Адаптация Гл. 08

08.
Ясновидение – бремя тяжкое и неполезное. Особенно, если не понимаешь, как управлять, что делать и можно ли того избежать.
Дома ещё подушкой накрыться, а тут как? В психушке этой добровольной? На работе, я имею ввиду…
В санитарах становишься циником, часто грубым, иногда надменным. Раскрываешься с такой стороны, о которой себя и не подозревал. Тут власть над беззащитными людьми. Растерявшие здоровье и память, зависят от обстоятельств, и жаловаться некуда. Механизма апелляции нет, да многим из них теперь и невдомёк. И потом, злят санитаров несговорчивостью и сопротивлением добру. Стараемся клиента одеть, причесать, а в ответ кулаки и драка.
Раньше – скрипачом в консерватории, а теперь – длиннорукий, обоссанный демон, отрицающий памперс.
Или ввалится кто-то в нашу комнату по недогляду, да начнёт, как начальник, читать медицинские дела, а то и лезть в личную посуду, чайник с кипятком дёргать… Объяснять долго, не всегда даже возможно. Потому для бедняги исход зависит от настроения санитара и его базовых ценностей. Я совсем не ангел. Только узнал себя, когда примерил этот золотистый мундир с голубым рукавом. Оранжево-синий – это он лишь до первой стирки.
Многое зависит от твоего состояния внутри. Если весело – любую ситуацию можно обернуть в шутку, в добрый прикол, если мрак в сердце – начнёшь травить ядом всех вокруг. Чувство безнаказанности и дозволенности. По совести и чести поступает всегда лишь твой внутренний хороший человек.
Есть тут и любимчики. Для кого-то бабулька может быть предметом никчёмным – толкни в шею, да матерни, дело простое, легче тебе будет… Но иной – уважительно и по имени с отчеством. Хоть и забудет она, хоть и не всегда это поймёт. Но даже у таких, у жильцов некоторых, врождённое будто воспитание въелось из прошлого и никуда не ушло. Памяти нет, а манеры великого интеллигента. Благородную кровь снотворным не разбавить. Вот тогда возникает почтение к возрасту и прошлому. Они же недавно почти среди нас жили, в автобусах по одному с тобой маршруту катались, тележку в магазине волокли рядом с нами, по улицам шли навстречу… И с такими труднее всего. С теми, кого упрекнуть не в чем и кого нельзя толкать в спину.
Ещё есть родственники. Они – заложники обстоятельств. Доброжелательны почти всегда. Может, и догадываются о чём, но жизнь прижала, выхода им нет. Дома за больным смотреть некому, одного не оставишь – спалит.
Социальный наш дом – такая обманка, успокоение для ума, но сердце иное чувствует...
В присутствии близких меняются коварные санитары. Теперь – сама доброжелательность и образцовый уход. Откровенно злых, вообще-то, мало.
В Грайффенхагене персоналу еда не положена. Потому скорее сведётся всё к банальному объеданию и переделу гостинцев, оставленных в тумбочках взрослыми детьми и близкими.
Полезет туда, опять же, далеко не каждый. Почти всегда, то удел соседей по палате, таких же несчастных. Человек меняется с годами. Справедливости тут не ищи.
– Что ты цацкаешься с ними, с падалью такой? В них человеческого уже нет, демоны вместо души, – это мне однажды так коллега.
Ничего не сказал. Тяжело ответить. Мне работать ещё, и, может, права она в чём-то...
Да и что – коллега? Она всегда поможет. Человек не однозначен: в глазах добро и зло, всё вместе. С какой стороны только посмотреть.
В больнице и домах по уходу ценишь свою жизнь, здоровье и рассудок. Ценишь, пока можешь.
Социальный – и по обособленным правилам эксперимент. Поставлен обычными людьми, а контроль от иных сил: мораль и совесть, алчность и цинизм – лишь наши инструменты.
Человеческое начальство не заметит, пока кто-нибудь, к примеру, из окна не увильнёт. А такое невозможно. Они всегда закрыты. Свежий воздух – вытяжкой, узкими створками. В отделении – невыветриваемый, въедливый в чистую одежду запах стариковской мочи. Если хуже с ним бороться – станет только мощней.
Тут принюхались уже все.
В коллективе только свои. Но кто-то сделает иначе. Кто хороший – не обидит, а кого стоит беречься старикам – они его чувствуют. Не все, разумеется. Деменция у каждого своя.
На душе труднее, когда по имени-отчеству, когда в ответ смотрят с доверием и хорошего ждут. Ещё могут взять за руку, увидеть в тебе своего отца или сына…
Вот тогда долбанёт вспышка: вдруг картинка из прошлого, как с Витей. Ты понимаешь, кем человек при жизни был, видишь его ясно. При жизни, а не в нынешнем существе.
– Простите, а вы не знаете, где тут выход? – Ольга Аркадьевна целый день бесцельно гуляла по коридору, стараясь найти открытую дверь. – Тут автобусы ходят? Должен быть отсюда выход?
Я взял за руку и отвёл до нужной палаты, помог лечь в постель. Кем Ольга Аркадьевна была раньше? Шибануло вспышкой. Это картинки, когда в них всё – вербально-невербально, ментально-полументально, как выведет. Всё изнутри.
Вот сидит молодая женщина за колбами – лаборатория, тусклый вольфрамовый советский свет. Мешает растворы, фиксирует результат. Не легко распознать в ней забывчивую старушенцию нынешних дней. Рядом тетрадь наблюдений – обложка из цветного картона, перо, чернила, карандаш. О чём молчат эти вещи?
Другой случай.
– Мальчик, ты из какого класса? – спросила с сильным акцентом бабушка Пильви.
Всегда игнорировал её этот вопрос, а в один раз ответил. Настроение потому что было.
– Из девятого «б», – пошутил и незамедлительно получил по заслугам: стоим в школьном коридоре. Препод эстонского языка, а позади – бюст Ленина, доска с объявлениями ещё. Учительница молода, но глядит со строгим укором. – Давай быстрее, скоро звонок.
Растворился морок. Больничный наш коридор. Помогаю бывшей учительнице дойти до места. В день такого рода сдвиг – один, редко два. Пожалуешься – и самого в психушке закроют.
Во вторник сидел так с Володей Брагиным. Тот весело крутил баранку старого грузовика по грунтовке. Мчим куда-то со всей автоколонной. Впереди у него – получки день. Двадцать рублей на книжку отложит. Мужик не старый, выпить после работы не прочь. И вот, недоумённо тут. В ночной пижаме. Вертит головой его старая версия. Руками с изумлением водит:
– Где это я? Куда заехали? Томаты где?
Покинешь место – и зальёт его одиночеством. Когда оставляет разум – пространство наполнит пустота безрассудства.
С Толиком Воробьёвым было иначе, но об этом – чуть потом.
Видения просто идеальны. От настоящего не отличишь. Это и есть само прошлое: реальность, только не твоя. Вписанная зачем-то в созерцание от другого человека.
Вот и война. Группа разведчиков по сырым улочкам немецкого, исполненного заваленным классицизмом городка. Указатели направлений, таблички названий, предупреждение о бомбах свежим мелом. Отставать нельзя, потому что вдруг страшно остаться мне тут одному, посреди войны и без защиты. Мужики внимательны, сгруппированы на неожиданность.
Наткнулись!
Пулемётная точка впереди. Мёртвые окна второго этажа. Матюшин, Николай Степанович, резко ухватил за ворот набухшую влагой телогрейку бойца, опрокинул назад. Поволок вспять с линии смерти, в проём осиротевшего дома. Совсем рядом со мной поскребли кирпич чужие пули.
– Шайсе! – обиженно крикнули от пулемётного гнезда.
Рабочий мой день – двенадцать часов. Из них – минут десять прошлой войны, в этот раз. Нормально так?
Отряд их малый, на пределе возможностей и сил. Узнать в грубом командире, истёртом его суровыми годами, злом мужике с небритой щетиной и помятой каской нашего Николая как раз не тяжело. Постарел, а не изменился: по коридору тут – перебежками. Посмотрит за угол – и сразу голову назад, в безопасность. Ни с кем не разговаривает почти. Другие смеялись, мол странный дедок. А он просто с войны не воротился. А может, вернулся опять на войну…
Часы у него дорогие сердцу. Забывает одеть и потому чаще они в тумбочке. Не ходят давно, но вечерами ищет их с тревогой: а вдруг украли, не углядел.
В ночную смену захожу проведать – никто ли с кровати не слетел, к чужому по ошибке не залез. Николай Степанович не спит. На полную луну смотрит, потом переводит взгляд внутрь – в блиндаж. Я жмусь к холодной стенке, ощупываю паклю между брёвен. Однополчане игнорируют меня, будто и нет. И старшина только автомат на плече подтянул, прижал ППШ и к ним:
– Как так-то, братцы? Почему Вишневского не вытянули?
Все молчат. Я лишь сглатываю ком.
Пришли его проведать боевые друзья – в палату эту, в блиндаж их фронтовой. Никто больше не видит грязную усталую разведку с передка, а Николай Степанович видит и мне позволяет.
Вот к чему мне эти их узелки? Зачем?
Аста Майдрат – чемпионка ЭССР в забеге на длинные дистанции и озорные повороты. Фиксирована к креслу-каталке. Отпускать нельзя. Не говорит, но улыбается всем вокруг.
Душа – это разум. Нет разума – и нет души. Человек без души – кто? Спортивное, худое и морщинистое тело продолжает жить, когда погиб мозг. Кто там внутри? Правда ли – демон?
Пищу только из ложечки на рефлексах, и питьё тоже. Не контактная совсем. Где-то остановилась в сосновом бору, прижалась к дереву с другим спортсменом в забеге. Она тут молодая ещё и всё впереди. Не узнать.
А мне-то зачем видеть такое – чужие радиоволны ловить? Работать нужно, а не пялиться в ментальные слепки чужого прошлого. Всякий раз – сердце в галоп, пульс не удержать. Перестраивается мозг. Потом трудно.
И уходить некуда. Работа удобна к дому и благородна по многим аспектам, если человеком себя держать. А чтобы не всегда становиться зверем – нужно воспитывать, дрессировать прежде себя. Вызов судьбы – это когда вот так.
А сейчас я просто взял больничный. Сказал, что простудился и слёг. На улицу теперь – риск. Увидеть с работы могут вполне. Мне бы отдохнуть с недельку, может, отпустит. Надежда без всяких причин. Но, ежели не торкнет на работе, получишь своё прямо дома…
Хоть в петлю лезь, или по окнам пали…