Моё мнение о книге Сказать жизни ДА!

Надо сказать, что эта книга набрала рекордное количество восторженных отзывов и занимает высокие позиции рейтингов.

Автор книги – Виктор Франкл. Он пробыл в концентрационном лагере «Освенцим» четыре года и вышел оттуда живым. Сам по себе факт удивительный, и этот факт обоснованно вызывает уважение к автору, большое доверие к нему и желание написать положительный отзыв. Всё это так, это не отнимешь.

Но дайте подумаем, что именно мы уважаем в авторе? Несомненно, мы должны уважать его мужество, выдержку, и собственно уважать то, что он смог это всё пережить. То есть мы уважаем мучения, которые выпали на долю человека, а также тот факт, что эти мучения не сломили этого человека.

За этой несомненной истиной, играющей роль ширмы, мы кое-что теряем.

Ведь любому из нас, человеку, которому не выпадала такая суровая доля, всегда можно сказать: «Тебе не понять» и ещё добавить: «Ты бы не смог» или, как минимум, «Ещё не известно, как повёл бы себя на его месте ты».

На этом основании нам интуитивно хочется спастись от подобного обвинения и заранее поставить себя ниже автора, то есть заранее ответить в том духе, что «да, я не смог бы это пережить». И тем самым решительно отмежеваться от самой мысли сравнивать себя с автором. То есть надо восхититься автором, выразить публично, что он – сильно не такой, как все, сильно лучше среднего человека. И это понятно и правильно, это психологически верно, объяснимо, было бы глупо удивляться этому и тем более осуждать это.

Итак, у этой книги такая позиция, что её трудно критиковать по определению, какой бы она ни была в действительности.

Но сказав это, я хотел бы освободиться от этого ограничения и высказать своё мнение об этой книге свободно, непредвзято, поскольку просто по тому впечатлению, которое она на меня произвела, и по тому, что я вынес из этой книги, и вынес ли я что-то позитивное из неё.

И тут моё мнение будет неожиданным для читателей. А я вновь процитирую Гарри Гаррисона.

«Я обещаю не пытаться разубедить вас, если вы не будете разубеждать меня».

А поэтому пишу своё личное мнение.

А оно таково, что книга меня разочаровала, возможно, потому что я ожидал от неё большего.

Если вы прочитаете отзывы об этой книге, вы тоже будете ожидать слишком многого. Она и вас может разочаровать, но вы не признаетесь в этом даже себе. И напишете положительный отзыв. А я не осуждаю вас за это, потому что ваше мнение – это ваше мнение, а моё мнение – это моё мнение.

Я понимаю, что нормальному человеку неловко и стыдно критиковать эту книгу, как было стыдно в сказке «Голый король» каждому признаться, что именно он не видит одежды на короле, потому что все остальные вокруг восторгаются великолепным платьем короля. А если все восторгаются, то очень и очень трудно не восторгаться. Психология, однако.

Не буду утверждать, что книга плоха. Она не плоха, конечно. Но не настолько хороша, как это расписывают в рецензиях. И мне она не дала ровным счётом ничего, кроме разочарования.

Поток положительных отзывов просто ошарашивает, но в книге для меня лично нет ничего нового. Поэтому я не спешил бы ставить её на слишком высокое место. Разве что к этому обязывает уважение к автору, или, точнее, уважение к той опасности и к тем мукам, которые он перенёс.

Может быть кто-то впервые ознакомился с описаниями ужасов концентрационных лагерей? Я – нет. Я видел фильм «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма. Я видел документальные кадры. Кадры, которые я не забуду никогда. Никакое словесное описание не заменит зрелище, которое откровенно показал Михаил Ромм. Потому что тогда это было не только можно, но и нужно. Потому что в те времена не боялись огорчить людей, поскольку огорчить человека информацией о чужих страданиях – это не только доставить ему какие-то страдание (несоизмеримо меньшие, чем те, которые показаны), но и сделать его чуточку лучше. А это означает, что приукрасить чужие страдание, сделать вид, что они не столь сильны – это сделать человека чуть менее чувствительным к чужой боли, и, следовательно, сделать его чуть хуже, чем он мог бы быть и чем он должен быть.

Я рекомендую каждому посмотреть этот фильм. Это тяжело, это мучительно, но это надо для того, чтобы оставаться человеком, чтобы всегда осуждать фашизм, быть к нему нетерпимым, и всегда поддерживать тех, кто осуждает фашизм и тех, кто с ним борется.

И вот как зрителю этого фильма – а я посмотрел его в школьном возрасте, то есть более пятидесяти лет тому назад, а снят он был, когда мне было шесть лет, я помню этот фильм – мне данная книга видится слишком мягкой.

Фильм состоит только из документальных кадров и комментария к ним голоса за кадром. В нём нет игровых сцен вообще. С нашими современными традициями блюрить всё, что может вызывать неприятные эмоции, в этом фильме следовало бы заблюрить всё, кроме титров в начале фильма и слова «конец» в конце фильма. Боюсь, что и некоторые фрагменты текста при показе по телевизору запикали бы, потому что в тексте диктор называет вещи своими словами и тех, кто это творил, тоже теми словами, которыми это следует называть. А в наше время жёсткую терминологию могут себе позволить только резиденты Камеди на ТНТ и Владимир Рудольфович Соловьёв на канале «Россия 1». В фильме нет неприличных слов, но фильм говорит правду ровно теми словами, которыми её следует говорить в этом случае, а слова эти не для каждого слуха приемлемы. Но следует это увидеть и эти слова услышать. Если не для того, чтобы стать чуть лучше, то для того, чтобы не стать чуть хуже. Потому что дрейф идеологии в направлении хотя бы какого-то оправдания фашизма неприемлем. Оправдание фашизма неприемлемо и никакая борьба с подобным оправданием не может быть осуждена. Это – моё глубокое убеждение, которое обязан вынести каждый, кто посмотрел фильм Михаила Ромма, но которое далеко не каждый вынесет из прочтения этой книги, о которой я говорю. Вот почему книга вызывает смешанные чувства.

И вот мне, зрителю фильма «Обыкновенный фашизм» данная книга кажется слишком смягчённой. Я понимаю это так, что психолог, чтобы выжить, имел мудрость закрывать глаза на то, на что закрывать глаза нормальный человек не может, но в этой ситуации – приходится. И поэтому в его описании это было не столь жутко, как могло бы быть, и как должно было быть.

Да, мы находим там указания на то, что этот концлагерь был машиной по уничтожению людей, но всё же создаётся впечатление, что существовала такая линия поведения, которая могла обеспечить личную безопасность. И хотя автор сам несколько раз утверждает, что такой возможности не было, смерть была повсюду, и от неё нельзя было скрыться, что сам он выжил случайно, но всё-таки именно эмоциональная подача всех этих ужасов слишком мягкая. И автора нельзя винить за это. Он ведь сам сообщает нам, что люди, которые выжили, не хотели вспоминать это, не хотели говорить, они стремились выбросить из своей жизни этот период, освободиться от воспоминаний об этом, но это не получалось, как правило, поскольку и через многие десятки лет людям снилось, что они снова там, и что жизнь их ничего не стоит, висит на волоске, который может в любую секунду оборваться, и причин для этого непомерное множество. Поэтому не во сне, а в здравом уме и в памяти бывшие узники Освенцима или подобных лагерей не рассказывали всех подробностей, и, возможно, не смогли бы рассказать, если бы даже их попросили и если бы даже и захотели. Память подменяет понятия, иначе человек не смог бы жить, он пребывал бы навсегда в постоянном шоке от того, что он видел.

Поэтому я, возможно, напрасно ожидал, что книга меня ошарашит также, как названный фильм. Книга этих эмоций не дала, и хуже того – она не дала этого понимания на уровне простого беспристрастного разума.

Поймите меня правильно, я не мазохист, я не ищу неприятного чтения, ужасного или отвратительного. Но я ожидал рассказа о правде, и я знаю, что эта правда ужасная. А в книге я не нашёл той потрясающей глубины настоящего ужаса. Всего один в меру сдержанный рассказ Соловьёва, как он и Стивен Сигал увидели, что творили те, кто … Вы понимаете, о ком я, - это произвело на меня больше впечатления, чем то, что описано в книге. Хотя некоторые факты, приведённые в книге, поистине ужасны. Кошмарны. Факты ужасны, но автор сумел изложить это так, словно бы в этом нет ничего столь уж страшного. Обыденная ситуация для тех реальностей войны на уничтожение.

Мало того, из книги вовсе не чувствуется, что концентрационные лагеря предназначались именно для уничтожения людей, попавших в них. Не сразу, а только после того, как будет извлечена вся возможная выгода из их существования. То есть сначала извлечь всё, что можно, для начала отняв у них всё, что они имели, затем извлечь всё возможное из их существования, нещадно эксплуатируя их, а затем уничтожить, и даже из их смерти извлечь прибыль, потому что, как мы знаем, пепел от сожжённых шёл на удобрение полей Германии, а в некоторых случаях тела использовали ещё более изощрённо. Я не могу об этом рассказывать, просто посмотрите фильм Ромма.

Так вот эмоциональное изложение тоже важно, оно может быть даже важнее, чем изложение сухих фактов. Я знаю о чём говорю, потому что я преподаю третий десяток лет. Я понимаю, как молодёжь воспринимает информацию. И я понимаю, что для современной молодёжи эта книга может оказаться вполне лёгким чтением. А я считаю, что книга на эту тему никогда ни для кого не может быть лёгким чтением, не должна. Она обязана быть чтением тяжёлым, в этом я убеждён.

Я уже приводил пример того, как люди порой воспринимают изложение и показ событий слишком упрощённо и не испытывают тех эмоций, которые им следовало бы испытывать. Так, например, многие считают, что в фильме «Семнадцать мгновений весны» Вальтер Шелленберг и Генрих Мюллер показаны вполне симпатичными людьми. Актёр Леонид Броневой сам рассказывал на камеру о том, что военно-политический консультант упрекал его за то, что он показал Мюллера, то есть врага, слишком мягким и добрым.

А также бытует рассказ (байка или правда) о том, что родственники Вальтера Шелленберга направили письмо с благодарностью актёру Олегу Табакову за то, что он показал Шелленберга симпатичным человеком. Но, боже мой, неужели зрители не увидели, что не только Рольф в этом фильме отрицательный «герой»? Ведь Рольф всего лишь выполнял приказ Мюллера! Так что если у зрителя Рольф вызывал негодование, то ещё большее негодование должен вызывать Мюллер! А в отношении Шелленберга – разве сцена, где он подписывает акт о расстреле его четверых личных адъютантов недостаточна? А то, что он велел арестовать пастора? А то, что он велел подослать к нему провокатора? И многое другое! Да разве недостаточно того, что он подчинялся Гиммлеру и руководил преступной организацией СД, фактически идентичной СС, только с несколько более специфичными функциями? Это мы не видим, не замечаем?

Вот в этом и дело! Мы запоминаем впечатление, а не анализируем всю информацию в совокупности. Говорят, что на некоторых детских утренниках на новогодних ёлках, где на сцене разыгрывали сказки, Лиса, которая по задумке была злодейкой, вызывала у большинства детей сочувствие и симпатию, потому что была красива и хорошо пела. А Снегурочка хотя и говорила правильные слова и совершала правильные поступки, не вызывала сочувствия, потому что была не столь красива, или у неё просто был скучный костюм.

Психология побеждает разум, эмоциональное восприятие побеждает разумное мышление и критический анализ. Вот в чём дело.
И поэтому обсуждаемая мной книга, как ни странно, создаёт впечатление, что концентрационный лагерь – это просто такая тюрьма, в которой вполне можно выживать. Автор явно не хотел создать такое впечатление, но оно возникло помимо его желания.

И неудивительно. Человек, который что-то важное или что-то сложное совершил, вовсе не обязательно замечательно это опишет. Отличный психолог совсем не обязательно ещё и отличный писатель. Передавая собственные ощущения, которые ему удалось сгладить, ощущения в ситуации, в которой ему удалось найти «хорошие стороны», он невольно нарисовал картину, далёкую от той, которая должна была бы возникнуть перед эмоциональной компонентой восприятия читателя.

Вот пример описания природы из книги В.К. Арсентьева «Дерсу Узала»:

«В природе чувствовалась какая-то тоска. Неподвижный и отяжелевший от сырости воздух, казалось, навалился на землю, и от этого все кругом притаилось. Хмурое небо, мокрая растительность, грязная тропа, лужи стоячей воды и в особенности царившая кругом тишина — все свидетельствовало о ненастье, которое сделало передышку для того, чтобы снова вот-вот разразиться дождем с еще большей силой».

А теперь уберите эмоциональную окраску от автора и получите следующее.


«Воздух был неподвижный и сырой. Вокруг было тихо. Пасмурное небо, мокрая растительность, грязная тропа, лужи воды и тишина после дождя».

Ощущения уже не те, не правда ли? Но ведь никто не заставлял автора обращать внимание на грязную тропу и на лужи воды, а также отмечать тишину. Можно было бы описать происходящее и ещё более сухо.

«Ветра не было, небо пасмурное, вокруг тихо, трава и листва после дождя всё ещё мокрые».

Вот и всё. Никакой таинственности и никакого предчувствия ещё более сильного дождя, всё обыкновенно. Если первое описание переносит нас в атмосферу тайги, в которой природа сделала лишь передышку перед ещё более сильным дождём, то второе описание – это просто объективная констатация признаков только что закончившегося дождя и ничего более.

А знаменитое гоголевское «Чуден Днепр при тихой погоде» выродилось бы в простое указание на то, что Днепр широк и на его поверхности отсутствует рябь в безветренную погоду.

Автор хронологически и фактически объективно описал себя и тех, кто пребывал там вместе с ним так, что читатель не видит ужаса.

За четыре года в Освенциме уничтожено 1,2 миллиона человек (плюс-минус 100 тысяч, более точных сведений нет). Это означает триста тысяч в год. Почти по тысяче в день. Если быть точным – восемьсот двадцать один человек в день. Тридцать четыре человека в час. Фактически каждые две минуты – один человек. А если не брать в расчёт ночное время, а только дневные 12 часов, тогда получается один человек в минуту.

Если бы автор написал: «Каждую минуту в Освенциме уничтожался один человек, и так – на протяжении четырёх лет», как бы вы к этому отнеслись? Но при чтении книги создаётся впечатление, что уничтожались только те, кто уже не мог существовать. Этакая «эвтаназия»! И уже вроде бы не так жестоко.

Я не буду говорить о возрастном составе уничтоженных и о половой принадлежности. Извините, не могу. Но это надо знать. Узнайте сами, из открытых источников.

Ещё приведу пример. Когда вы смотрите фильм – боевик, вам показывают, как погибают эпизодические герои, о которых вы ровным счётом ничего не знаете. И вы не испытываете никаких эмоций. А ведь это согласно сюжету – всё-таки живые люди, не всегда в чём-то конкретно виноватые. Так главный герой фильма «РЭД» успешно отбивается от полицейских, которым какой-то негодяй, их начальник, приказал арестовать или уничтожить главного герой. Мы переживаем за главного героя, поскольку его жизнь нам чуть-чуть показана, приоткрыта, а то, что он убивает солдат и офицеров (например, в фильмах «РЭД» и «РЭД-2», «Рембо-1», «Рыцарь дня» и так далее), нас не трогает, нас это не касается, так как они выполняли приказ плохих дяденек, так что они автоматически враги. И мы не думаем, что это – солдаты или полицейские, которым просто дали такой приказ. Им дан приказ убить Фрэнка Мозеса (или Рембо или другого героя), а зрители не хотят, чтобы главный герой был убит, и поэтому, когда главный герой убивает их, зритель не сочувствует честным полицейским, погибшим на работе, при выполнении приказа, а даже испытывает явно или неявно положительные эмоции.

Точно так же хотя автор иногда и описывает каких-то своих товарищей, мы видим, что в целом он ни к кому не прикипел душой (во всяком случае таких в книге нет), кроме членов своей семьи, жены и детей. И поэтому читатель переживает и сочувствует лишь гибели родных автора и опасности гибели самого автора. А остальное остаётся в эмоциональной тени. Нам не дают возможности сострадания этим жертвам, так как рассказ стремительно бежит дальше. Было предложено вызываться добровольцами в какую-то поездку. Все полагали, что она будет легче лагерной жизни. Автор намеревался вызываться, но по каким-то причинам всё же не поехал. А все, кто поехали, были уничтожены. У автора нет никаких чувств к погибшим, он лишь констатирует то, что и он сам мог бы погибнуть, если бы не случайность. И читатель с удовольствием отмечает, что автор не погиб, иначе бы и книги этой не было бы.

Свойство любых мемуаров состоит в том, что автор их является главным положительным героем в происходящем, и даже самым положительным, а не только просто самым главным героем. Это естественно – человек оценивает сам себя наиболее высоко. Человек с лёгкостью принимает тот факт, что кто-то рядом с ним получил меньшую награду или большее наказание. Такая форма несправедливости не раздражает. А вот если сам он получил меньшую награду или большее наказание, или такое же наказание, как и все, но при этом не был виновен, такая несправедливость вопиет, взывает об исправлении. Это мы и наблюдаем в этой книге.

Ещё раз подчеркну: я вовсе не считаю, что автор должен был писать так, чтобы мы постоянно испытывали ужас. Нет, не должен. Он – автор, он сам решает, что и как описывать. Но я говорю, что для меня эта книга выглядела слишком припудренной, загримированной настолько, что сути уже не видно.

Книга не научила лично меня ничему сверх того, что я знал и она не дала от чтения ни удовольствия, ни очистительного сострадания.

В отношении отсутствия удовольствия – это естественно при такой теме. Но то, что она ничему меня не научила, выводит книгу в статус «ни пользы, ни украшения». «No use, no ornament».

Автор выжил не только из-за верной психологической установки, но ещё и просто случайно. Случайно! А случайности научить нельзя. А в хвалебных отзывах пишут, что книга учит выживанию. Нет, не учит.

А ещё автор выжил далеко не всегда наиболее благородным путём. И опять-таки, кто я такой, чтобы его осуждать? Но это важно для понимания мотивационной линии книги. Выживать во что бы то ни стало не самым благородным способом – это имеет небольшой привкус предательства и подлости. А от малого до большого не так уж далеко. Автор не напросился в помощники охранником. Но его назначили врачом, ему дали особый статус, и он не отказался. Это помогало ему продержаться дольше других, и у нас нет права его осуждать за это. Но у меня есть право не восторгаться этим. Возможно, это помогло продлить чью-то жизнь или чьи-то мучения, что  в данном случае, по-видимому, одно и то же. И у нас нет права судить его за это, я не могу его за это осуждать, но я не могу и восторгаться этим.

Свидетельства об ужасах нацизма и о жизни в концлагере ценны для историков в любом случае, и ценны для всех читателей. Личные ощущения, личный опыт автора – бесценны. Прочитать один раз полезно всем. Особенно, тем, кто ничего или мало знает о фашистских концлагерях.

Но мне показалось, что во многих пассажах автор сглаживает ужасную жестокость фашистов, в некоторых местах даже частично оправдывает пособников фашистов и самих фашистов. Я не осуждаю его за то, что он хотел от них личных поблажек. В его ситуации это было, может быть, неизбежно. И я понимаю, что психология его заставляла его понимать и врага, понимать, принимать и порой прощать. Даже находить ему оправдания в самых зверских деяниях. Но эта книга – существенный вклад в восприятие и даже в пересмотр истории, в смягчение отношения послевоенных поколений к преступлениям фашистов. Я осуждаю эти взгляды. Нельзя снимать ответственность с нацистов, перекладывая его на абстрактную и безличную Судьбу, Рок, или на случайности, которые уже никто не может ни в чём обвинять. Это – шаг к терпимости к тому, к чему терпимость недопустима.

И ещё вот что.

Есть такая фраза: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Её автором считается Долорес Ибаррури. Я не берусь спорить с этой фразой, но и не тороплюсь соглашаться с этим. Это всё слишком сложно, чтобы на эту тему имелся однозначный ответ.

Но данная книга написана в таком ключе, что «лучше выжить на коленях, чем умереть стоя». И я не берусь это осуждать, как и не берусь это приветствовать.

Люди, которые выжили за счёт того, что помогали фашистам расправляться с другими заключёнными, и получали за это привилегии, и даже алкоголь без ограничений, не осуждаются автором. Он даже радовался тому, что ему удалось установить «добрые» отношения с некоторыми из них, что, собственно, и способствовало тому, что он выжил.

Автор сам назвался врачом. Хотя он был только психолог. Но немцы использовали его как врача, то есть он, как сам пишет, он получил полномочия решать, кому давать то скудное лекарство, которое было в его распоряжении, а кому уже и не давать, поскольку всё равно нет никакой надежды на то, что он выживет, так уж лучше сэкономить его для тех, кого ещё можно спасти.

Здесь сработало сформулированное им же правило: «Отвечать правдиво, но не говорить ничего из того, что не спрашивают».

Его спросили, кем он был, он ответил, что врачом. Его не спросили, каким именно врачом он был, и он не сообщил этого. Он не сказал, что он не может лечить людей от разных болезней, он может только беседовать. Поскольку он врач, он получил особое отношение, потому что в то время и в том месте, которые он описывает, надзиратели заботились о том, чтобы те, кто ещё может выздороветь и снова быть отправлен на тяжёлые работы «на благо великой Германии», всё-таки выжили хотя бы и только лишь на то время, пока они ещё могут работать. А о тех, кто всё равно не выживет, заботиться не надо. И автор воспринял эту идеологию и следовал ей. Я его за это не осуждаю, но я его с этим и не поздравляю.

Отвечать честно на все вопросы врага – это, быть может, лучший путь для выживания, но не самое высокоморальное поведение. Опять-таки не осуждаю, но и не поздравляю. А если бы они спросили его, не знает ли он, готовится ли кто-то к побегу, что он ответил бы?

Ну или более простой вопрос – они спросили бы его, кого следует уже отправить в печь, а кого можно ещё попытаться излечить, что он ответил бы? Так именно, как он сам учит? То есть правду? Не берусь осуждать. Но не берусь и восторгаться этим.

В общем, всё это выглядит как фраза «Я прошёл через всё это, и я неминуемо стал частью всего этого, но вы вышел из этого, и я смог жить дальше».

Возможно, это заслуживает уважения. Но возможно, что и не заслуживает. Не хочу разбираться. Я не хочу ни порицать, ни восторгаться.

Вы, наверное, знаете книгу «Король Матиуш первый»? Это детская повесть польского писателя Януша Корчака. Этот писатель не выжил в концентрационном лагере. Но прочтите о его судьбе, хотя бы в Википедии. Он имел возможность выжить. Охранники узнали его, они уважали его за его книгу, они предложили ему покинуть лагерь. Прочтите, как он действовал. Он действовал совсем не так, как нас учит действовать Виктор Франкл. Отпускали только его, но не детей. Чужих для него детей. Но детей. И Януш Корчак ответил, что он не может оставить этих детей. Он просто не смог бы с этим жить. И он пошёл в печь крематория вместе с ними, чтобы на несколько минут успокоить их своим присутствием, чтобы смягчить насколько можно их ужас перед страшной судьбой. Даже если ему это не удалось, даже если в этом не было никакого смысла, ведь он не мог изменить судьбу этих детей, это всё же другой уровень, другое отношение, другая судьба, всё другое. Я не берусь пропагандировать, ведь никто из нас не может знать, как бы мы повели себя в той или иной ситуации, и, наверное, лучше этого не знать. Но это другое, согласитесь. И зная о судьбе Януша Корчака, детского писателя, я не могу восхищаться Виктором Франклом, хотя, как я уже сказал, я его не осуждаю, у меня нет такого морального права.

Я не смею утверждать, что я смог бы действовать так, как Януш Корчак. Возможно, я повёл бы себя как Виктор Франкл. Он никого, вроде бы, не предавал, он вроде бы не совершал явных подлостей. Вроде бы. Но он выжил, и кое-где приоткрывается перед нами тайна этого выживания. Причин много, и не все они светлые, не все они связны с силой духа.

И в конце книги автор пишет, что некоторые заключённые были более жестокими, чем эсэсовцы. Он приводит примеры.

Но он забывает, что заключённые были поставлены в ситуацию выбора – погибнуть или попытаться выжить. Точно также, как и он сам. И они пытались выжить точно также, как и он сам. А эсэсовцы не были поставлены перед этим выбором. Они, формально будучи свободными, всё же выполняли те приказы, выполнение которых и создало эту ужасную система концентрационных лагерей, лагерей смерти. Слово «концентрационные» здесь обман, ложь. Лагеря не концентрировали людей, а убивали их. И все, кто там работал, были убийцами. А те, кто оказались за решёткой, иногда получали выбор – погибнуть самим или позволить погибнуть другому. И такой выбор не раз стоял и перед самим автором этой книги. И он делал этот выбор. И он выжил. Это кое о чём говорит.

А теперь некоторые цитаты.

«А староста этого лагеря, заключённый, был более жестоким, чем все эсэсовцы вместе взятые. Он бил заключённых где, когда и сколько мог, в то время как начальник лагеря, насколько мне известно, ни разу не поднял руки на «своих» лагерников. Из этого следует вот что: если мы говорим о человеке, что он – из лагерной охраны или, наоборот, из заключённых, этим сказано ещё не всё. Доброго человека можно встретить везде, даже в той группе, которая, безусловно, по справедливости заслуживает общего осуждения. Здесь нет чётких границ! Не следует внушать себе, что всё просто: одни – ангелы, другие – дьяволы. Напротив, быть охранником или надсмотрщиком над заключёнными и оставаться при этом человеком вопреки всему давлению лагерной жизни было личным и нравственным подвигом».

Вот уже, оказывается, среди эсэсовцев и герои имеются! Не разведчики, не антифашисты, а просто те, кто оставались людьми, творя невообразимое!?

Староста избивал заключённых? А по какой причине? Может быть, он больше делал это для виду, чтобы им меньше досталось от охранников? Может быть, он понимал, что лучше побить, чем оставить без внимания, чтобы убили и того, кого он «учил дисциплине», и его самого? Интересно, какие оправдания нашёл бы старостам автор, если бы его самого назначили старостой? И я не думаю, что ему такое предлагали, а он отказался. Я думаю, что ему такое не предлагали.

И ещё вот что. Староста бил заключённых, по-видимому, для того, чтобы они соблюдали правила, то есть способствовал тому, чтобы каждый в отдельности и все вместе выживали, по крайней мере дольше. Тем же самым занимался и сам автор книги, но только принимая решение, кому давать лекарства, а кому их не давать. Ни в коей мере не собираюсь оправдывать или защищать старосту. Хочу лишь напомнить, что староста сам был заключённым, и в ещё меньшей степени мог выбирать свою судьбу, чем любой охранник лагеря, и, возможно даже, чем любой другой заключённый. Может быть его назначали, не спрашивая его согласия, просто перекладывали на него ответственность за весь барак. Я не знаю, я не утверждаю, я лишь допускаю.

А вот начальник лагеря, которого автор явно хвалит за то, что он ни разу не поднял руку на «своих», наверное, никого лично не бил. Он просто отдавал приказы, кого отправить в печь сегодня, кого – завтра, а кого пока не отправлять. Очень «добрый» был человек, я так понимаю! Человечный. Оставаться человечным, напомню, это – нравственный подвиг.

А вот ещё что хочу сказать в тему. Я запросил искусственный интеллект о том, сколько человек ежедневно погибало в Освенциме.

Я получил ответ. Но кое-что в этом ответе меня очень смутило.

Конкретно вот эта часть ответа:

«Средние показатели и пиковые нагрузки:
В пиковые моменты (1944 год): Во время массового уничтожения венгерских евреев (весна-лето 1944 г.) крематории не справлялись с нагрузкой. Газовые камеры и печи могли уничтожать от нескольких тысяч до 10–12 тысяч человек в сутки.
В среднем: Если разделить общее число жертв на количество дней существования лагеря, цифра будет меньше, но она не отражает реальную картину, так как убийства происходили волнами.
Большинство прибывших (евреев, поляков, советских военнопленных) отправляли в газовые камеры в течение нескольких часов после прибытия».

Вас не шокирует понятие «пиковые нагрузки»?!?

Как сухо и формально отвечает искусственный интеллект на вопрос! «Нагрузки»! Как будто бы речь идёт о технических возможностях какой-то машины! И далее «не справлялись с нагрузкой»! Это при том, что возможности составляли до 12 тысяч человек в сутки, то есть пятьсот человек в час! Каждые семь секунд – чья-то жизнь! И это всё в терминах «нагрузка»!

Сказано о евреях, поляках и советских военнопленных. О цыганах не сказано. А коммунистов и комсомольцев туда не доставляли, их уничтожали на месте. Так что для того, чтобы выжить в Освенциме, надо было быть не советским гражданином, конечно же не коммунистом и не комсомольцем, не евреем, не цыганом, и, если верить Искусственному интеллекту и не поляком тоже. Если бы эти сведения были даны хотя бы петитом в начале книги, мы бы, наверное, воспринимали её совершенно иначе, не находите? Каждый советский человек понял бы, что единственная возможность выжить в Освенциме была, может быть, лишь на пути предательства, надо было сразу заявить, что не являешься советским человеком. И таким путём сказать жизни ДА.


Это всё, что я хотел вам сказать про эту книгу.