Адаптация Гл. 04

04.
Стараюсь произвести впечатление. Веселю санитарок, бодрюсь. С меня взятки-гладки. Новичок. Да и требования иные. Есть чисто женские дела, куда мужика не допустят, есть, где наоборот, нужен мой напор и сила. Я принимаю правила игры. Весь персонал обязан носить форму: бледно-оранжевого цвета робу, но левый рукав синий. Чем-то напоминает украинский или шведский флаги, ну или знамя города Нарвы. Обещали выдать форму через неделю, а пока ходил в чём удобно. Если не связка ключей — символ власти и доступов, — то при таком раскладе можно слиться с жильцами богадельни. Круговорот сухого и зассанного белья в отделении огромный. Надо ли упоминать, что все, кто существует здесь, ходят, сидят, лежат в пожертвованной гуманитарке или другой одежде, попавшей в отделение с очередным несчастным.
Каждое утро и вечер приходит дежурная медсестра: кому укол, иному таблетки, кто отходит на Тот Свет — температуру смерить, пролежни смазать, ну и так, по мелочи.
Я заскочил в палату, где коллега по имени Надя, полностью седая и набожная православная женщина, сопровождала жрицу Гигиеи — полноватую, с аппетитными формами и длинной, шикарной косой каштановых волос. Шагнул непозволительно близко, улыбнулся и громко выдохнул:
— Чем могу?
На лице девушки ужас и паника. Отступила к широкому, наполненному светом окну. Защититься ей разве что шприцем, да и тот остался в саквояже у двери.
Не распознала во мне новенького санитара. Обычная одежда с толку сбила. От молодого психа чего хочешь тут ожидай…
Я глупо улыбнулся, завиноватился. Надя перехватила ситуацию взглядом:
— А, Юля, это Пётр, наш новый работник. Ты что…
— Фух! — выдохнула адреналином девушка. — Испугали! Со стороны не поймёшь, кто тут у вас за кого… - Оценила взглядом.
Браво! Меня приняли за нового жильца!
Так познакомился с Юлей.
Во время перерыва перед рассадкой на ужин — полчаса отдохнуть, присесть, поговорить. Длинная казённая скамья — такие ставят ещё в коридорах поликлиник. Не разляжешься, но спину ослабить можно.
Кто-то закипятил электрический чайник. Нас тут четверо: Надя, Кайди — сухая, угрюмая эстонка, стрижка каре. Ещё располневшая Желанна, голубоглазая девушка лет на пять моложе меня. Взгляд весёлый, лукавый. Как бы между прочим, изучает график дежурств.
— Калинин, это ты, Петя? Надо же, фамилия какая!
— Какая?
— Тут известная. Ходил у нас старичок, завсегдатай. Ему бы самому клиентом быть вскоре. Не родственник ли твой?
Я насторожился. Интуиция потянула струну.
— Фамилия не редкая. Такой фамилией в приличных городах районы называют…
— А как зовут-то его, Надь?
— Э, чего? — женщина отвлеклась наблюдением за чайником. — Кого? Старика того, кто к половине отделения ходил, печенье таскал? Да кто его знает? Калинин и Калинин, а мне какое дело… — коллега устала, коллеги глупые разговоры не нужны.
— Я тут один совсем. Недавно в Эстонию приехал, — славировал я. Голос не дрогнул, не подвёл. Неужели и правда дядя ходил здесь к кому-то? Исключить такого я не мог, но не слишком ли много тогда совпадений?
— Влади-имир Ивановитшъ, — проговорила за Надю молчавшая до сего момента безучастная Кайди. — Странный дедушка. Перестал бывать недавно. Может, умер.
Владимир Иванович Калинин! Хорошо, что я сидел, не стоял. Земля ушла бы из-под ног…
— А как это — почти ко всему отделению ходил? Разве так можно? — я постарался включить наивность и выйти из-под прицела внимания.
— Не запрещено, — пожала плечами Надя, наливая себе чай.
В деревянном шкафчике с расхлябанными дверцами на магнитах у каждого работника тут своя кружка, ложка, сахар и кто что пьёт: пакетики заварной травы, кофе, сухие сливки.
— Не запрещено, но люди к родным ходят. Какой смысл к чужим лезть-то? — настаивала Желанна. — Нормальные так разве делают?
— Нормальные не делают, — втянулась в разговор сухая коллега. — А кто говорит, что нормальный? Возраст-то какой. И потом, он чаще к Анатолию. С тем хоть поговорить из остальных можно.
— Толик, он православный! — одобрительно потянула с общей тарелки печенье Надя. — Вон, кстати, как там тебя, Петя, угощайся! Это к Судолёвой дочка приходила… Ну, угостила тут нас всех. Ты в церковь ходишь?
Так я узнал про Толика, одного из восьми дедков, живущих тут. Мужских палат всего две. В других — женщины. Каждый на своей дистанции по пути к забвению.
Анатолий Воробьёв обитал в шестой. Делил пространство с Витей Запрудным — здоровенным, вечно испуганным верзилой, оправдавшим под старость фамилию. Алексеем Волковым — задумчивым и молчаливым, всегда отвечавшим по делу и, как мне кажется, вполне нормальным для своих лет, если бы только не был так спокоен и не избегал общения с остальными долгие-долгие годы. Четвёртый обитатель — некий Дима Димин, худой, ничего толком не понимающий, но способный ответить на вопрос, хочет ли дойти до туалета или покушать. Ходил он как-то в припрыжку, шаркая при этом шлёпанцами по линолеуму. От помощи — не промазать, на унитаз правильно сесть, уцелеть, не соскользнуть — не отказывался.
На обходе именно Анатолий посмотрел на меня цепким, осмысленным взглядом.
— Вы к кому, молодой человек?
— Я тут теперь работаю. Пришёл посмотреть, всё ли в порядке.
— Зачем вам это нужно, молодой человек? — в голосе чуть ли не осуждение. Все остальные молча смотрели в мою сторону, но без особого соучастия, чтобы узнать мотивы.
— А не знаю пока зачем. Работа близко от дома и деньги нужны. Ещё дело благородное.
Анатолий только хмыкнул.
— Вам что-нибудь сейчас нужно?
— Нет, ничего не нужно, — прокряхтел старикан. Он оправдывал свою фамилию, конечно, не воробьиной проворностью, а небольшим ростом и худобой. Передние зубы растеряны годами, отчего дед шепелявил, как, впрочем, и волнительный здоровяк Витя.
Я закрыл дверь. На каждой палате табличка с именами постояльцев.
Дедок на койке у окна оказался не прост хотя бы тем, что не утратил способности критически воспринимать других людей, посчитал я.
Неужели он и правда знал моего дядю?