Адаптация Гл. 06

06.
Мужские палаты стоят напротив друг друга. Один им сектор. Сегодня тут — моя территория забот. Зависит, как распределят график. Мы действуем сообща. Иначе в Грайффенхагени Хоолдекоду никак.
Быстрее и легче — это когда вдвоём, втроём и сразу. Один поднимает, второй меняет памперс, третий подкатит инвалидное кресло. Но внутренняя, повышенная ответственность за театр рабочих действий лежит именно у того, кому вписали тот сектор в план дня.
Трудится с нами и уборщица. Моет отделение утром и вечером. Иногда вместо неё натирают полы санитары. От ситуации зависит. Бывает, уборщица в чём-то поможет, где-то поддержит, хотя это даже не её дело.
Витя Запрудный — здоровенный, поседевший мужик. Не старый ещё. Тот самый крупный, пугливый верзила под два метра. Навещала только мать, пока не умерла. Попал к нам Витя после крупной драки много лет назад. Никто не помнит, когда. Времена были советские, и законы тоже. Дебоширу отбили голову, мозги, память. Мать узнавал не часто. Когда удавалось — всегда горько плакал. Без возможности осознать ситуацию и своё в ней место, был насторожен и всех боялся. Основная беда — его длинные, изъеденные грибком ногти. Шёл в наступление и драку всякий раз, когда заходило дело их стричь. Если ни орать душевно и не принуждать к цирюльным вопросам, Витя спокоен, а иногда и доверчив. Бывали конфликты, когда он считал, что соседи по палате лезут в его, а не свой шкаф.
Уговорами беду отводят. Меня он смутно вспоминал с прошлого дежурства и приветливо улыбался, принимая за врача.
Поздоровался.
Я протирал пол. Для динамики и настроя — музыка из MP3-проигрывателя. И в этом вот джазе стоит Витя. Раскачивается в такт ритма и движений мокрых косичек мопа. Исподлобья напряжённый взгляд. Ожидает беды. Панические атаки накрывают бедолагу пару раз в день. Веду влажной кистью по полу, развожу влагу и чистоту. Музыка ещё эта: тык-тык, «Take Five», Dave Brubeck.
— Витя, а какой год сейчас? — спросил ни то что в шутку или забавы ради. Но отчего-то стал интересен ответ. Реальность у Вити своя, значит, и время другое?
Мужик испуганно вжал плечи.
— Пятьдесят шестой? — ответ робко, скорее для проверки догадки своей.
Вцепился в эмпатию, как рыбак крючком сечёт серебристое брюхо и разматывает спиннинг.
Что такое? От неуверенных слов его и взгляда накрыло в жар и сразу в холод. А ну-ка, проверить? Искренность Вити, Брубек из динамиков ещё этот…
Остановилось на мгновение всё: только ударных дробь, только паттерн фортепиано, ритм духовых. Всё так чётко, так ясно…
Где-то на полу застыли капли. Швабра застряла на взмахе. Перехватил дыхание комком дзена. Магнитная волна укатала резким валом. Мир чуточку светлей от иного положения солнца? За окном иной градиент. И вокруг… Стены крашены иначе. Только лица всё те же. Я отлип усилием от гипноза. Перевёл взгляд. За стеклом другой город! Лиговский проспект узнаешь в любую эпоху. Там движение, светофоры, люди в плащах и с зонтами. Идёт дождь, и нет зимы, к окну прилип жёлтый кленовый лист. И ни облачка на небе. У меня косятся ноги…
Выскальзывает из рук залипшая швабра. Пальцы упираются в подоконник. «Москвичи», «Победы», старые «Волги». Шашечки на такси. Иная музыка. Радиоточка на стене, транслятор проводной, «Утренняя зорька». Иссяк Брубек, кончился. Кружится голова, еле держусь. Родной город и чужое время.
— Это как? — еле смог выдавить комок вопроса.
— Пятьдесят шестой, как? — уточнил Витя, втянувший в грань своей реальности.
Палка достигла пола, щёлкнул о дощатый настил держатель. Линолеум наносной куда-то пропал вовсе. И швабра теперь старая, конструкция сложная и совсем не та. Тряпка — серая мешковина. Ни за что не отмоешь до бела.
Собрал волю на шаг. Медленный, тягучий, неуклюжий. Плывёт мир вокруг. По коридору другие люди. Знакомых нет. Ключ на связке старый. Уверенно входит в натёртую полость. Лестница, потом гардероб, выход. Никто не обращает внимания.
Лиговка!
Пятьдесят шестой?
Собираю лёгкими дождевую влагу. Попал в минувшее. Что за морок такой?
Остановка почти рядом. Схлопнул двери, брыкнул отработанным октаном ПАЗик-652. Видел я такой в виртуальном музее. Мимо два милиционера в тёмно-синей форме.
— Гражданин, вам плохо?
— А? Нет, спасибо. Мне хорошо. — Шагнул, отступил назад к подъезду, к дому, что похож на психушку. Нырнул назад.
В обратном порядке: гардероб, лестница, коридор этот старый. Краска со стен шелушится, отпадает штукатуркой довоенной. Ключ, замок, отделение.
Много света. Современные лампы. По коридору гуляют без цели.
— Ты куда выбегал? Зачем? — встретила взглядом напарница Таня.
— Так телефон в раздевалке забыл, — выдавил сухим комком фразу.
В палате, в дверях всё так же теснится, вжимаясь в косяк, Витя. По центру — ведро и капитулированный моп на полу.
— Там, пятьдесят шестой? — уточнил он.
— Пятьдесят шестой. А ты, Витя, ленинградский, что ли?
— Выборгская сторона! — оживился. Просиял, ткнул себе с гордостью мощным кулаком в грудь. — Вот и я думаю всё, что случилось??? Вроде мой город, а порой всё по-другому, и люди такие злые… Как будто в будущее плохое попал, — расслабился мужик, почувствовал, что не один тут он...
Сумасшествие — это неспособность передать другим собственную картинку мира.
Лиговский проспект, 44. Ленинградский областной психоневрологический диспансер: «Внимание! Будьте осторожны! Возможно обрушение элементов фасада здания и штукатурного слоя. Могут оставаться не обезвреженные бомбы».
Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко…