Побег 2

Прозрачная вода с тихим шелестом накатывается на берег и беззвучно отступает. Блестит на солнце мокрая галька. От реки исходит лёгкая приятная прохлада. Я сижу на берегу и рассредоточенным взглядом смотрю то на воду, то на далёкий противоположный берег, то на безоблачное небо. До отправления ещё масса времени. Можно было бы занять место на пассажирском пароме, пришвартованном к дебаркадеру. Но сидеть на обглоданном водой и галькой гладком бревне, напоминающем кость неизвестного исполина, погрузив ноги по щиколотку в мелкий галечник, мне как-то уютнее.
   
Вообще-то до посёлка Ильича можно добраться проще и быстрей. Час на пригородном автобусе плюс минут двадцать на пароме или речном трамвайчике и всё. Но Я люблю вот так — превратить обыденную поездку в целое путешествие. Сначала на электричке доехать от Перми Первой до станции Сылва. Не заходя в вагон, а сидя на обдуваемой ветром металлической решётчатой ступеньке. А затем — на пассажирском пароме. Под мерное бурухтение дизеля на катере-буксире, оглядывая неспешно проплывающие берега.


— Ты едешь в пионерлагерь. — безапелляционно заявила мама.
Вообще-то я с первых дней каникул собирался в деревню. Ну что же, в лагерь, так в лагерь. Только я ни разу не был в пионерских лагерях. И в не пионерских — тоже не был. Местные пацаны на мои расспросы про лагерь что там да как, отвечали коротко и просто: «Ништяк. Кормят. Кино каждый день. Главное — себя поставить. Если что — бей в нос. Лишний раз в нос дать — ничего страшного. А вот наоборот — считай сканил и все это просекли».

На отряды всех поделили заранее и на месте сбора распределяли по автобусам уже поотрядно. Знакомства начались в автобусе.
— Эй ты, как тебя?
— А тебя?
— Эй, Клёпа, привет! — кто-то уже был раньше знаком по школе или этому же лагерю. 
 — Аа, Жирдяй, здаров!»
— Эй, Агапит, а когда у тебя начнут расти волосы? — я даже не сразу понял, что это «камешек в мой огород».

В начале летних каникул я который раз подстригся под «очень короткий ёжик». Удобно же, особенно летом. В деревне никто на это внимания не обращал. А тут новенький да с  примечательной внешностью. Так ко мне и прилипла кличка — имя героя из известного фантастического фильма.

Долго ждать повода «дать в нос» не пришлось. На обеде сидящий напротив меня белобрысый паренёк, явно заводила в собравшейся вокруг него компании, перегнулся через стол, схватил мой стакан с компотом и вылил мне в тарелку с супом. Не медля ни секунды, я обеими руками схватил его за уши и одним движением макнул физиономией в тарелку с только что приготовленным им же «коктейлем». Отпустив его голову, я саданул ногой под столом наугад и не промахнулся.

Тут же появился вожатый.
— Ты! — он упёр в меня палец, словно красноармеец со старинного плаката. — Сегодня без кино!

После тихого часа отряд ушёл в кинозал, а я отправился на прогулку по лагерю. Скрипели под ногами выкрашенные во все цвета радуги доски деревянного тротуарчика. Лагерь словно вымер – старшие отряды ушли смотреть фильм в соседний лагерь, средние  – в свой кинозал.

Первое что я понял – за ворота, охраняемые тщедушным стариканом с худым костлявым лицом, напоминающим Кащея, не выйти. Немного поколебавшись, невзирая на таблички с красной надписью «по газонам не ходить!», я зашагал в сторону забора. Довольно быстро я выяснил не только то, что через довольно высокий, белёный известью штакетник перелезть непросто, но и сделать это незаметно не получится. Весь периметр лагеря просматривался либо с дорожек, либо из окон. Имелись только два укромных участка в противоположных сторонах лагеря — за длинными туалетами, мужским и девчачьим.

Отряд, растянувшись в цепочку, шёл по тропке среди леса. Впрочем, какой это лес? Небольшой сколок, примыкающий к лагерю. Ельник с полосой тонких осин по обе стороны утоптанной тропы, разрезающей лесок на две части.

Заметив поодаль, в зарослях травы, знакомую высокую шапку из больших изрезанных листьев, я сошёл с тропы. Аккуратно сорвал у земли трубчатый стебель, оторвал и выбросил листья с верхушкой. Влился в ручеёк сверстников. Вдохнул неповторимый аромат и откусил освобождённую от кожуры сочную мякоть. Знакомый сладковатый вкус…

— Ты что ешь?! — меня схватил за руку подбежавший вожатый, до этого замыкавший шествие.
— Пикан. — непринуждённо ответил я. — А что такого?
— Ты чё, голодный? — продолжил вожатый. Послышались смешки.
— А чего? Землянику собирают, черёмуху едят только от голода? — я не уступал.
— Так, дети, взяли друг друга за руки! — громогласно, срывающимся баском, объявил вожатый на всю округу.
— Чё такое? Маленькие что ли? — раздалось с разных сторон.
— Чтоб не потерялись! А то есть тут некоторые! — с ехидцей подытожил вожатый, отправляясь в конец колонны.

Это я уже потом, много позже, узнал о методе воздействия на нарушителя порядка, путем наказания всего коллектива. 

После прогулки, которая, как оказалось, была целым мероприятием под названием «знакомство с лесом», в отрядной комнате меня ждали ребята.
— Слышь, Агапит, чё там у тебя с вожатыми — твои личные тёрки. — черноглазый и темноволосый Сашка, неформальный авторитет нашего отряда, смотрел прямо. — А нас, — он мазнул взглядом по сидящим на своих койках пацанам. — Это, не впутывай короче.

С Сашкой, занимавшимся в секции бокса, я уже успел сойтись на кулаках и достойно выдержал поединок. Так, что после стычки, выходя из-за длинного, белого от извести туалета, мы пожали друг другу руки.  И сейчас он явно «сглаживал углы».

За длинную дощаную тушу туалета, скрываясь от педагогов и вообще излишне любопытных глаз, ходили курить, поговорить с «глазу на глаз», просто побыть вне чёткого распорядка дня. Сбегать до поселкового магазина через проделанный в заборе лаз.

Не успел я выйти из комнаты, как меня за ворот ухватил вожатый и повёл в свою каморку. Подцепил ногой стоящий у дверей табурет и толкнул его на середину комнаты.
— Садись.
Сам взял другой такой же табурет с круглыми, шатающимися ножками и сел напротив.
— Слушай, чего ты выёживаешься? — он смотрел на меня так, как смотрят на вцепившегося в одежду жука, которого не удаётся стряхнуть. — Все всё делают как надо, ты — нет.

Его ломающийся бас, казалось, перекатывался по стенам маленькой каморки с двумя кроватями.
— Все песню разучивают, ты — нет. Плакаты клеить — нет. Всем всё нравится, а тебе что? Нет?

Я смотрел на его едва пробивающиеся редкие усики на покрытом прыщами лице. На мелко посаженные круглые выпуклые глаза, смотрящие на меня со смесью презрения, непонимания и досады. И думал, что мне действительно здесь не нравится. Совсем.

— Завтра отряд идёт на речку купаться. Ты — идёшь с отрядом, но купаться не будешь. Свободен.

Он встал с табурета и лёг на свою кровать, закинув ноги на спинку. Я толкнул дверь, с жалобным скрипом распахнувшуюся во весь мах до стены. — Дверь закрой! — донеслось из комнаты.
— Сам закроешь. — процедил я сквозь зубы.

После ужина и до отбоя — разрешалось заходить в кладовку за своими вещами. В маленькой тёмной комнатке, уставленной сумками, баулами, вешалками с одеждой было несколько человек. Кто перекладывал свою одежду, кто — что-то искал в своей сумке. Пронзающий сумрак луч ворвавшегося в окно вечернего солнца высвечивал летающие в воздухе пылинки. Я с непринуждённым видом цапнул за лямку свой рюкзак, сдёрнул с вешалки куртку и вышел.

В комнате я пинком загнал рюкзак под свою кровать. Нагнувшись, поверх рюкзака положил куртку и свесил пониже одеяло. Благо — койка была у стены. Затем маленьким складным ножом  немного выкрутил нижний шуруп у оконного шпингалета. Проверил — окно на шпингалет не закрывалось. Шпингалет заедал и при открывании издавал звонкий металлический щелчок.

 Сашка со своей кровати молча смотрел за моими манипуляциями с окном.
— Виктору Андреичу влетит. — буркнул он отвернувшись.

Меня царапнуло это «Виктору Андреичу». «Выходит, это действительно только я один со всеми не в ногу? И что? Сделать вид, что мне всё нравится? Как зверушке в цирке. Ап! — Сидишь с умильной рожицей. Ап — принёс брошенную палочку». Передо мной всплыла презрительная гримасса вожатого: «Дети, взяли друг друга за руки». «Ты — идёшь с отрядом, но купаться не будешь».

— Пофиг! — я отбросил все сомнения.

Лежа в кровати, я смотрел в окно. На верхушки елей примыкающего к лагерю сколка. На редкие облака, красиво подсвеченные низким солнцем. День в начале лета долог, после отбоя ещё долго светло. В комнату вошёл вожатый. Пробежал взглядом по койкам, проверяя все ли на месте. Закрыл раму и щёлкнул шпингалетом. Ещё раз щёлкнул. Ещё. Выругался вполголоса. Где-то внутри мою душу высветило адским пламенем злорадства. Тихо скрипнули дверные петли, вожатый вышел. Глухо стукнула в недрах корпуса дверь вожатской комнаты. Если поначалу я боялся уснуть, то сейчас сна не было. Мысли текли как хрустальные ручейки, сливаясь в одно русло — выверенный план побега.

Солнце зашло. Но светлое небо не давало воли ночной тьме. Ещё немного и на востоке появится светлая полоска близкого восхода. Пришло моё время. Я осторожно открыл окно, взял рюкзак за лямку, как можно ниже опустил его и разжал пальцы. Густая трава мягко приняла груз. Туда же отправились курточка, шорты, футболка, кепка с кедами. Окно скрипнуло, вставая на место.

Чуть слышно шваркая тапками по полу, я направился на выход. Осторожно взялся за холодную железную ручку и открыл двери. Вышел. Закрыл. Крадучись, прошёл по тёмному коридору. Если откроется дверь вожатской — пошёл «до ветру», приспичило, бывает. Ещё одна дверь. Крыльцо. Ночная прохлада заключила меня в свои объятия.

Пара десятков шагов по оглушительно шуршащей траве к хорошо видимым в светлой ночи вещам под окном. Рюкзак — рывком на одно плечо, остальные вещи – в охапку и осторожными шагами я вышел на деревянный тротуар. Скрип поменявших в сумерках цветовые оттенки досок, казалось, был слышен на весь лагерь. Я снова пошёл по траве. Ночную тишину, взявшую в полон весь окружающий мир, нарушал только шорох травы под ногами.

— Ччёрт! — ногу ожгло сильной болью. Я со всего маху впоролся ногой в почти невидимую сбоку табличку с надписью «по газонам не ходить». Казалось, на весь лагерь раздался громкий хруст сломавшегося деревянного колышка-стойки. Не хватало ещё так по-глупому попасться. Я замер. Прислушался — тихо. Ногу саднило. Осторожно шагнул раз, другой. Ничего, идти можно.

Крадучись, я продолжил идти, внимательно оглядывая путь. Вот и туша туалета. За ним уже спокойней. Быстро надел шорты и натянул на себя футболку, а на голову – кепку. Закинул за спину на обе лямки рюкзак, с чем-то твёрдым внутри, давящим на спину. Кеды. Хотел было надеть, но передумал: продеть шнуровку и завязать – это время. Дорога каждая секунда.

Раздвинул доски в заборе. Аккуратно, чтоб не потерять тапок, пригнулся, шагнул в открывшийся проём. И…застрял. Сходящиеся, словно лезвия ножниц, доски схватили меня за рюкзак. Я беспомощно трепыхался, как божья коровка перевёрнутая на спину.

Наконец я извернулся и высвободил руку из-под лямки рюкзака. Свободной рукой поднял доску, освобождаясь от захвата. Сделал шаг второй ногой, оставив по ту сторону забора спавший с ноги тапок. Освобождённая доска с громким стуком встала на своё место.

Я был раздосадован. Столько проколов, а по сути — я всего-то за забором лагеря.

Надел носки, кеды, аккуратно завязал шнурки и крепко затянул узлы. Засунул в рюкзак свернутую как попало куртку. Закинул его за спину. Расправил лямки. Выпрямился и глубоко вдохнул наполненный ароматами трав и леса воздух.

Иллюзий не было — это ещё не свобода, только первый шаг к ней. Выполненный первый пункт плана. Небезупречно. В кармашке рюкзака лежала купюра пять рублей. На всякий случай. Случай наступил. Но идти на ближайшую автобусную остановку или железнодорожную станцию было бы верхом глупости. Именно там и будут искать беглеца в первую очередь. А где будут искать во вторую?

Лёжа в кровати и дожидаясь пока все остальные обитатели комнаты уснут, я детально прорабатывал план побега. На ближайшую остановку и станцию — понятно, нельзя. А на соседнюю? Сколько километров пешком? За какое время я дойду? Самое главное — дома я должен появиться утром. Иначе — меня уже будут искать с милицией. Это не шуточки.

Шагалось легко и свободно. Ссадина на ноге подсохла и не мешала. Шаг за шагом я двигался по обочине шоссе в сторону города. Сколько до следующего села с автобусной остановкой и железнодорожной станцией — я не знал. Да хоть сколько — в своих силах я не сомневался. За спиной по краю бирюзового неба проявилась жёлтая кайма. В лицо дул лёгкий ветерок, насыщенный ароматами трав. Со слышимым издалека завыванием, меня обогнал грузовик, обдав запахом сгоревшего бензина и жжёного масла.

В перелеске чуть поодаль от дороги раздалось тонкое переливчатое птичье пение. Ему вторило другое, похожее. Солнышко сзади уже показало свой край, выжелтив верхушки деревьев.

За перегибом дороги показалась окраина какого-то села. Сзади послышался шум подъезжающего автомобиля. Что-то заставило меня оглянуться и пристально вглядеться. Блеск выпуклого лобового стекла. Два круглых глаза – фары. С опущенными вниз углами открытый рот – решётка радиатора. Чёрная челюсть бампера. Видел я в лагере возле столовой такой зелёный уазик-буханку.

Меня словно ударило током – бежать! Перепрыгнув через неглубокий кювет, я припустил в сторону недалёкого леса. Рюкзак колотил по спине, сбивая темп. Ноги путались в густой высокой траве. На дороге заскрипели тормоза. Щёлкнули замками открываемые дверцы. — «Стой! Стоять!» — вразнобой закричали несколько человек. Кто-то побежал за мной. Я услышал топот, шуршание травы и уже совсем близко окрик — «Стой! Стой!» Я узнал голос вожатого.

Убегать всегда сложней, чем догонять. А сейчас на стороне догоняющего было явное преимущество в силе и скорости бега. Я уже слышал сзади хриплое дыхание. В сознании, как молния, мелькнула картинка — меня выводят на утреннем построении лагеря. С повисшими руками. Поникшего. Побеждённого.

Ну нет! Во мне будто включился ядерный реактор. Ноги и руки увеличили темп. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сквозь крепко сжатые зубы. Трава уже не путалась — яростно хлестала по ногам. Подсохшая было короста раскровянилась, ногу жгло. Пофиг!

— Стой! Мы тебя домой отвезём! — раздалось сзади уже дальше.
— Ага! — на выдохе. Вдох. — Счас! — на выдохе. Главное — не сбить дыхание.
— Стой! Деньги на билет дам! — преследователь явно отставал.
— У меня есть! — сбил-таки дыхание. Дышать! Вдох-выдох.

Я пробил собой кустарник на опушке леса и вломился в чащу. Не останавливаться. Бежать. Сзади тихо. Никто меня не преследует. Я перешёл на шаг.

Лес — моя стихия. В нём — я как дома. Пробивающиеся сквозь чащу редкие лучики уже взошедшего солнца светят справа. Сейчас надо сменить направление так, чтоб солнце было справа-сзади, тогда я выйду к селу.

Сумрачный лес из высоких, ощетинившихся толстыми упругими сучьями елей и пихт быстро кончился. Не без труда преодолев обрамляющие лес заросли ивы и цветущего шиповника,  я вышел на окраину села.

У водоразборной колонки я промыл ногу. Отрегулировать напор торчащим из прорези в дощаной будочке стальным рычагом, отполированным множеством рук, никак не удавалось. Из выходящей наружу рядом с рычагом ржавой, загнутой книзу трубы, сразу начинала бить мощная струя.

Оставляя промокшими кедами следы на потемневших от времени досках деревянного тротуара, я пошёл на звук проходящего поезда. Идти долго не пришлось. Над крышами домов стали видны серые столбы с паутиной контактной сети.

Станции не было — остановочный пункт с платформами на каждое направление. На свою, с десятком человек, ожидающих электричку на Пермь, я не пошёл. Примостился на лавочке рядом с ветхим палисадником перед покосившимся бревенчатым домом с фанерной красной звездой на углу.

Сидя на лавке — старая доска на двух чурбачках и пятачок утоптанной земли — в тени цветущей сирени, я просматривал наискосок через пути залитую солнечным светом свою платформу и слева — встречного направления.

Пьянящий, с медовой горчинкой аромат цветущей сирени смешивался с запахом железнодорожных шпал, источающих нотки дыма, дегтя и особой кислинки.

Показалась плоскомордая зелёная сороконожка пригородной электрички. Хлестнул по нервам короткий вопль её сигнала. Теперь надо было держать ухо востро. Если меня будут ловить, то на входе с платформы в электричку. Именно поэтому я и сидел тут, на лавочке. Чтоб зайти в электричку с другой стороны, не с платформы.

Со скрипом железа по железу, шипением выпускаемого воздуха, стуком колёс на стыках рельс, электричка замедляла бег. Остановилась. Осторожно, озираясь по сторонам, перешагивая через рельсы, я направился к предпоследнему вагону. Нижняя ступень лестницы, рассчитанная на посадку с платформы, была слишком высоко. Я ухватился за поручень, подтянулся и закинул колено на ступеньку. Поставил вторую ногу и встал. Заглянул в тамбур — никого. Можно было ехать сидя на ступеньке, но усталость брала своё. На широкой лавке, хоть и жесткой, можно откинуться, вытянуть ноги. А если повезёт и пассажиров будет мало — вытянуться лёжа, подложив рюкзак под голову.

Я зашёл в полупустой вагон, выбрал пустую лавку и сел к окну. Прозвучал короткий, похожий на  звонкий крик, сигнал и электричка тронулась. Я посмотрел в окно и обмер — потерянным, выгоревшим взглядом побеждённого человека на меня смотрел вожатый.

В победе не было радости. Наоборот — на душе чёрной тучей наливалась необъяснимая тяжесть. Ритмично стучали колёса. На остановках входили и выходили люди. А я всё думал — мог ли я остаться в лагере? Правильно ли я поступил?

Я достал из тайника ключ и отпер мягко клацающий замок старинной филёнчатой двери. По скрипучей лестнице поднялся на второй этаж. Не успел взяться за ручку, как открылась оббитая дерматином дверь — мама уходила на работу.
— Мам, я из лагеря ушёл. — сказал я насколько мог спокойным голосом.
— Я знаю. — мама окинула меня усталым взглядом.

«Откуда? Как? Кто мог сказать ранним утром?» В голове вспыхнула гроздь вопросов.

— Отпаздирать бы тебя как следует, да большой уже! Без ума только! — вырвалось у мамы, но вспышка тут же и угасла.
— Мама, можно я к бабушке поеду? — что отпустит, я не сомневался. Чего мне в городе-то делать?
— Езжай. На столе деньги, купи чего с собой. Она слатенькое-то любит. Да поешь, на столе укрытое стоит. — «Слатенькое» — точно так это слово выговаривала и бабушка.

В такт словам матери скрипели ступеньки старой лестницы. За последним словом, как точка, щёлкнул замок закрывшейся двери.


Под монотонное бормотание дизеля на пришвартованном к парому катере мимо медленно плывут поросшие лесом берега. Обрывистый и с каменистым берегом слева. Пологий и далёкий — справа. Остался позади железнодорожный мост с грохочущим на стыках рельс товарняком. Слабый ветерок едва шевелит повисший красный флаг на флагштоке катера.

Справа у пологого берега стоит белый двухпалубный колёсный пароход. В его каютах устроена база отдыха. С каким интересом я бы облазил его снизу до верху.

Вдали, чуть искажённый исходящим от воды маревом, виден залив, на берегу которого находится посёлок Ильича. Там меня ждёт привычная летняя жизнь — рыбалка, грибная охота, увлекательные затеи с деревенскими ребятишками.

Туча на душе рассеялась. Осталось тёмное облачко. Я ещё не знаю, что оно не растает в безоблачности летних дней. Останется на душе высохшим пятнышком. Напоминанием на всю жизнь.