Мама! Услышь, меня!

Я пищу про педофилию, дала мужу слово, что напишу. Здесь  нет открытого секса, даже упоминания этого слова. Но боль по всему тексту.
Я уже жила в Астане, и, казалось, время должно было притупить воспоминания. Но некоторые встречи не уходят — они остаются с тобой навсегда, возвращаются неожиданно, как незваные гости, и заставляют заново проживать пережитое.
Когда я узнала, что билеты на испанский поезд «Тальго» каждые два часа меняют свою стоимость, я была неприятно удивлена и даже хотела отказаться от поездки. Но дети уже купили мне билет, и я вынуждена была согласиться: значит, эта поездка была мне зачем-то нужна.
Я была счастлива.
Современный электропоезд, возможность приехать в бывшую столицу намного раньше — впереди был день, в котором я успевала сделать уйму дел.
И вдруг поймала себя на странном желании — ехать одной.
Иногда так устаёшь от людей, даже от родных и близких, что начинаешь мечтать о тишине, о редкой возможности побыть наедине с собой.
До отправления оставалось минут десять, когда в дверь постучали.
К моему удивлению, в купе вошла Айжан — двоюродная сестра моей приятельницы.
Та самая женщина, с которой меньше всего хотелось оказаться рядом.
Моё хорошее настроение исчезло мгновенно.
Мне уже приходилось видеть её на юбилеях и свадьбах. Не буду лукавить — она была красивой. Очень красивой. Высокая, полногрудая, с зелёными глазами и соболиными бровями. Но в этой красоте была холодность. Надменность. Она никогда не здоровалась с нами.
Приятельница рассказывала о ней с завистью: особняк, дорогая мебель, трое обслуживающих. Муж — чиновник высокого ранга. Мы видели его однажды на свадьбе, иногда он мелькал по телевизору, но мне это было безразлично.
Меня удивило, что такая женщина выбрала поезд.
У неё не могло быть финансовых трудностей — это было очевидно.
Айжан вошла и сразу повела себя, как хозяйка купе.
В мою сторону она даже не взглянула.
Проводнику, который поспешил следом, она приказала:
— Опустите кресло. Принесите чай.
Следом занесли её багаж — большой, громоздкий. Она потребовала освободить место.
Я спокойно, но твёрдо сказала:
— Я тоже оплатила элитное купе. Свои вещи убирать не буду.
Она возмутилась и вышла.
Через несколько минут вернулась уже с начальником поезда.
Проводник, испуганный, начал торопливо переставлять мои вещи, освобождая пространство для её багажа.
Меня это задело.
— Не прикасайтесь к моим вещам, — сказала я. — Если бы она обратилась по-человечески, я бы, возможно, уступила.
Началась суета. Проводник бегал по вагону, пытаясь договориться о пересадке. Но никто не согласился. Он вернулся раздражённый, Айжан — злая и молчаливая.
Поезд тронулся.
Я смотрела в окно.
Дома, улицы, деревья — всё отступало назад.
И вдруг мир потерял свою яркость.
Стал серым.
Я поймала себя на странной мысли:
как сильно наше настроение зависит от людей рядом.
Я не собиралась с ней разговаривать.
Но через некоторое время она тихо сказала:
— Помогите… мне нехорошо.
Я обернулась.
Передо мной была уже не та надменная красавица.
Голос стал мягче, взгляд — растерянным.
— Голова кружится… Я впервые еду одна…
Мне стало неловко за свою резкость.
— Давайте я позову проводника, включим кондиционер.
— Спасибо… — она улыбнулась.
И в этой улыбке не было прежнего холода.
Мы разговорились.
Она извинилась.
Я — тоже.
Мы убрали постели, сели друг напротив друга.
Она достала бутылку виски.
— Хочу напиться… я устала.
Я была удивлена.
Я никогда не пила крепкие напитки, но в тот вечер сделала глоток.
И началась её исповедь.
Она говорила спокойно, но за этим спокойствием чувствовалось напряжение.
— Мы подали на развод, — сказала она.
Я не скрыла удивления.
— Я устала быть актрисой. Устала играть роль счастливой женщины.
Она посмотрела на меня внимательно:
— Я знаю, кто вы. Читала ваши рассказы.
Это было неожиданно.
— Я хотела поговорить с вами… но не могла.
А сейчас — могу.
Она сделала паузу.
— Вы должны написать мою историю.
Я внутренне вздрогнула.
Когда она начала говорить о детстве, я почувствовала, как внутри всё сжимается.
Я тихо сказала:
— Не надо подробностей…
Она посмотрела на меня долго:
— Если ты не напишешь — значит, всё это было зря.
После возвращения домой я рассказала мужу.
Он внимательно выслушал и сказал:
— Ты должна написать.
Прошло больше пятнадцати лет , как мы переехали в Астану.  У нас такой был возраст, что  активно ни с кем не общались. Приглашали бывшие соседи, приятели  по Караганде. Столица жила  своей жизнью, к которой не привыкли. Здесь мы были безликими, почти никого не знали не были знакомы с обществом.  После смерти моего любимого мужа, мне  все было безразлично  и многое из пережитого словно улеглось, осело на дно памяти, как ил в рыке. Казалось, время должно было стереть эту историю, но оно, наоборот, сделало её яснее и тяжелее. Некоторые встречи не уходят — они остаются с тобой, как недописанная книга.
Когда я узнала, что билеты на испанский поезд «Тальго» каждые два часа меняют свою стоимость, я  неприятно  была удивлена и даже хотела отказаться от поездки. Но дети уже купили мне билет, и  вынудили согласиться — значит, так кому-то нужно было!
Я была счастлива.
Современный электропоезд, быстрая дорога в бывшую столицу, впереди — целый день, полный дел. Я даже поймала себя на странном желании — ехать в купе одной. Иногда так устаёшь от людей, от разговоров, от постоянного присутствия кого-то рядом, тогда одиночество кажется роскошью, мечтала смотреть в окно, любоваться природой, а ближе к Алмате красными коврами тюльпанов. Они, как цыганские разноцветные юбки были местами  красными, желтыми и иссиня черными, от этого великолепия появлялось не только восхищение,  гордость и благодарность к Всевышнему, как  к отцу, который заботится о нас и  украшает нашу землю, стараясь жизнь нашу сделать красивой и разнообразной. Неужели Вселенная не может мне помочь, дать возможность наедине насладиться этим великолепием.
До отправления оставалось минут десять, когда в дверь постучали.
И к моему удивлению, в купе вошла Айжан — двоюродная сестра моей приятельницы. Та самая женщина, с которой меньше всего хотелось оказаться в замкнутом пространстве.
Моё настроение , как лампочка угасло.
Несколько раз  мы встречались — на юбилеях, свадьбах. Я не буду лукавить: она была поразительно красива. Высокая, статная, с зелёными глазами и густыми  необыкновенной формой тёмными бровями. Но в этой красоте всегда было что-то холодное, отталкивающее. Она никогда не здоровалась первой, даже когда знакомили.
Приятельница рассказывала о ней с примесью зависти: большой особняк, дорогая мебель, прислуга. Муж — чиновник высокого ранга, человек, которого часто  показывали по телевизору.
Меня удивило, что такая женщина выбрала поезд.
У неё не было финансовых ограничений — это было очевидно.
Айжан вошла, как хозяйка.
На меня она даже не взглянула.
Проводнику, который поспешил следом, она распорядилась:
— Опустите кресло. И принесите чай.
Следом занесли её багаж — большой, тяжёлый. Она потребовала освободить место.
Я спокойно, но жёстко сказала:
— Я тоже оплатила это купе. Свои вещи убирать не буду.
Она вспыхнула и вышла. Через несколько минут вернулась уже с начальником поезда. Проводник стал  суетливо переставлять мои вещи, освобождая пространство.
Меня это задело.
— Не трогайте мои вещи, — сказала я ему.  Я тоже  оплатила  билет, как и эта женщина. — Если бы эта она   попросила по-человечески, я бы уступила.
Началась суета, переговоры, попытки пересадить в другое купе. Но никто не согласился. Проводник вернулся раздражённый, Айжан — холодная и молчаливая, смотрела на меня с усмешкой.
Поезд тронулся.
Я смотрела в окно.
Дома, улицы, деревья — всё ускользало назад, словно жизнь, в которой ещё недавно было место лёгкости.
Мир вдруг стал тусклым.
Как будто всё вокруг зависело от того, с кем ты едешь рядом.
Я старалась не замечать её.
Но через некоторое время она тихо сказала:
— Извините! Помогите, пожалуйста… мне нехорошо.
Я обернулась.
Передо мной была уже не та холодная красавица. Голос её стал мягче, взгляд — растерянным.
— Голова кружится… Я впервые еду одна…
Мне стало неловко за свою резкость.
— Давайте я позову проводника, включим кондиционер.
— Спасибо, — она улыбнулась.
И в этой улыбке не было ни надменности, ни холода.
Она сама шла на контакт.  Теперь с моей стороны был холод и надменность. Она сделала вид, что не заметила.
 Глава 2
Мы разговорились.
Постепенно лёд растаял.
Она извинилась.
Я — тоже.
Мы сложили постели, сели друг напротив друга. Она достала бутылку виски.
— Хочу забыться… Я устала, — сказала она.
Я никогда не пила крепкие напитки, но в тот вечер сделала глоток.
И с этого началась её исповедь.
Она говорила спокойно, но в этой исповеди слышался плач ее прошлого.
Я поддела ее, такие напитки я не пью, бюджет не позволяет, она усмехнулась — скоро и я пить не буду— выдохнула она. В ней чувствовалось напряжение, как перед бурей. Пусть успокоятся мои завистники, скоро зима я дам возможность, протянуть это удовольствие им, чтобы можно было по телефону обсуждать и ругать меня.
— Мы разводимся, — сказала она.
Я удивилась.
— Я устала быть актрисой. Устала играть счастливую женщину.
Она посмотрела на меня внимательно:
— Я знаю, кто вы. Читала ваши рассказы.
Это было неожиданно.
— Я хотела когда-нибудь поговорить с вами. Но не могла. А сейчас… — она вздохнула. — Сейчас у меня появилась прекрасная возможность,  поделиться с вами, как читатель мне нравится ваш  художественный стиль. После чтения рассказов. Не ищешь чью судьбу вы описали честно без предвзятости.
И вдруг добавила:
— Вы должны написать мою историю.
Я замерла.
— Ради тех, кто ещё не знает, в каком мире живёт.
Ради  тех, кому нужна ваша помощь и вы реально можете оказать.
Как  могу оказать помощь людям с которыми незнакома?
Сейчас  познакомлю! Я расскажу, а  вы можете это сделать. Иначе, когда попадем к Всевышнему я попрошу  наказать вас, за то, что отказались!
И кто эти люди?  Почему  грозят наказанием? Как  я могу помочь оказать помощь и буду наказана, если  ничего не сделаю?
И какая необходимость грозить мне судом Всевышнего?
Я слушала — и внутренне сопротивлялась.
Мне не хотелось принимать на себя этот груз.
Несмотря на мое возмущение, она продолжала говорить,  как заезженная пластинка, не обращая внимания, что я не могу понять, сосредоточиться.
И вдруг начала говорить о своём детстве, я почувствовала, как внутри всё сжимается.
Я тихо сказала:
— Не надо подробностей…
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Если ты не напишешь… — произнесла она тихо, — значит, всё это было зря.
После возвращения домой я рассказала об этой встрече мужу.
Он внимательно выслушал и сказал:
— Ты должна написать.
Я уверен, что никто не сможет это сделать, как ты. Эта встреча неслучайная, тебе дали задание.

Глава 2
Как я осталась наедине со своей бедой
Я долго не решалась вспоминать её слова.
Но они возвращались — в тишине, во сне, в случайных мыслях.
Это было не просто воспоминание.
Это было чувство, что тебе доверили чужую боль. Особенно задела фраза: ты могла бы многим несчастным детям помочь, они не могут достучаться до своих глупых мамаш.
Наверное еще то, что муж сказал, ты Должна у тебя получится.
После смерти любимого, все чаще я вспоминала его слова. Это был своего рода наказ и вера, что у меня получится.
Айжан рассказывала о детстве.
О том, как после четвёртого класса её отправили в город к родственникам — «увидеть мир», «стать лучше», «получить шанс». В городе много развлечений:  парки, зоопарк, мороженое. Родственники обещали хорошие подарки, купить красивую одежду.
Она говорила об этом спокойно.
Но за этим спокойствием чувствовалась трещина.
Семья тёти казалась благополучной.
Дом, достаток, порядок.
Но ребёнок чувствует то, что взрослые не замечают. С первых минут, я почувствовала страх перед дядей. У него был нехороший взгляд,  обволакивающий, речь сладковатая.
Айжан говорила:
— Я боялась его. Не могла объяснить — почему. Какое-то неприятное предчувствие появлялось. Просто боялась.
Дядя восхищался красивой племянницей, говорил. Что в доме стало ярче,  и о красоте девочки которая восхищала даже тетю, которая считала, что равных нет ей.
Это был страх без причины.
Тот самый, который потом оказывается причиной всего. Ребенок чувствует то, что не чувствуют взрослые мамы.
Позже я поняла, что в детстве интуиция у детей отчетливей, они чувствуют тоньше, чем взрослые.
Она пыталась отказываться ехать с ним.
Но её не понимали. Они обещали отправить в пионерский лагерь, показать город, горизонты которые она в ауле никогда не увидит.
Её называли неблагодарной.
Говорили, что ей повезло.
Она замолчала.
И в этом молчании было больше, чем в любых словах.
Я не просила продолжать.
И она не рассказывала дальше.
Но я поняла главное:
 иногда ребёнок знает правду раньше взрослых
 но взрослые не слышат...