться неделю в гостинице.

- Ты где остановился? – спросил он все также подозрительно.
Я ответил, хотя меня и поражал идиотизм вопроса: в поселке имелась всего одна маленькая гостиница, и прокурор это не знать не мог.

- Оставишь свои координаты капитану Шукатаеву! Если получится раньше тебя отправить – он даст знать. Вопросы есть?

Я откланялся. Сказать, что я пришел в отчаяние – это сказать меньше, чем сказал бы на моем месте Герасим…  Париться неделю в этой дыре, которую можно было пройти вдоль и попрек минут за двадцать. Да и что там смотреть? Чахлые пропыленные, словно бы возле цементного завода акации, ни магазинов, ни библиотеки – ничего. Несколько трехэтажных «хрущоб» и бескрайняя серая степь, до краев наполненная запахом полыни.

И тут случилось еще одно событие, почти что чудо. Выйдя из прокуратуры, я вдруг увидел, что по улице идет бригадный начпо. Тот самый, что меня в дознаватели и сосватал. Я к нему, мол, так и так... разрешите следовать с вами. Он на меня посмотрел как-то странно, и говорит, мол, ладно, поехали. Я только и успел, что забрать свои вещи из гостиницы, и как-то на радостях даже и забыл о том, что на полигон нужен специальный пропуск, которого у меня еще не было. Однако, машину начпо никто не проверял, и спустя час тряски по белым словно бетон грунтовым дорогам, я оказался в лагере нашей бригады. Как я и говорил, друзей у меня в бригаде практически не было, но, при этом, все были мне почему-то рады. Одним из первых подошёл Коля. Он был подозрительно трезв, и вместо приветствия почему-то спросил:

- Ты что так и приехал?
Я немного удивился. На дворе был июнь и на мне – понятно - только брюки, туфли, рубашка да китель подмышкой.
- Да, - говорю, - а что?
- Да ты здесь ночью околеешь от холода! – сообщил он вполне доброжелательно.
- Да ну, - говорю, - вряд ли… бог даст - не околею, да я и не собираюсь тут долго быть. Может, завтра и уеду.

Но я как видно, еще не потерял невинность штатского человека окончательно, и не познал всю возможную глубину идиотизма и подлости армейской жизни.
Допросы я снял быстро и в тот же день пошел просить начпо отвезти меня обратно. Тот сделал вид, как будто видит меня первый раз в жизни. Я к бригадиру. Тот вообще выдал что-то вроде того, мол, сиди и не рыпайся, а то только и умеешь, что своих друзей в тюрьму сажать... У меня аж челюсть отвисла от такого пассажа. «Ладно, - думаю, - посмотрим еще...»

 Одним из моих немногочисленных приятелей был - прапорщик Крюков. Он рулил бензовозами и потому часто ездил в поселок за горючим для бригады. Я решил обратиться к нему:
- Андрюха, -говорю, - выручай. Пошли телеграмму.

Объяснил ситуацию, дал адрес прокуратуры и текст, что, дескать, задержан командованием бригады без всяких объяснений причин, жду ваших указаний. Это был хороший ход, я знал, что Андрюхе лишний раз бросить камень в огород бригадира - большая радость, и потому он, согласился без лишних вопросов.
Но когда еще та подмога придет! Пока телеграмма дойдет, пока они сообразят, пока пришлют ответ... И ответ же придёт на прокуратуру городка... А дальше что? В общем, прожил я в лагере дней пять без всяких перспектив. Более того, холод оказался действительно очень серьезной проблемой. Ночью температура опускалась настолько, что умывальники возле палаток промерзали почти полностью. Думаю, что уже к полуночи температура опускалась где-то до -5, а то и ниже. Благо, кто-то из приятелей одолжил мне зимний танковый комбинезон, и это, можно сказать без преувеличения, спасло мне жизнь. С нашими умельцами в медсанбате, воспаление легких стало бы гибелью куда более верной, чем от взрыва гранаты, а потому живым к нашим эскулапам лучше было не сдаваться.

 И вот тут еще один штрих, который и по сей день изумляет меня. Нет, понять советскую армию – такая же безнадёжная затея, как и попытка представить бесконечность Вселенной. Но, тем не менее, там случаются все-таки вещи, нелепость которых выглядит, куда масштабнее даже бесконечности Вселенной. Дело в том, что в каждой палатке была печка и дрова, но топить не разрешалось, потому что согласно уставу, или какому-то иному образцу армейской мысли, отопительный сезон уже был закончен! Разумеется, это никак не распространялось ни на штабную палатку, ни на машины бригадира и прочих начальников, в коих они культурно отдыхали, и после подобных видов отдыха подолгу отсыпались.

Бригада находилась на полигоне же третью неделю. Разрешение на стрельбы пока не дали и все маялись дурью кто как мог. Бойцы ловили змей, снимали с них шкурки и сушили, в надежде сделать «дембельский» ремешок для часов. Начальство рыскало по территории и смотрело на всех с лютой ненавистью, ибо все уже было выпито неделю назад и оставалась лишь пара-тройка ящиков, которыми Осипов предполагал выдать взятку в случае промаха на стрельбах.  Он был неумолим и потому просто ложился на них грудью. Машину с ящиками он отогнал метров на пятьсот в сторону и поставил часового их своего хоз. взвода с приказом стрелять на поражение, кто бы ни приперся, да хоть бы и в бригадира! Надо признать, что полковника Романова «любили» все, и потому можно не сомневаться, что приказ Осипова был бы выполнен с особой тщательностью, и даже – с контрольным выстрелом.
 
В порядке околачивания груш известным местом, замком бригады Григо за пару недель приручил ворону. Она прилетала каждое утро и садилась на крышу его машины. Григо злой и трезвый вылазил в одних трусах и с кусочком хлеба в руке. Увидев приятеля на крыше, он требовал:
- Карлуша, скажи «кар»!»
И Карлуша выполнял приказ: «Кар! Кар! Кар!»
- Принято! – громогласно сообщал Григо, после чего Карлуша получал свой кусочек хлеба, а Григо уползал обратно в свою будку, вероятно, спать дальше.
 
На восьмой день моего пребывания дали добро на стрельбы. Техника уехала на огневой рубеж, километров за сорок, рано утром, а я остался в лагере. Делать на стрельбах мне было решительно нечего: все были здоровы и на редкость трезвы, и подменять никого не требовалось.
К полудню по лагерю поползли подозрительные слухи, будто что-то пошло не так... Я изловил бойца-радиста, от которого все инсинуации явно и исходили, и допросил с пристрастием. Тот поначалу увиливал, но после, когда я ему пообещал пять папирос «Беломор» смягчился и сказал, что второй дивизион промазал и цель упала где-то в степи. При этом бригадир, каким-то образом отчитался о прямом попадании!
Вообще-то, насколько я слышал, там должен был быть представитель мин обороны… Но тут я вспомнил про жертвенные ящики Осипова, и пазл начал складываться окончательно.

Бригада вернулась к шести вечера. Наш дивизион вроде находился в хорошем расположении духа, а вот второй, судя по лицам, действительно промазал… Бригадир бегал между штабными машинами и метал молнии среднего калибра. За ним едва поспевал командир второго дивизиона майор Гололобов и явно что-то канючил.
До меня время от времени доносились лишь отдельные вопли, типа «Малчать!», «Это все пиз…жь» и тому подобное. Я медленно встал с лавки, когда они проходили мимо меня, но вытягиваться в «смирно», понятно, не стал. Бригадир, заметив мое присутствие, неожиданно оживился и обрадованно сообщил Гололобову:
— Вот его и возьмешь! Он уже и так тут неделю х…ней страдает!
Гололобов посмотрел на меня с каким-то зубовным скрежетом и остановился. Бригадир же пошел дальше своей дорогой.

- Ты все понял? – осведомился Гололобов.
- Что понял? – переспросил я.
- Собирайся, поедем цель искать! – сказал он.
На мастера Дзен Гололобов был никак не похож, но фраза прозвучала посреди казахской степи словно коан, принесенный ветром с далеких островов Окинавы.
- Мои все сегодня в наряде, - пояснил свою мысль он, - а остальным Осипов вечером наливает… тем, кто нормально стрельнули…- он снова заскрежетал зубами, и теперь стало понятно почему.

- Я не понял, что значит «цель искать»?
- Ты с Луны упал, что ли? – возмутился Гололобов.
- Так точно, - ответил я невозмутимо.
- Промазала моя третья батарея… это ясно?
— Это ясно, но что мы должны искать? И зачем?
- Ну ты совсем салага! – заявил Гололобов, мотнув головой. Он, похоже считал, что я придуриваюсь. – Завтра комиссия минобороны, скорее всего, с утра поедут искать цель, которая упала. Это понятно?
- Понятно… а мы зачем?

- А затем, что надо приехать раньше них и побить ту ракету, ну, которая была нашей целью, чтобы дырки оставить, как от осколков. Теперь понятно?
До меня стало доходить.
- А как мы ее найдем? – удивился я.
- Есть координаты падения. Разберемся. Это – километров пятьдесят от лагеря. У тебя комбез есть? А то холодно будет, да и пыльно. Сам видишь.
- Есть, - ответил я. – Когда выезжаем?
- Как переоденешься – приходи сюда. А я Газ-66 пригоню с парой бойцов. Больше нету! Осипов, падла, из своего хозвзвода не дает, а мои все в наряде и карауле… Короче – давай, жду черед десять минут.

Я немного обалдел от услышанного. Мне казалось, что я уже видел все, но, я был наивен.

Я сбегал в палатку, быстро переоделся в одолженный мне черный ватный комбинезон с погонами старлея – я тогда был еще просто лейтенант – и не спеша пришел к месту нашего рандеву. К моему удивлению, батарейный грузовик уже стоял на месте. Гололобова видно не было, и я залез в кабину. Через пару минут он явился, тоже – весь в черном. Открыв дверцу, он, выпучив глаза заорал:
- Ты че, лейтенант? А ну марш в кузов!

Я, не двинувшись с места, пошел с козырей:
- А х… вам товарищ майор! Если что, я пошел в палатку спать!
Гололобова перемкнуло, он стал быстро сопоставлять, сколько ему нужно людей и сколько нужно, чтобы руководить горсткой бойцов… В общем, он, махнув рукой, рыкнул:
- Подвинься!

Я подвинулся.
— Значит так… - он достал карту и остриём карандаша отметил, - Мы здесь. Цель – здесь, - он указал на красную точку, оставленную кем-то красным фломастером.
- Поехали, - скомандовал Гололобов, и мы отъехали от лагеря метров на пятьдесят.
- Остановись! -  потребовал Гололобов, и боец тотчас ударил по тормозам.
Майор достал из планшета компас и стал им вертеть в разные стороны. Затем он прочертил линию на карте от точки, где располагался лагерь до красной точки, где, по его сведениям, упала ракета-цель.
- Сто сорок три… - сообщил он задумчиво, глядя на транспортир в офицерской линейке.

- Вообще-то – сто семьдесят три… - возразил я и Гололобов выпучил на меня глаза.
- Что? – не понял я его удивления, - Здесь же почти прямая линия! Развернутый угол!

- Ты че меня подъе…ть вздумал? – взревел Гололобов.
- Дайте линейку! – я выхватил у него линейку и провел линию параллельную краю, — Вот! Отклонение от прямой – семь градусов! Следовательно, азимут – сто семьдесят три! Так? Или нет?

Гололобов глядел на меня как на фокусника, доставшего голубя из шляпы.
 - Да, - согласился он, - Хвалю! Поехали, в общем! – он протянул мне компас.
- Куда ехать? – спросил боец.
Это был хороший вопрос. Ехать можно было по прямой, поскольку в степи дорог нет, но также нет и никаких ориентиров. Я сориентировал компас и указал на небольшую возвышенность километрах в трех.
 
- Сколько километров на счетчике? – спросил я.
Боец назвал число, и я записал. Мы тронулись.
- Сильно не гони, - сказал я, - А на той горке остановись.
- Есть...- ответил боец, будто был чем-то недоволен.

Минут через пять-семь мы оказались на вершине небольшого холма. Машина остановилась. Опустились сумерки. Я снова сверил азимут. На этот раз никаких ориентиров впереди вообще не было. Снова записал показания счетчика: мы проехали три километра и двести метров. Всего нам нужно было преодолеть пятьдесят восемь.
- Езжай медленно, и держи руль строго прямо! Это важно!

Боец ничего не ответил, и мы снова тронулись.
Минут через двадцать остановились. Я снова записал показания.
- Включи дальний свет! – скомандовал Гололобов. Водила молча сделал, что было велено. Степь уже накрыло тьмой, когда вдруг произошло нечто очень странное. Небо словно бы засветилось и по нему стало передвигаться нечто округлой формы, и казалось, размером с Луну, но словно бы из серебристого дыма. За ним тянулся шлейф на полнеба Дойдя почти до зенита, это нечто вдруг словно бы вспыхнуло, стало похожим на медузу и начало переливаться разными цветам. Водила и я переглянулись.

- Что это? – спросил боец, которым явно овладел первобытный страх.
- Ракету-носитель в космос запустили. – спокойно ответил Гололобов. – Мы ж от Байконура всего-то в трехстах километрах с небольшим… Здесь такое часто можно увидеть. Вот это, когда на медузу похоже – это вторая ступень отошла. Ну поехали! – велел он, - Времени – в обрез!

Мы снова тронулись. Спустя часа полтора, по моим расчётам, мы уже должны были бы прибыть на место.
- Вылезаем! – снова скомандовал Гололобов и стукнул в заднюю стенку кабины, чтобы бойцы проснулись.

Мы выстроились в цепь, таким образом, что между нами было расстояние метров сто. У каждого был фонарь, и мы начали расходиться от машины, возле которой остался лишь водила.

Ракету обнаружили довольно скоро, примерно в полутора километрах от машины. Гололобов чуть не скакал от радости, и обещал бойцам все мыслимые земные блага. Двух бойцов Гололобов отправил к машине за шанцевым инструментом. Они вернулись через полчаса. В руках они держали лопату, две кирки и почему-то – грабли!
- Приступайте! – велел Гололобов и закурил.

Бойцы накинулись на упавшую ракету и стали ее неистово лупить, будто именно в ней было сосредоточено все мировое зло.

- Хватит! – сказал Гололобов и выбросил сигарету. – Обратно, к машине!
В лагерь мы вернулись около час ночи. Пьянка быдла еще в самом разгаре.
- Теперь – за командира пусковой третьего дивизиона! – заорал Григо, едва держась на ногах. К лейтенанту Анохину приковылял Акимыч – командир батареи и вручил ему красный пластиковый колпачок от антенны наведения. Дело в том, что перед пуском именно комбат снимает красный колпачок, размером с половину стакана, с антенны на заднем стабилизаторе ракеты. По традиции, если цель поражена, то комбат наливает командиру пусковой водку в этот самый колпачок.

Анохин принял импровизированный бокал и Осипов передал Акимычу очередную бутылку. Тот наполнил колпачок до краев.
- За нашу бригаду, - сказал Анохин, немного растерявшись и залпом выпил.
Сзади к нам неслышно подкрался бригадир. Он уже тоже стоял не вполне твердо:
- Ну как, нашли? – осведомился он.
- Так точно, - ответил Гололобов и сглотнул, видимо, в надежде, что и ему перепадет хоть полстакана.
- Ясно… - сказал бригадир задумчиво. – Ну поглядим, что завтра скажут…
С тем он развернулся и пошел прочь, а Гололобов стоял и вертел головой, пытаясь понять, где с большей вероятностью можно было бы приобщиться к дарам Вакха?

***

На девятый день моего пребывания на полигоне, я так и не получил никаких известий из прокуратуры. Тогда я решил что-то делать и снова пошел к Крюкову за советом. Он был старше меня, прошел Афганистан, и в армейских раскладах понимал все до тонкостей, уж во всяком случае - куда поболее моего. Я объяснил обстановку и спросил:
- Что мне делать?

Андрюха задумался и затем ответил:
- А тебе что надо в бригаде командировку отметить?
- Нет, - говорю. – Не надо.
- Так чего ты тут сидишь тогда? Завтра я в городок поеду, ты к четырем утра приходи, поедем вместе. Только есть проблема: на КПП пропуска проверяют. Так что ты там спрыгнешь, а дальше уже сам. Идет? А то и меня посадят вместе с тобой, если поймают. – он засмеялся, показав полный рот железных зубов, - Договорились?
- Конечно, - ответил я, - спасибо. А сам думаю: «Как же все просто, оказывается!»
- Да… вот еще… я тебя не хочу пугать… в общем, на КПП они вооружены, и были случаи, когда стреляли. Но там рядом со шлагбаумом будут довольно близко кусты, а за ними уже городок. Так что, если до кустов добежать сможешь, то дальше уже не страшно. Там они стрелять точно не будут. Понял?

Я кивнул, и легкий холодок пробежал у меня по спине.
Минут за пятнадцать до четырех утра я встал, тихонько оделся и, прихватив приготовленную с вечера сумку, выскользнул из палатки. Андрюха мигнул мне фарами, я заскочил в кабину, и мы поехали. Дорога была дальняя и очень пыльная... Я уже давно не мылся, был пропылен до последней дырки в пуговице... Наверное, отступающие французы выглядели куда более импозантно, нежели я.
Начало светать, когда вдали показалось КПП.

- Приготовься! - Скомандовал Крюков, - Я подъеду и сразу выскочу, типа документы показать, ну, это - чтобы отвлечь, а ты обойди машину сзади и – сразу бегом в кусты! Понял?

- Понял, - ответил я и снова ощутил неприятных холодок внизу живота.
Андрюха остановился и выпрыгнул из кабины. Я незаметно спрыгнул следом и на пару секунд затаился за Андрюхиной цистерной. Когда боец с автоматом на плече стал разглядывать пропуск Андрюхин, я обошел цистерну с другой стороны и бегом побежал к кустам, что росли почти что у шлагбаума.
- Быстрее, - шептал я себе, — Вот, кусты у шлагбаума совсем рядом… а там караульные уже не так опасны... во всяком случае, по словам Крюкова, стрелять они уже права не имели.

Оставалось всего пару метров, когда я услышал окрики, но, перейдя на быстрый шаг, сделал вид, что это ко мне это не относится. Когда я переходил шлагбаум, крики стали значительно настойчивее, но тут на мое счастье подъехала какая-то большая машина, встала у шлагбаума с другой стороны, и, таким образом, закрыла меня он преследователей. Я рванул, что было сил, и скрылся в кустах, метрах в ста от КПП.
Меня никто не преследовал, но только что-то орали в след. Видимо, караул посчитал, что им выгоднее скрыть этот маленький инцидент, чем стрелять по кустам, в которых еще неизвестно кто окажется. Я бежал минут десять, волоча жутко неудобную сумку с моими пожитками. Почему я ее тогда не бросил – сам не знаю. Наверное, стоило бросить, оставив лишь папку с бумагами – бежать было бы значительно легче. Выдохшись, я упал на траву и отдышался, а затем еще с километр пробирался до городка, стараясь не выходить на дороги.
 
В прокуратуре я быстро закрыл командировку, хотя дежурный при этом бросал на меня любопытные взгляды: вид у меня был совсем не «штабной».  Я, сел на скамейке в сквере, усаженном задыхающимися от пыли акациями. Теперь оставалось только дождаться автобуса. Честно говоря, я очень боялся. Сам не знаю, чего именно, наверное, погони, а может, это был страх, замешанный на фантастической удаче, и адреналине, который ее сопровождал.   
               
Я курил папиросы одну за другой, пока не появился автобус. Я все также сидел на скамейке, в жидкой тени деревьев, и не спускал глаз с автобуса. Когда же водитель вошел в кабину и завел мотор, я, как в лучших шпионских фильмах, подбежал и заскочил вовнутрь. За мной со скрипом закрылись двери. Конечно же, меня никто не преследовал. Маленький поселок Эмба уже забыл обо мне, но все равно, лишь добравшись до станции, я вздохнул с некоторым облегчением.

Я выполнил то, что было нужно, я не был арестован, я возвращался и главное - я не замерз насмерть... Маленький состав из четырех пассажирских вагонов с выбитыми окнами, грязный до невозможности и снова полный орущих цыган, скрипнув буксами, тронулся по направлению к Актюбинску. И только теперь я почувствовал, что уже почти сутки ничего не ел.

Однако, даже голод не заглушал моего главного впечатления, которому даже мой побег несколько уступал. Я ехал и все вспоминал, как мы посреди ночи в степи посредством граблей и кирки били дырки в той ракете, обеспечивая «прямое попадание» второму дивизиону.
- Прямое попадание… - думал я, - Все, как всегда…