Тропизм мозжечка

… что хотел сделать Петя?
Он сам не помнил, точнее он не мог помнить того, что хотел сделать, потому что не мог помнить того, чего не знал.
Он постоял над лестничным пролетом минут пятнадцать — то ли страшно волновался, то ли над чем-то задумался — и только после решил ещё раз подняться, пролетая четыре ступени, открыть дверь и обнаружить, что дом опустел.
Не в том привычном смысле — но что-то точно пропало из общего пространства квартиры. Близкое к усталости похмелье рождало в нём определённые чувства раздражения и некоторой тревожности.
Да, дома были в с е: он слышал, как ворочалась мать, и Петя надеялся, что та спит, спит как никогда крепко, спит крепко настолько, что ни один лишний, неестественный для этого времени шорох, лязгание дверных ручек, неловкое, всё ещё пьяное подёргивание трясущегося и взволнованного тела не разбудит…
Вот — послышалось: оглушительный, похожий на вой сирены, скрип двери из соседней комнаты. Тут же пахнуло сладким душком девичьих духов. Взвыли половицы. Казалось, стая стервятников скребётся по стенам, по полам — нет, не стервятников: что-то не поддающееся описанию, непохожее ни на одно из видимых им когда-то животных — летело, подвывало, застывало камнем на антресолях. Что-то неслось на него, и Петя, обуреваемый страхом, застыл.
— Тьфу ты, Танька! — прошипел Петя. — Ты что ли?
Из приоткрытой двери, выставив руки вперёд, щурясь в темноте (от чего только щурилась?), вышла Таня.
— А ты чё шляешься, дебил? — злым шепотком выплюнула Таня. — Время видел?
— А мелких не касается, — сказал Петя. Он дыхнул, похмельный, и Таня поморщилась. Он дёрнул её за нос, но та, обиженно вдохнув, ударила его по руке.
— А я всё маме расскажу, — продолжила Таня.
Петя уже не слушал её. Он направился в ванну, быстро принял душ, и только потом заметил, что не снял носки. Петя хотел есть, но на кухне он боялся привлечь к себе лишнее, совсем ненужное семейное внимание.
Он прошёл к себе в комнату. Рухнул в постель. Как бы ему хотелось заснуть быстрее. На смену раздражительности, встревоженности и волнению пришла пьяная и юная тоска. Голова уже не кружилась, но и открывать глаза он не мог: любой взгляд, брошенный на любую часть неудобной теперь комнаты, создавал ощущение то удваивания, то утраивания предметов.
Тоскливо ему по большей части было из-за похмелья — нового, как он считал, дикого состояния, во время которого он то и дело чувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое у него внутри вот-вот освободится, — только Пете, как он подумал, будет холодно и сыро. Теннис, подумал он. Да, август, дождь, он и Лена играют в теннис, и оба, промокшие, бегут куда-то под дерево, прижимаясь друг к другу.
Он долго представлял себе, какая она там, под этой майкой, которая стала её второй кожей, — настолько она промокла; Петя уверен, что красивая. Только пил Петя вчера не потому, что был повод, — так, может, от скуки? От скуки раньше он много гулял, слушал музыку или разговаривал с отцом, пока тот, насупившись, читал здоровенный пыльный талмуд, аккуратно расположившийся у него на коленях.
Если бы это была скука, тоска или грусть, Петя, он уверен, мог бы занять себя всем чем угодно, только вечер у Серёжи он провёл с бутылкой пива, на поверхности которой скопился конденсат, механически, неосознанно отдирал пивную этикетку, складывал её в мнимый квадратик и откладывал в сторону. Потом гуляли, но было холодно. Домой? — спросил Дима, почти обижаясь. Не, ты давай ещё хотя бы кружок с нами и двинем, — заключил Серёжа. Да, домой, и он двинул, не на шутку замёрз, затем упал в какую-то лужу, и грязная вода попала ему на руки и лицо, а в ванной он, глянув на себя, сдержал истерический смешок — ну и морда глуповатая, опухшая, глаза красные, это от ветра, прямо живая реклама…
Чего? Уже в три часа ночи он понял, что заснуть он так и не смог, потому что отчётливо слышал — СПЛАХ–ЗИНГ—ШШШШ, — бой посуды, чьи-то торопливые шаги, может, послышалось, а? Ну чего сразу воображение включать, пф. Подумаешь, разбился стакан, возможно, отец задел, когда выходил курить, не? Однако высунув голову в коридор, Петя чётко помнил: тонкая шея, длинные руки, растрёпанные волосы, — да! это была мать, только она больше походила на упыря. Шатается. Он протёр глаза, а мать всё ещё стояла, и сначала Петя подумал, что застывший, полусонный взгляд матери направлен на него. Чего не спишь, ма? На кухне гудел холодильник. Ма, чего молчишь, ну? Дверь в спальню родителей была открыта, мам, всё хорошо, отца почти не было слышно, потому что по небу раскатился вой, какого раньше не бывало, и, сгущаясь, этот вой заполнил, казалось, всё внутри Пети, заставив его оцепенеть; это был не страх, но холодный пот стекал по его спине, а горло пересохло, только ноги горели огнём, в голове он слышал упрямый голос, злой, громкий голос, который указывал ему бежать-бежать-бежать, и, не помня как, Петя оказался на улице, в одной домашней одежде, отец тащил Тату и мать за руки, а Петя бежал вслед за отцом, бежал, казалось, около трёх часов, потому что лёгкие горели, а горло сжималось от каждого вдоха; раз–вдох — другая нога — боль, — всё сгущалось: этот дикий вой заполнил собой всё, так что Петя почти не слышал голоса отца, крики людей, которые бежали впереди; внезапно в этом вое Петя расслышал выстрел, затем целую череду выстрелов, а отец всё бежал; эвакуация продолжалась, в вагонах не было света, от воды тянуло чем-то железным, — ЗИНГ-ЗИНГ—ВСПЛАХ, — здание вокзала, казалось, лопнуло, и Петя, наблюдая за всем словно в замедленной съёмке, почти закричал, когда обломок здания влетел в отца, его унесло в темноту, он боялся обвала стекла, тьма, в которую упал отец, стала вельветовой, а небо — красным, густым от поднимающегося дыма.
И снова — и снова — и снова:

ЗИНГ-ЗИНГ — ВСПЛАХ

ЗИНГ-ЗИНГ — ВСПЛАХ

ЗИНГ-ЗИНГ — ВСПЛАХ

стекло обрушилось, пропала и Тата, только он и мама теперь въезжали под арки, вагон трясло, из-за слепых поворотов появилась кислая вонь, стены разламываются, дороге следует выходить в лес, однако Петя заметил здание своей школы, вагон снова тряхнуло, и Петю вырвало на ноги, и только сейчас он обнаружил, что был без обуви, в носках, багровеющих в области пят, а мама сидела рядом с ним, в одной ночной сорочке, вглядывалась в окно вагона и молчала — казалось, что спала. Вдруг послышался странный голос, знакомый, Петя пытался разбудить маму: мам, проснись, мам, проснись, — и Петя закрыл глаза, потому что почувствовал боль в голове, в ушах звенело, и его выбросило вперёд, и последнее, что он мог видеть, как вагон, в котором ехал он с мамой, скрученный от взрыва в крутую спираль, потянуло влево, рядом с ним лежал парень его же возраста, череп у него словно алый, оранжевый, металлический, Петя снова чувствует, что ему больно, только сейчас он понимает, что это не важно, потому что мама, которую, он уверен, держал за руку, исчезла так же, в темноте, и он пытается встать, но падает — потому что приближающееся пиццикато будильника вырвало его из мучительного сна.