Адаптация Гл. 03

03.
С призраками ужиться можно, а с соседями подчас труднее.
В аптеке я купил беруши, чтобы не отвлекали посторонние звуки и непривычное клацанье маятника настенных часов. Второй шаг — это не ложиться спать пьяным. На трезвую голову беспокоить не станут, как надеялся я.
Стратегий новой жизни имелось несколько.
Например, можно сдать квартиру в аренду, а самому взять «однушку» где-то в Мустамяэ. На разницу вполне умеренно жить и не работать.
Имелся вариант обустроить из квартиры мини-хостель, как это сделали соседи сверху. Самому поселиться в подвале, там же переоборудовать пространство ещё под два номера, и с первым этажом получилось бы пять номеров под сдачу. Общая кухня, ванная и туалет. Этакая тесная коммуналка, зато можно откладывать, а через год, полтора, ну, может быть, два — купить ещё одну квартиру в спальном районе. Взять кредит под залог недвижимости и купить ещё две квартиры, сдавать в аренду, увеличивать капитал. А жениться на весёлой и доброй — тогда и совместное хозяйство тянуть легче.
Ещё вариант: жить тут самому, работать в две смены, подрабатывать на записях и монтаже и никуда не спешить.
Первый заказ я получил сразу после выхода «Референта» с моим объявлением. Всего один, и потому был в печали. Подключил в дом модемный интернет, чтобы перенастроить визитный сайт под новый город. Разместил объявления на рекламных досках. И, наконец, позвонил сам. Предлагали место санитаром в доме по уходу. Обучение на месте. Совсем рядом с моим новым жилищем и теми мыслимыми городскими стенами, что стояли тут некогда. Центр города. Десять минут непринуждённого шага. Прямо напротив — мэрия. Когда-то давно, территория кладбища Святой Барбары. О том, что дома эти стоят на костях, помнят не многие.
Грайффенхагени Хоолдекоду, на Роозикрантси, ещё недавно имело адрес Лауристини, 2. Серое, могучее здание в неоготическом стиле. В большинстве своём — обиталище для стариков, но нередко попадают в него и люди молодые.
В понедельник меня ждали там в отделе кадров.
Время было, и на выходных я решил заняться детальным исследованием вещей в квартире. Не давал покоя расклацанный выстрелами камин. Вспоминал слова Валика, что черти по трубе шли. Траектория стрельбы не отрицала сей факт. Вот только дымоход явно запечатан много лет назад, а разводить в домах огонь грозит проверкой и штрафом. Я понятия не имел, когда в последний раз тут бывал печник или трубочист.
Позвонил в квартиру напротив. Звоночек у них старомодный, механический — крутишь, будто завод ручку, а внутри диски-бубенцы.
На той стороне зашаркали тапками.
— Hallo. Kes sa oled?
— Эх, это сосед ваш новый. Рядом живём.
За дверью покрутили замки. Щёлкнула цепочка, подозрительный глаз и седая, кучерявая голова.
— Ой, здравствуйте! Вы теперь новый сосед наш? Ну, слава Богу! — оживилась эстонская бабуля. — Как хорошо, что вы молодой и спокойный. Как нам с дедушкой этим не повезло, isand Jumal...
— А почему так? Это дядя мой, — сказал не подумав.
— Как дядя? Ваш дядя? — тон сразу переменился на возмущённый холод.
— Я его двадцать с лишним лет не видел и не знал, — поспешил отмотать признание я.
Ответом был резкий хлопок и новые манипуляции с ключами. Бабулька отгородилась железным занавесом.
Меня можно поздравить — я наследник прежних нерешённых на лестничной площадке проблем, о которых теперь только догадываться.
Табличка гласила, что соседку зовут именем, которое правильно написать по-русски, чтобы произнести верно, совсем невозможно. Потому напишу, как на двери: ;lle Merik;la.
Между нами теперь ступеньки и пропасть.
На выходных занимался уборкой, подметал и прибирал подвальный свой этаж, перелистывал газеты, подборки журналов, книги.
Одна выделялась особенным вниманием к содержимому:
С. Григорьев, М. Емцев. «Скульптор лика земного». Издательство «Мысль», 1977 год. Цена — 37 коп.
Вся в пометках и подчёркиваниях. Дядя штудировал её, брал знания приступами не раз, о чём свидетельствовали многочисленные разрывы и аккуратные склейки страниц после. Конечно, такой интерес вызывал недоумение. Книга резко выделялась по тематике среди сборников киноальманахов и технических трудов для работников кинематографии. Рассказываю я это, конечно, не просто так.
Перед тем как отправиться в Грайффенхагени Хоолдекоду, заскочил в «Карл Фридрих». Разыскал официанта, перед которым имел моральный и денежный долг за два латте и взвинченные нервы. Повезло — как раз его смена.
Извинился, вернул средства и немного сверху за хлопоты. Пожали друг другу руки.
Мужчин в доме по уходу почти не работает. Всего несколько человек на четырёхэтажное здание. Зарплаты тоже невысокие, и работников ещё поискать. Одно достоинство — центр города.
Текучка кадров, зато серьёзных требований к знанию языка мне не выставили. В коллективе рабочий язык русский в основном. Определили в отделение дементных.
Сорок человек, по четыре старика в каждой палате, и свободных мест нет. Сюда очередь, но смерть наведывается в дом почти каждый день. Неудивительно, когда тут доживают свой век.
Работа не из простых. Всё по графику, по механизму. Будет сбой — начнётся коллапс.
Утром по очереди вывести в туалет, поменять памперсы и мокрое бельё. Писаются почти все. Вонь стоит неистребимая, хоть и проветривают регулярно. Потом помочь одеться и посадить за стол. Спешка и суета — иначе не успеть. Кто-то спускается за обеденным станком, поднимает наверх, открывает отделение, которое всегда на замке — а то разбегутся.
Идёт кормёжка. Кто-то не помнит уже как, и приходится насыщать с ложки. Затем отвезти станок вниз, там его подготовят к обеду. После завтрака — рассадка за телевизоры. Каналов показывает всего несколько, а больше никому и не нужно. Не все понимают, что тут делают и на что смотрят. Помывочный час. Обязательно по две палаты за день. Стригут и бреют, если комната мужская. Пока одни санитары моют клиентов, другие вычищают жилище, меняют постельное бельё.
В теории должно быть время на занятия по рукоделию или общему развитию, например чтение свежих газет. Но уровень восприятия тут почти никакой, да и времени-желания у персонала не хватает. Кого уложили после завтрака в постель и не оставили скучать в зале, поднимают снова. Кто не ходит — тому обед прямо в железную кровать. Опять походы на унитаз, слом сопротивления у тех, кто не в курсе, что вообще с ним делают. Иногда силовой — а как иначе, если уговоры не действуют?
Если не водить в туалет, то вообще катастрофа. Насущность дела понимает от силы процентов десять жильцов.
Дальше время обеда. Потом опять телевизор и время ко сну. Так из года в год...
Прошёл ознакомительный, пробный и неоплаченный день.
Скорее, от меня ожидали, что сольюсь, но я вопреки согласился идти в график без всяких пауз на осмысление. Так я получил работу.
Подмениться можно, если знать подход к коллеге. Так что для операторской второй работы место казалось удобным.
Мне предстояло побороть лишь внутреннюю брезгливость, возиться с чужими отходами, идти на компромиссы, но я твердил себе, что миссия благородна.
Я был не во всём прав.
У каждого, кто работает тут, свои причины.
Вечером, за день перед сменой, опять болтался в окрестностях жилья. Понемногу запоминаешь лица. Тут многие встречаются постоянно, а движение организмов по булыжным улицам начинает давать картинку общей системы и законов этой жизни, где правила свои, хоть и во многом разные.
Познакомиться с женщиной, пригласить куда-то и завлечь в финале — не проблема вообще. Главное — не на пустой карман практиковать, иначе фиаско. И потому я не спешил.
А дефицит социального общения тут можно скрасить хоть с кем. Охотников досуже поточить язык тянет в центр. Я уже молчу про музыкантов и творческих попрошаек разной масти, облюбовавших внутренний город — его неотъемлемую часть.
Станислав — парень рослый и, хоть психиатрами натасканный на доброту, внешне похож на бравого и подтянутого солдата. Всегда здоровается, задаёт простые вопросы и уходит со словами: «Увидимся ещё».
Боря — невысокий тугодум, что повторяет один вопрос по нескольку раз, переспрашивает после. Все они верят в Деда Мороза. Борис ждёт Деда Мороза в Локса и просит в подарок сварочные очки — в них не болят глаза на солнце. Станислав вообще никого ни о чём не просит, разве что немного конфет. Живёт где-то на Линиях в Копли. Пацанам лет по сорок. Их тут немало вообще, но в Старом городе — эпизодически, не всегда.
Из всех выделяется городской алкоголик Сёма. Прохиндей высшего класса. Берёт юмором. Подходит, протягивает мне плюшевого медвежонка — одной лапы нет, место затянуто нитью.
— Привет, друг! Помоги на лечение, а…
Народ смеётся, даёт на лечение мишки деньги. За спиной у Сёмы плакат с надписью на английском: «Пожалуйста, помогите! Мне нужны деньги на пиво и водку! Панки никогда не умирают!» И гоним он полицией за откровенность и понукаем, и даже бит несговорчивыми, но всё так же не унывает, бороздит по мостовой, как траулер эстонского пароходства по Финскому заливу, и собирает свой оброк. При этом человек умнейший, хоть и спившийся в конец.
Все они делятся на тех, кто пьёт при возможности и не по малу, и других, кто не допустит этого вообще.
Сёма — добрый. За ним чуть в отдалении идёт нередко стая тех, кто сам спросить денег не может. Хотя бы потому, что не владеет языками. Сёма найдёт разговор с кем угодно. Когда-то, малышом, подворачивал к финнам: «виагра», синие таблетки такие. Нет? Да? Финны возвращались из-за моря нередко специально, чтобы побить Сёму за обман и досаду. Его «виагра» сработать по назначению сил не имела и заводила и без того понурых северных мужиков в ещё большую депрессию. Иногда случалось и так, что после своей осечки они заставляли Сёмку квасить с ними алкоголь. Бухла имелось много, и мальчишка спился раньше срока.
Мы пили в Шнелли-парке. Сёма утверждал, что на самом деле — кореец, и смеялся, пуча свои голубые как небо глаза и теребя золотистые кудри давно не мытых волос. Именно в тот вечер он поведал про странную легенду.
Похолодало. От водоёма тянуло сыростью. Свет фонарей осветил его пластиковый стаканчик.
— Ты это… Как там тебя? Про Олевисте знаешь уже?
— А что с ним?
— Плохо ему. Погиб он давно. Сорвался.
— В смысле? Зачем он так поступил? — я отхлебнул поверх колы без сахара. Домой идти не хотелось. Уютно так сидим, хоть и зябко.
— Мало кто отважился на такую высоту лезть, шпиль достраивать. Нашёлся смельчак. Сказал, что работу исполнит, главное — никто имени чтобы не знал и не восхвалял героя. Ну а наши, как всегда, обманули. Проследили, куда после работы пойдёт, и у окна подслушали, как жена его позвала. В последний день, когда работу выполнил, толпа его по имени кричать стала снизу. Олев занервничал и сорвался. Подло так. Церковь на крови. Но это, знаешь, не всё… Существует ещё история: про семь трупов… — тут Сёма сделал паузу. Потянул многозначительно опустевший стакан. Я заполнил.
— Звучит неприятно, — по спине будто ногтями повели…
— И все они при деле… Город на семи трупах стоит. — Сёма взмахнул содержимое в рот. — За упокой!
— Аминь.
— Там, значит, как… Когда до шпиля доходить стали, мужиков всего семь человек было. Руководил работами монах в красном. Разрешение от магистрата ему выдали, но с условием, что совать нос в личность архитектора не станут. Получается, что из Ватикана специально мастера прислали. Веришь, нет?
— Нет.
— И ладно. Олев уже после той истории появился. А вначале семь работников. Когда кровельные дела окончили почти, их мастер отдал приказ кинуться вниз. Никто колебаться не стал. Как будто все готовы на жертву. Синхронно так — все за раз и без раздумий, представляешь! И внутрь костёла одномоментно. Ну а красный монах просто исчез.
— И зачем так?
— А никто не знал тогда, — Сёма выпучил удивлённо глаза на вновь опустевший стакан.
— А теперь знают? — я восполнил уровень.
— Теперь знают не все.
Безжалостная обожгла его привычную глотку. Сёма замолчал. Я дополнил, опорожнил до дна. Мой собеседник накатил внутрь осадок отравы.
— Семь небес, семь дней творения, семь жизней, семь трупов, семь чакр, семь семян, семь Сём…
— Ты это чего? — я испугался его внезапно изменившегося голоса. Кровельная сталь, жесть, звучала откуда-то изнутри его плотских стен, разносилась тусклым, гортанным эхом. Потухший алтарными свечами взгляд… Я отступил на шаг к водоёму.
— А ещё — семь врат, семь кругов, семь искуплений, семь кровяных замесов с глиной. Там, глубоко под землёй… Ответы там! Объяснять тебе дальше?
Звучало это, как семь угроз, как семь расправ, как семь ударов, как семь залпов…
— Нет! — я хотел бежать, но ноги заледенели от ужаса, что не расправить, не согнуть.
— Ну, — обычным голосом засмеялся переменчивый весельчак и так же легко вернулся в себя, — к чему мы там, Петька? У тебя ещё осталось чего?
— Нет! — я не мог унять страх.
— Ты чего такой? — Сёму переключили. Передо мной сидел всё тот же — душа-рубаха-парень, готовый отдать последнее с себя. — Устал, что ли? Тогда двинули. Я тебе ещё про Олевисте церковь ничего не рассказал.
— Нет! Не надо про Олевисте!
— Да? Ну ладно. Может, в другой раз…
Я обрёл силы сделать шаг, другой, третий… Поспешил восвояси. Сёма  же продолжил баражирование к «бермудскому треугольнику»  трёх известных всем улиц.